Эгида

      Солнце стояло уже высоко, когда Драко наконец открыл глаза. Он лежал на диване в гостиной, накрытый пледом, который сам накинул на Гермиону ночью, а под утро перетянул на себя. В доме было тихо, но откуда-то доносился запах еды. Он сел, провёл рукой по спутанным волосам. Футболка Брэндона сбилась набок, штаны были коротковаты даже для того, чтобы просто сидеть. Он чувствовал себя нелепо. Но — впервые за долгое время — выспавшимся. На кухне что-то шипело на сковороде. Драко встал и пошёл на запах. Гермиона стояла у плиты в лёгком домашнем платье, волосы собраны в небрежный пучок. Она переворачивала бекон, одновременно помешивая что-то в кастрюле. Услышав шаги, обернулась. — Проснулся? Я уж думала, ты до вечера проспишь. — Который час? — голос после сна звучал хрипло. — Около двенадцатого. Садись, сейчас будет готово. Она открыла окно, и в кухню ворвался солёный ветер с океана. Драко вдохнул полной грудью. Ему показалось, что этот запах — единственное, что здесь было настоящим. Всё остальное казалось нереальным: этот дом, этот завтрак, она — с лопаткой в руке и лёгкой улыбкой на губах. Она поставила перед ним тарелку. Полный английский завтрак — яйца пашот, хрустящий бекон, тосты с маслом, помидоры, грибы. — Ты это всё сама приготовила? — А ты сомневался? Драко не ответил. Взял вилку. Он ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Не от еды — от тишины. От того, что она сидела напротив и не задавала вопросов. — После завтрака нужно продолжить, — сказал он. — Знаю, — ответила она. — Но сначала — привести себя в порядок.

***

      Мыться пришлось по очереди. Гермиона снова оставила для него одежду Брэндона — чистую футболку и штаны. Когда Драко вышел из душа и увидел себя в зеркале, его лицо дёрнулось в гримасе. — Она мне маловата, — сказал он, когда Гермиона зашла в гостиную. — Кто? — Одежда. Брэндон ниже меня, а одежда его. Ты не замечала? — Замечала, — спокойно ответила она. — Но выбора нет. Твоя собственная осталась в отеле. — Я могу сходить за ней. — Можешь. Но сначала поешь. Он вздохнул, дёрнул воротник футболки, который сидел на полсантиметра выше, чем следовало, и махнул рукой. Сел за стол. В этот момент зазвонил телефон Гермионы. Она взглянула на экран. — Селестия. — Да, дорогая? — голос подруги был веселым и чуть запыхавшимся. — Привет, ты когда? — Сегодня вечером, — перебила её Селестия. — Я сейчас занята, у меня свидание. Тот парень из Сан-Франциско прилетел! Мы встречаемся в кафе, потом, наверное, ещё куда-нибудь. Я забегу к вам попозже, ладно? — Ладно, — вздохнула Гермиона. — Вы там без меня не скучайте! Селестия отключилась. — Вечером, — сказала Гермиона, убирая телефон. — У неё свидание. — Неудивительно, — сухо заметил Драко.

***

      Они разложили пергаменты. Час. Два. Три. Гермиона вчитывалась в древние руны, иногда комментировала вслух, иногда спорила с Драко. Он не уступал легко, но иногда признавал её правоту — сухо, сквозь зубы, но признавал. Примерно через четыре часа Драко отодвинул стул. — Всё, Грейнджер. Хватит. Гермиона подняла глаза. — Нам нужно отдохнуть, — сказал он. — Прогуляемся по набережной. Она не стала спорить. Она и сама чувствовала, что глаза слипаются, а мысли путаются. — Дай мне пять минут переодеться. Она вышла и вернулась в белом лёгком платье, которое не надевала уже несколько месяцев. Драко посмотрел на неё, промолчал, но почему-то вдруг стало трудно смотреть в сторону океана. На набережной было людно. Шумно. Пахло солью и жареными миндальными орехами. Драко шёл рядом, засунув руки в карманы штанов, которые ему были коротковаты, но он делал вид, что так и задумано. — Ты любишь океан? — спросила она. — Не знаю, — ответил он честно. — Я редко его видел. В детстве родители возили на Лазурный берег, но это было… показушно. Никто не смотрел на море. Все смотрели друг на друга. — А сейчас? Он промолчал. Потом тихо сказал: — Сейчас — да. Они прошли дальше. Волны набегали на песок с мерным, бесконечным шумом, и Гермиона поймала себя на мысли, что этот звук — единственное, что не меняется здесь годами. Ветром, людьми, постройками — всё можно изменить. А океан остаётся. — Знаешь, — сказала она, глядя на горизонт, — я каждый день смотрю на него и каждый раз думаю об одном и том же. — О чём? — спросил Драко. — О том, сколько всего он скрывает. Корабли, которые затонули сотни лет назад. Города, которые ушли под воду. Тайны, которые никто никогда не узнает. Мы стоим на берегу и видим только верхушку. А там, внизу — целый мир. Тёмный, холодный, неизведанный. Драко молчал, глядя туда же, куда и она. — Иногда мне кажется, — продолжила она тише, — что наша жизнь похожа на океан. Мы видим только то, что на поверхности. А всё главное — глубоко внутри. И никто туда не заглядывает. — Ты боишься глубины? — спросил он. — Нет, — ответила она после паузы. — Я боюсь того, что можно там найти. Он не ответил. Только посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, будто сам пытался разглядеть то, что она прятала на дне. Они пошли дальше. И вдруг Драко остановился. Кашлянул. Сначала тихо, потом сильнее, с надрывом, от которого у Гермионы всё оборвалось внутри. Он согнулся, прикрывая рот ладонью, и когда убрал руку — на пальцах была кровь. Яркая, алая, нестерпимо живая на фоне бледной кожи. — Идём в дом, — сказала она не терпящим возражения тоном. — Сейчас же. — Грейнджер, это ничего… — Я сказала — идём. Она взяла его за руку и потащила обратно. В доме усадила на диван, принесла воды, наложила ладонь на лоб — проверить, нет ли жара. Очередной разряд, но едва ощутимый. Он не сопротивлялся. Смотрел, как она суетилась вокруг него, поправляла плед, подсовывала подушку — и всё это с выражением лица, которое Драко видел у неё только один раз: когда она готовилась к экзаменам в Хогвартсе и никто не смел ей мешать. — Грейнджер, ты меня задушишь своей заботой, — сказал он, пытаясь придать голосу привычную сухость. Получилось не очень. Голос сорвался, и в конце фразы прозвучала хриплая нота, которой он не хотел. — Не задушу, — отрезала она. — Помог бы. — Гермиона приподняла его обмякшую голову, добавив еще одну подушку. — Я лежу. Это и есть помощь. Она остановилась, уперев руки в бока, и посмотрела на него сверху вниз — это выглядело почти комично. — Ты бледный как мел. У тебя была кровь. Ты… — Я знаю, что у меня было, — грубо перебил он. — Я это уже семь лет вижу. Она замолчала. Сжала губы. И вдруг в её глазах мелькнуло что-то такое, от чего он на секунду забыл, как дышать. — Рядом с тобой я стал меньше думать об отведённом мне сроке, — сказал он. Тишина. Слово за слово вылетело. Непрошенное, необдуманное, вырвавшееся из того места, которое он привык держать под замком. Он сам не понял, как это произошло — может, от потери крови, может, от её близости, от того, что она смотрела на него так, будто он был не просто проблемой, которую нужно решить. Он замолчал. И только когда она не ответила — просто стояла и смотрела на него широко раскрытыми глазами, — до него дошло, что он сказал это вслух. Драко почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он, Малфой, который никогда не краснел даже в самых идиотских ситуациях, сейчас чувствовал, как щиплет щёки, и молился, чтобы в полумраке гостиной она этого не заметила. Он отвернулся к окну, сделал вид, что разглядывает что-то на улице, хотя за окном была только вечерняя темнота и далёкие огни города. — Забудь, Грейнджер. — сказал он глухо. — Я болен. У меня температура. — У тебя нет температуры, — тихо ответила Гермиона. — Значит, я просто идиот. Она не подтвердила и не опровергла. Только подошла ближе и поправила край пледа, который сполз с его плеча. Молча. Не глядя в глаза. Но её пальцы задержались на его плече на секунду дольше, чем требовалось. Драко не шевелился. Он боялся, что если пошевелится, то скажет что-нибудь ещё. В этот момент зазвонил телефон. Гермиона взглянула на экран — работа. Помощница. — Мисс Грейнджер, — голос в трубке звучал напряжённо, — у нас проблема. Клиенты из Майами перенесли встречу на сегодня, они уже в городе, и если мы не проведём совещание сейчас, контракт сорвётся. Я понимаю, что поздно, но… — Во сколько? — спросила Гермиона, прикрывая глаза. — Через час. Я знаю, что вы не планировали… — Перенесите, — сказала она. На том конце повисла пауза. — Простите? — Перенесите совещание. Скажите клиентам, что я заболела. Или что у меня случилось что-то срочное. Неважно. Но сегодня я не смогу. — Мисс Грейнджер, это очень важные клиенты. Если мы не проведём встречу сейчас, они могут уйти к конкурентам… — Я сказала — перенесите, — повторила она спокойно, но в голосе появились стальные нотки, которые помощница знала. Лучше не перечить. — Хорошо. Я поняла. Гермиона положила трубку. И только тогда осознала, что сделала. Впервые за семь лет. Она никогда не переносила совещания, никогда не опаздывала, никогда не позволяла себе сказать «нет» работе. Ни разу. Даже когда была больна, даже когда почти не спала. А сейчас сказала. Даже не подумав. Потому что он лежал на диване бледный, с красными пятнами на пальцах, и смотреть на это было невыносимо. И потому что — если быть честной с собой — она не хотела его оставлять. Не сейчас. Не после того, как он кашлял кровью. Она сама от себя не ожидала. Драко приоткрыл один глаз. — Ты перенесла совещание? — Не твоё дело, — ответила она, не оборачиваясь. — Твоё дело — моё здоровье, — произнёс он с лёгкой усмешкой в голосе. — Моё дело — твоя работа. Какая предусмотрительная. — Заткнись, Малфой, — сказала она беззлобно. — Не учи меня хорошим манерам, Грейнджер. У тебя всё равно не получится. Она фыркнула, но ничего не ответила. Отвернулась к плите, делая вид, что проверяет, не остыл ли чайник, хотя чайник был холодным уже несколько часов. Она просто не хотела, чтобы он видел её лицо. Потому что если бы он увидел — заметил бы, что она улыбается.

***

      Ближе к вечеру Драко пришёл в себя. Бледность никуда не делась, но дыхание выровнялось, и дрожь в пальцах утихла. Гермиона заставила его съесть ещё тост и выпить чай, и только после этого позволила снова взяться за свитки. Они разложили пергаменты на журнальном столике. Гермиона включила телевизор на низкую громкость — просто чтобы в комнате не было полной тишины. На экране шёл какой-то старый фильм, она не сразу узнала его. — «Криминальное чтиво», — сказала она, когда до неё дошло. — Люблю эту картину. Драко мельком глянул на экран, потом снова уставился в свиток. — Маггловская? — Да. Он ничего не ответил. Не сказал ни колкости, ни насмешки. Просто молча перевернул пергамент и продолжил читать. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось — то ли от неловкости, то ли от странного, непривычного ощущения, что он не обязан реагировать на всё, что она говорит. — Ты не будешь шутить про маггловское кино? — спросила она тихо. — А ты хочешь, чтобы я шутил? — Он поднял на неё глаза. Усталые, серьёзные. Без тени сарказма. — Нет, — ответила она после паузы. — Наверное, нет. Он кивнул и вернулся к чтению. Она смотрела на него несколько секунд, потом тоже отвела взгляд. В комнате было тихо, только голоса с экрана говорили о чём-то своём, и океан за окном шумел, как всегда. Они работали молча. Иногда перебрасывались короткими фразами — «посмотри здесь», «это не совпадает с тем свитком». Спокойно. Сосредоточенно. Без прежней колкости, но и без той тяжёлой напряжённости, которая была между ними в первый вечер. Гермиона поймала себя на мысли, что это чувство — сидеть рядом с ним, разбирать древние руны, слушать его низкий голос, когда он читает вслух особенно сложные пассажи, — это чувство не казалось ей чужим. Слишком быстро оно стало привычным. Что её пугало больше, чем она готова была признать. Не то, что он мог умереть. Не то, что проклятие могло не поддаться. Не то, что придётся ехать в Британию. А то, что она начинала ждать этих моментов. Когда он рядом. Когда они сидят за одним столом, и его рука иногда касается её руки, когда они тянутся к одному свитку. Когда он смотрит на неё с этим странным выражением — не насмешливым, не ледяным, а каким-то другим, которого она не умела называть. Она боялась, что однажды это станет важнее, чем цель. Что она забудет, зачем всё это началось. Что её желание спасти его превратится во что-то, что не имеет отношения к спасению. Она отогнала эту мысль и уставилась в пергамент. — Здесь… — она запнулась, потому что строчки поплыли перед глазами. Пришлось перечитать заново. — Здесь сказано, что Эгида требует добровольной жертвы. Драко наклонился к ней, вглядываясь в строки. Его плечо коснулось её плеча, и она почувствовала тепло через тонкую ткань рубашки. Заставила себя не отодвигаться. — Какой жертвы? — спросил он. — Не уточняется. — Она провела пальцем по древним рунам, стараясь не обращать внимания на то, как близко его лицо. — «Только тот, кто отдаёт себя, может принять силу». Что-то в этом роде. Повисла тишина. Не та напряжённая, которая была в первый вечер, и не та неловкая, которая случалась после их откровений. А тревожная — как затишье перед бурей. — Это может быть опасно, — сказал Драко. — Это всё опасно, — ответила она, поднимая на него глаза. — Но пока мы не знаем, о чём речь. Может, речь идёт не о жизни и смерти. Может, о чём-то другом. — Например? — Например, о том, что носитель Эгиды должен отказаться от чего-то важного. Или принять то, что отвергал годами. — Она отвела взгляд. — Я не знаю. Но мы должны выяснить, прежде чем что-либо делать. Он кивнул. Не стал спорить. Они вернулись к свиткам. Но Гермиона чувствовала его взгляд на себе ещё несколько минут — тяжёлый, задумчивый, пытающийся прочитать её так же, как она читала древние руны. Она делала вид, что не замечает. И боялась, что когда-нибудь перестанет притворяться.

***

      Около одиннадцати вечера дверь распахнулась с грохотом. — А вот и я! — Селестия стояла на пороге в мятной мини-юбке, которая блестела при каждом движении, и чёрной открытой кофте, оставляющей мало места для воображения. Светлые длинные волосы, растрёпанные и блестящие, падали на плечи, а в руках она держала маленький клатч, из которого торчала соломинка от коктейля. — Одевайтесь, мы идём! — Куда? — не поняла Гермиона, отрываясь от пергамента. Она вдруг осознала, что они с Драко сидят в одной позе уже несколько часов, склонившись над свитками, и у неё затекла шея. — В клуб, в клуб! — Селестия захлопала в ладоши. — Волшебный. Там так круто, вы не представляете. Мой новый парень ждёт нас, он просто чудо, вы должны его увидеть! — Селест, уже поздно… — начала Гермиона, бросив взгляд на часы. — Утром выспитесь! — перебила подруга. — Вы вообще когда в последний раз отдыхали? Давно, я отвечу за тебя. А ты, — она повернулась к Драко, — тем более. Ты вообще никогда не отдыхал. Я права? Драко поднял на неё тяжёлый взгляд. Его лицо было непроницаемым, но в уголке губ что-то дрогнуло. — А где вы познакомились с вашим парнем? — спросил он ровным голосом. — В баре, — гордо ответила Селестия и подмигнула. — Классика. — Убедительно. — Вот и отлично! Значит, ты согласен. — Я ничего не говорил. — Твоё молчание — знак согласия. Герми, собирай его, через пятнадцать минут выхожу. Гермиона выдохнула. — Если ты не хочешь… — Я хочу, — перебил Драко и поднялся с дивана. В его движениях не было обычной сдержанности — скорее, какая-то усталая решимость. — Твоя подруга права. Я никогда не отдыхал. Может, пора начать. Она хотела сказать что-то колкое, но вновь не стала. Потому что он смотрел на неё с таким выражением, будто эта прогулка — в клуб, с ней, посреди ночи — была его личным вызовом самому себе. Драко надел чистую рубашку из вещей Брэндона и закатал рукава, сделав вид, что так и задумано. Селестия ждала их у порога с такси. — Поехали! Клуб оказался в районе, о существовании которого Гермиона даже не подозревала. Снаружи — неприметная дверь между двумя закрытыми магазинами. Внутри — зеркальные стены, цветной свет, пульсирующая музыка, от которой вибрировало в груди, и воздух, пахнущий магией и дымом. — Это место не найти на карте, — крикнула Селестия, перекрикивая музыку. — Сюда только по приглашениям! Я познакомилась с хозяином на прошлой неделе. — Не сомневаюсь, — пробормотал Драко, оглядываясь по сторонам с выражением человека, который ожидал худшего и пока не разочарован. Селестия заказала коктейли. Три штуки — яркие, высокие, украшенные фруктами и маленькими зонтиками. — За знакомство! — провозгласила она, поднимая бокал. — За знакомство, — повторил Драко с лёгкой усмешкой. Гермиона молча чокнулась с ними. Первый бокал ушёл легко. Второй — ещё легче. Языки развязались. Селестия рассказывала о своей новой работе — она помогала в организации магических выставок в Лос-Анджелесе, — и в её рассказах было столько ярких деталей, что даже Драко слушал с непривычным вниманием. — …а этот художник, он вообще чокнутый, представляете, он создаёт скульптуры из времени. Буквально! Замораживает секунды и лепит из них фигуры. Одна его работа стоила столько, что я могла бы купить дом. — И ты купила? — с насмешкой спросил Драко. — Нет, дом я не купила, я приобрела туфли, — гордо ответила Селестия. — Правильное решение. Гермиона рассмеялась. Драко тоже усмехнулся — негромко, будто нехотя, но искренне. Она заметила, что его плечи расслабились, а лицо потеряло ту напряжённую маску, которую он носил последние дни. — Я сейчас приведу своего парня! — крикнула Селестия, вскакивая из-за стола. — Он в другом конце зала, я мигом. Она исчезла в толпе, оставив после себя пустой бокал и телефон на столе. Гермиона оглянулась по сторонам. Селестии не было видно. — Куда она пропала? — спросила она у Драко. Он пожал плечами. — Не знаю. И, честно говоря, неважно. Он допил четвертый коктейль, поставил бокал на стол и протянул ей руку. — Пойдём танцевать. Гермиона посмотрела на его ладонь — тонкие пальцы, заметная голубоватая вена, следы вчерашней крови под ногтями, которые он не до конца отчистил. — Ты умеешь танцевать, Малфой? — Я умею много чего, — ответил он, криво улыбнувшись. — Садись. Она не стала спорить. Встала, взяла его за руку, и они пошли на танцпол — сквозь толпу, сквозь цветные огни, сквозь музыку, которая становилась громче с каждым шагом. Они пошли на танцпол. Музыка сменилась на что-то тягучее, с глубоким басом и медленным ритмом. Цветные огни скользили по лицам, по стенам, по полу, выхватывая из темноты то чью-то улыбку, то блеск браслета на запястье. Драко положил руку ей на талию — лёгко, почти невесомо. Разряд. Гермиона не отодвинулась. Не потому, что не хотела, а потому что в этот момент, под эту музыку, в этом странном клубе, где никто не знал их имён и прошлого, ей не хотелось отодвигаться. Другой рукой он взял её ладонь. Не сжал — просто соединил их пальцы, и это было похоже на вопрос. Она не ответила, но и не отняла руку. Они не прижимались друг к другу. Не смотрели в глаза. Просто двигались в ритме музыки — она делала шаг назад, он — вперёд; она поворачивалась, и его ладонь скользила по её талии. Их руки иногда соприкасались, иногда расходились, и это казалось таким естественным, будто они делали это всю жизнь. Гермиона чувствовала тепло его ладони на своей талии даже через тонкую ткань платья. Чувствовала, как его пальцы чуть сжимаются, когда музыка замедлялась, и как они расслабляются, когда ритм ускорялся. Она говорила себе, что это просто танец. Что нет в этом ничего особенного. Что тысячи людей танцуют так каждый вечер в тысячах клубов по всему миру. Но её тянуло к нему. И она не могла это отрицать. Не потому, что он был красив — хотя это тоже, чёрт возьми, не помогало. А потому, что рядом с ним она забывала, зачем притворяться. Зачем быть сильной. Зачем делать вид, что её не трогает его близость. Она чувствовала его дыхание на своей шее, когда он наклонялся к её уху, чтобы сказать что-то, чего она не слышала из-за музыки. Чувствовала запах его одеколона — смесь дерева и цитрусов, которая, как ей казалось, навсегда впиталась в её память после той ночи, когда он впервые вошёл в её дом. Драко смотрел на неё — в белом платье, с раскрасневшимися щеками, с блестящими глазами, в которых отражались цветные огни клуба. Её кудри растрепались, выбились из того небрежного пучка, в который она их собрала перед выходом, и падали на плечи. Она улыбалась — не ему, а музыке, огням, моменту, но он видел эту улыбку и не мог отвести взгляд. Он не думал о времени. О том, сколько осталось. О том, что будет завтра, через месяц, через год. Он просто смотрел на неё и чувствовал, как сердце бьётся в груди — не потому, что проклятие напоминало о себе, а потому, что она была здесь, рядом, и на секунду ему показалось, что всё остальное не важно. У него была мысль — наклониться, поцеловать её. Провести пальцами по её щеке, убрать выбившуюся прядь, почувствовать, какая она на вкус. Мысль была яркой, почти осязаемой. Она пульсировала где-то на границе между «можно» и «нельзя». Но он отогнал её. Не сейчас. Не так. Не когда она пьяна. Не когда он сам не уверен, что это не действие коктейлей и усталости. Не когда завтра им снова придётся смотреть друг на друга и делать вид, что ничего не было. Они просто танцевали. Рука на талии. Пальцы, переплетённые с её пальцами. Музыка, которая не кончалась. И он знал, что запомнит этот вечер. Даже если ничего не случится. Даже если они никогда не вернутся сюда. Даже если через три года его не станет. Он запомнит, как она улыбалась. Как её платье светилось в темноте. Как она смотрела на него — не как на пациента, не как на проблему, не как на обузу, а просто как на мужчину, с которым ей хорошо. А она запомнила, как его ладонь лежала на её талии. Как он кружил её в медленном танце, будто у них было всё время мира. Как он смеялся — негромко, но искренне — когда она сказала что-то смешное про их школьные годы. И как на секунду ей показалось, что это не сон. Просто танец. Но она знала, что врёт себе.

***

      Они вышли на балкон, потому что в клубе стало душно. Музыка осталась за стеклянной дверью, приглушённая, похожая на далёкий гул океана. Ночной воздух Лос-Анджелеса был тёплым и сладковатым, с примесью бензина и цветов, которые росли в кадках по углам. Драко остановился у перил, засунул руку в карман брюк и достал две сигареты. Тонкие, белые, незнакомые Гермионе. — Откуда? — спросила она, приподняв бровь. — Селестия сунула, — ответил он, протягивая одну ей. — Сказала, что в клубе без этого никуда. Гермиона взяла сигарету, покрутила в пальцах. Она не курила с выпускного, и то тогда это была сигарета, которую ей сунул в руку какой-то незнакомый парень, а она затянулась и закашлялась. Сейчас ей было неловко по-другому. — Ты кашлял кровью несколько часов назад, — сказала она, глядя на него. — И хочешь курить? Драко остановил на ней тяжёлый взгляд. В нём не было ничего от того лёгкого, почти расслабленного выражения, с которым он танцевал с ней минуту назад. Только холодная, непроницаемая твёрдость. — Со своим здоровьем я разберусь сам, Грейнджер, — сказал он так, что это прозвучало как приказ. — Ты здесь для другого. Она хотела возразить, но он уже прикурил — щелчком пальцев, маленькая искра в темноте, — и затянулся. Гермиона сжала губы, но промолчала. Прикурила свою от его, чувствуя, как табак горчит на языке, а дым щиплет глаза. Она оперлась на перила, выгнув спину и потянувшись вверх, разминая мышцы. Короткое платье натянулось на бёдрах, и она не заметила, как взгляд Драко скользнул по её фигуре — быстро, почти украдкой, но в полумраке балкона его глаза сверкнули, словно поймали отражение уличных огней. Он ничего не сказал. Ничего не сделал. Только затянулся сильнее и отвернулся к городу. Гермиона выдохнула дым и заговорила. Сначала тихо, потом увереннее. — В тех свитках, которые нам прислал Снейп, осталось несколько ключевых фрагментов. Я их почти расшифровала. Волдеморт писал о том, что Эгида — это не просто редкий магический феномен. Это, по сути, якорь. Носитель Эгиды может стабилизировать магию, которая выходит из-под контроля. В том числе проклятия, построенные на распаде. Драко слушал, не перебивая. — Твоё проклятие построено на том, что магическое ядро разрушается само собой, изнутри, — продолжила она. — Чистая кровь против него бессильна, потому что проклятие использует саму чистоту как топливо. Чем сильнее магия, чем древнее род, тем быстрее она сгорает. А магглорождённые… у нас нет этой генетической нагрузки. Наша магия — другая. Не наследуемая, а какая-то… первичная. Волдеморт называл это «незапятнанным источником». Она повернулась к нему, опираясь спиной на перила, и посмотрела прямо в глаза. — В свитках сказано, что только носитель Эгиды может остановить распад магического ядра, — сказала она тише. — Не просто магглорождённый. А тот, в ком эта… первичная магия. Незапятнанный источник. Волдеморт называл это так. И я — носитель. Драко молчал. Его лицо было непроницаемым, но она видела, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. — Ты поэтому пришёл ко мне, — продолжила она. — Не потому, что я умна или хорошо читаю руны. А потому, что я — Эгида. — Не только поэтому, — сказал он. — Ты действительно хорошо читаешь руны. Она не сдержала слабую улыбку. — Лестно. Он докурил, затушил сигарету о перила и бросил окурок в пустоту. — И что теперь? — спросил он. — Теперь нам нужно узнать, что именно я должна сделать. В свитках не хватает куска. Того самого, который остался в Британии. Где-то в записях Волдеморта, которые Снейп не смог скопировать, есть описание ритуала. Или формулы. Или ещё чего-то, что объяснит, как именно Эгида может остановить твоё проклятие. — Жертву, — сказал Драко. — Возможно. — Она опустила глаза. — Но я не знаю, какую. Может, магическую силу. Может, годы жизни. Может, что-то другое. Волдеморт любил недомолвки. Драко молчал. Она чувствовала его взгляд на своём лице — тяжёлый, изучающий. — Ты боишься, — сказал он не вопросом. — Я боюсь не того, что придётся жертвовать, — ответила она, поднимая голову. — Я боюсь, что буду готова на это, а потом окажется, что жертва была напрасной. Вдруг ты умрешь. Он не ответил. Только посмотрел на огни города, которые тянулись до самого горизонта, смешиваясь со звёздами. — Мы не поедем в Британию, пока ты не будешь готова, — сказал он наконец. — Но нам нужно узнать, что именно требуется. Без этого мы ничего не решим.

***

      А в доме на берегу океана Брэндон сидел в темноте. Он вернулся на день раньше. Командировка в Сан-Франциско закончилась быстрее, чем он думал, и он решил не ждать завтрашнего утра. Хотел сделать сюрприз — купил белые розы, её любимые, ещё в том городе, в маленькой цветочной лавке рядом с отелем. Продавщица сказала, что они самые свежие, и упаковала их в длинную коробку, перевязанную белой лентой. Он аппарировал на чёрный вход, как делал всегда, когда хотел застать её врасплох. Тихо. Чтобы не спугнуть. Представлял, как она удивится, как улыбнётся, как бросится к нему на шею, и он поднимет её на руки, и они будут стоять посреди кухни, и пахнет розами и ею. Дом был пуст. Сначала он подумал, что она в душе. Или спит. Прислушался — тишина. Только океан за окном, ровный, бесконечный, как всегда. Он прошёл в гостиную. Включил свет — и замер. На журнальном столике лежали чужие вещи. Пергаменты, пожелтевшие от времени, какие-то старые книги в кожаных переплётах, свитки, перевязанные выцветшими лентами. Они были разложены веером, будто кто-то подолгу в них читал, делал пометки, спорил сам с собой. Брэндон не стал их трогать. Он смотрел на этот чужой мир, вторгшийся в его дом, и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он прошёл в спальню. Зачем-то открыл ящик комода — сам не зная, что ищет. Увидел свою пижамную одежду — ту, которую не надевал уже несколько месяцев, потому что она была слишком тёплой для этих летних ночей. Она лежала в стопке постиранного белья, хотя он точно помнил, что убирал её в дальний угол шкафа. Другая — чистая, сложенная — висела на вешалке. Он закрыл ящик. Что-то упало в груди. Не боль. Не обида. Что-то тяжёлое, холодное, похожее на камень, который положили на сердце и забыли убрать. Он не знал, что именно это было. Не хотел знать. Он вернулся в гостиную, сел на диван, положил коробку с розами на колени и выключил свет. В темноте было легче ждать. Темнота не задавала вопросов. Темнота не смотрела на него с укором. Он ждал. Час. Два. Три. Он слышал, как за окном шумит океан. Как где-то вдалеке лает собака. Как пролетает сова, взмахивая крыльями где-то над крышей. Время тянулось медленно, как смола, и он сидел, не двигаясь, сжимая коробку с розами, которые уже начинали увядать. Он ждал долго. И когда наконец услышал за дверью шаги — не один, а двое, — он почему-то не удивился.

***

      Ближе к утру дверь распахнулась. Они зашли вместе — весёлые, пьяные, смеющиеся. Гермиона в белом платье, растрёпанная, с румянцем на щеках, который не скрывала даже полутьма прихожей. Драко в его одежде — за ней, на шаг позже, с лёгкой улыбкой на губах, какой Брэндон никогда у него не видел. В коридоре Гермиона споткнулась о собственные ноги. Драко поймал её за локоть, не давая упасть, и они замерли на секунду — слишком близко, слишком естественно, будто это было привычным делом. Она тихо рассмеялась — устало, счастливо, будто весь этот вечер был подарком, которого она не ждала. Драко усмехнулся в ответ, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, живое, не имеющее ничего общего с той ледяной маской, которую он носил в первый день. — Ты как ребёнок, — сказал он. — Ты как старик, — ответила она. Они зашли в гостиную. В гостиной горел свет. На диване сидел Брэндон. Коробка с белыми розами лежала у него на коленях. Лента сползла, и несколько лепестков осыпались на пол, когда он медленно поднял голову. Его лицо было каменным, непроницаемым. Глаза — пустыми. Он смотрел не на Драко. Он смотрел на неё. На Гермиону. В белом платье, которого он никогда не видел. С раскрасневшимися щеками. С волосами, растрёпанными не ветром, а чужими пальцами, как ему показалось. С этой улыбкой, которая ещё не сошла с её лица. Она замерла. Улыбка исчезла, будто её стёрли ластиком. — Брэндон? — Голос дрогнул. — Ты… ты должен был завтра. — Вернулся раньше, — сказал он. Голос был ровным, слишком ровным. — Хотел сделать сюрприз. Он посмотрел на Драко. Тот стоял неподвижно, лицо снова стало непроницаемым, но Брэндон видел — его рука всё ещё была на локте Гермионы. Они не разомкнули рук, когда вошли в комнату. Они даже не заметили этого. — Сюрприз удался, — сказал Брэндон и перевёл взгляд на коробку у себя на коленях. Он взял её, поднял, протянул вперёд — и разжал пальцы. Розы упали. Медленно, будто в замедленной съёмке, они полетели вниз. Коробка стукнулась об пол, белые лепестки разлетелись во все стороны, несколько стеблей покатилось по паркету. Брэндон смотрел на них, не поднимая глаз. Гермиона смотрела на него. Хотела что-то сказать — и не могла. Рот открывался, но звука не было. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. В ушах зашумело, и на секунду ей показалось, что она сейчас упадёт. Драко не двигался. Только рука на её локте сжалась чуть сильнее — предупреждающе или поддерживающе. Она не поняла. Тишина в гостиной стала такой плотной, что можно было порезаться. Брэндон наконец поднял голову. Посмотрел на неё. И сказал тихо, без злости, без крика — спокойно, как будто констатировал погоду за окном: — Я ждал тебя всю ночь, Гермиона. Со своими розами. Со своим дурацким сюрпризом. Думал, ты будешь рада. Он перевёл взгляд на Драко. — А ты был в моей одежде. Драко ничего не ответил. И это было страшнее любых слов.