Эгида

      Розы упали. Несколько лепестков прилетели к ногам Гермионы. Она смотрела на них и не могла пошевелиться.   — Кто ты такой? — спросил Брэндон. — Ты уже знаешь, кто я, — ответил Драко. — Я знаю твоё имя. Я не знаю, что ты делаешь в моём доме. В моей одежде. С моей девушкой в четыре утра. — Брэндон, — Гермиона наконец нашла голос. — Всё не так, как ты думаешь. — А как? — Он повернулся к ней. В его глазах была не злость. Боль. Растерянность. — Объясни мне. Пожалуйста. Я приезжаю, а дома чужие бумаги, твои вещи разбросаны, в стирке моя пижама, которую я не надевал, и какой-то тип в моей одежде с моей девушкой. Объясни. Гермиона снова открыла рот. Закрыла. Слова не шли. Она не могла сказать правду. Не могла рассказать про проклятие, про Эгиду, про то, что Драко скоро умрет. Не могла признаться, что они провели этот вечер в клубе, что она танцевала с ним, что её сердце билось быстрее, когда он положил руку ей на талию. — Он мой старый друг, — выдохнула она. — Из школы. Он болен, Брэндон. Ему нужна помощь. Я помогаю. — Больной? — Брэндон перевёл взгляд на Драко. Тот стоял неподвижно, лицо — каменная маска. — Ты выглядишь не очень больным для человека, который шатается по клубам до утра. Он сразу понял где они были.  — Это был единственный раз, — соврала Гермиона. — Селестия затащила нас. Я не хотела… — Селестия, — повторил Брэндон. — Значит, ты была с Селестией. — Да. И с ним. Мы просто… отдыхали. Ему нужно было отвлечься. Драко дёрнул уголком губ. Гермиона увидела это краем глаза и поняла, что он сейчас сорвётся. — Грейнджер, — сказал он громко. — Прекрати. Сердце пропустило удар. — Мне не нужно, чтобы ты оправдывалась за меня, — продолжил он. — И не нужно выставлять меня жалким больным, которого ты таскаешь по клубам из жалости. — Я не… — Ты именно это делаешь, — перебил он. — Ты врёшь ему в лицо. И себе врёшь. — Малфой, замолчи. Драко повернулся к Брэндону. Не спеша. Смерил его взглядом с головы до ног, будто видел впервые. Потом усмехнулся — той самой малфоевской усмешкой, от которой Гермиону когда-то тошнило, а теперь почему-то бросало в дрожь. — Твоя одежда мне маловата, — сказал он. Голос был низким и ровным, но в нём звенело ледяное презрение. — Как и твой дом. Как и твоя девушка, если уж на то пошло. Брэндон шагнул вперёд. — Что ты сказал? — Ты слышал. — Драко не двинулся с места. Только прищурился, глядя на него сверху вниз. — Ты здесь никто. Не муж, не жених. Просто парень, который боится, что у него уведут игрушку. Но я тебя разочарую: твоя игрушка мне не нужна. Мне нужна её голова. А всё остальное — засунь себе в свой уютный мирок и не мешай взрослым разбираться с делами. Он развернулся и пошёл к двери. — Драко, не уходи, — тихо сказала Гермиона. Он не обернулся. — Ты сама не знаешь, чего хочешь, Грейнджер, — бросил он через плечо и вышел. После того как дверь за Драко закрылась, в гостиной повисла тишина — тяжёлая, как свинец. Гермиона стояла посреди разбросанных роз и смотрела на белую дверь, за которой уже ничего не было слышно. Ни шагов. Ни хлопка входной двери. Только океан за окном — ровный, бесконечный, равнодушный. — Гермиона, — голос Брэндона прозвучал глухо. Он не двигался с места, стоял у дивана, сжимая спинку так, что побелели костяшки. — Что это было? Она не ответила. — Я тебя спрашиваю, — повторил он. — Что это за хренов спектакль? Кто он такой? Что он здесь забыл? И почему он говорит о тебе так, будто ты… — он запнулся, подбирая слово, — будто ты его вещь? — Он не это имел в виду, — тихо сказала Гермиона. — А что он имел в виду? — Брэндон повысил голос. — Что значит «мне нужна её голова»? Ты что, работаешь на него? — Нет. — Тогда что? Она закрыла глаза. В голове шумело — от усталости, от коктейлей, от этого кошмара, который она сама устроила. — Я не могу тебе сказать, Брэндон. Прости. Не могу. — Не можешь или не хочешь? — Не имею права. Он усмехнулся — горько, зло. — Не имеешь права? Ты спишь с этим человеком? — Что? — Гермиона распахнула глаза и посмотрела на него так, будто он ударил её. — Нет! Как ты мог… нет, Брэндон. Нет. — Тогда почему ты защищаешь его? Почему ты таяла, когда он смотрел на тебя? Я видел, Гермиона. Я не слепой. — Я не таяла, — сказала она, но голос дрогнул, и они оба это услышали. — Врёшь, — выдохнул Брэндон. — Опять врёшь. Он отвернулся к окну. За окном уже начинало сереть — приближался рассвет. Один из самых паршивых рассветов в её жизни. — Ты никогда мне не доверяла, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Семь лет. Семь лет я рядом, а ты ни разу не рассказала, что с тобой случилось в той школе. Ни разу. Я ждал. Я думал, что со временем… Думал, что я тебе не безразличен. — Ты мне не безразличен, — сказала она. — Ты — самое лучшее, что со мной случилось… — Тогда откройся мне! — Он резко повернулся. В его глазах была боль — не злость, не обида, а самая настоящая, живая боль. — Скажи мне, что происходит. Кто он. Почему он здесь. Почему ты с ним танцевала. Она замерла. — Откуда ты знаешь про танец? — А ты думала, я не замечу? — горько усмехнулся Брэндон. — Ты надела платье, которое я никогда не видел, значит оно для особых случаев. Твои волосы пахли его одеколоном. Ты улыбалась, Гермиона. Ты улыбалась, как не улыбалась мне уже давно. Она открыла рот, чтобы что-то сказать. Закрыла. — Я не знаю, что сказать, — выдохнула она. — А я знаю, что делать, — ответил Брэндон. — Я ухожу. Он пошёл в спальню, достал сумку, начал кидать в неё вещи. Гермиона стояла в дверях, смотрела, как он собирается — быстро, нервно, не глядя на неё. — Брэндон, пожалуйста… — Что — пожалуйста? — Он бросил в сумку джинсы, свитер, зарядку от телефона. — Пожалуйста, останься и делай вид, что ничего не происходит? Пожалуйста, спи рядом и не спрашивай, почему я смотрю в потолок и не могу уснуть? Пожалуйста, притворяйся, что я всё ещё с тобой? Он закрыл молнию на сумке и впервые за всё время посмотрел ей в глаза. — Я люблю тебя, Гермиона. Но я не могу быть с человеком, который не может быть со мной честным. Он вышел из спальни. Прошёл мимо неё. Его плечо задело её плечо, и она почувствовала, как что-то внутри неё ломается. — Мы не расстаёмся, — сказал он уже из коридора. — Я просто ухожу. Потому что если я останусь, то скажу что-то, чего не смогу забрать. Дверь хлопнула. Гермиона осталась одна. Она стояла в гостиной, среди разбросанных роз, смотрела на пустой диван, на закрытую дверь, на пергаменты, которые так и лежали на столе. Потом опустилась на пол, обхватила колени руками и закрыла лицо. Тишина давила на уши. Она сидела так несколько минут. Потом поднялась, прошла в ванную. Увидела своё отражение в зеркале — растрёпанная, с размазанной тушью, в белом платье, которое ещё пахло клубом и Драко. — Лицемерка, — сказала она себе. — Ты танцевала с ним. Тебе было хорошо. А перед Брэндоном выставляла его жалким больным другом. Ты врала ему в лицо. Танцевала с другим. И теперь он ушёл. И Драко ушёл. Ты одна. Потому что ты идиотка. Она сжала кулак и ударила по зеркалу. Звон разлетелся по плитке. Осколки упали в раковину, на пол, блеснули под светом лампы. Гермиона замерла. На пальцах выступила кровь — яркая, тёплая, живая. Она смотрела на неё, не чувствуя боли. Или боль была, но где-то слишком глубоко, чтобы до неё добраться. Она медленно, механически, достала из шкафчика бинт, обмотала руку. Кое-как. Криво. Кровь проступала сквозь белую ткань, но она не стала перевязывать заново. Она прошла в спальню, упала на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Сколько прошло времени — минута, час, она не знала. За окном серело, а потом посветлело. В дом проникал холодный утренний свет, и он был таким же серым, как у неё на душе. — Завтра, — сказала она в пустоту. — Я подумаю об этом завтра. Она закрыла глаза. За окном шумел океан.

***

      Драко Дверь дома Грейнджер захлопнулась за его спиной. Драко вышел на улицу и остановился посреди дорожки, вдыхая холодный предрассветный воздух. Его трясло. Не от проклятия. От ярости. Он был зол на себя — за то, что сорвался, за то, что вообще сюда приехал. Зол на неё — за то, что она смотрела на него так, будто он был жалким умирающим калекой, которого нужно спасать, а потом танцевала с ним так, будто он был мужчиной. Зол на её парня — за его тупую ревность, за его дешёвые розы, за его право стоять рядом с ней, когда у самого Драко этого права не было и не будет. — Мерзость, — выдохнул он в пустоту. Он уже пошёл вперёд, чувствуя, как гнев пульсирует в висках, когда ощутил чей-то взгляд. Он замер. Вдоль тротуара — ни души. Фонари мигали в предрассветной дымке, где-то вдалеке лаяла собака. Но взгляд был. Тяжёлый, липкий, чужой. Драко резко обернулся. Никого. Он выругался сквозь зубы — не от страха, а от злости на собственную паранойю. Показалось. Наверное, проклятие добивало остатки его нервов вместе с магией. Драко не стал доставать палочку. Она всё равно была почти бесполезна — последние годы даже Люмос давался с трудом, свет выходил тусклым и недолгим, как спичка на ветру. Он просто развернулся и зашагал прочь, чувствуя спиной чужое внимание, но заставляя себя не оглядываться. Малфой достал портключ, который работает на остаточной магии артефакта. Он тускло мерцал в ладони. Драко сжал его, чувствуя, как магия обволакивает тело, скручивает суставы, сжимает грудную клетку.  Телепортация всегда была отвратительна. С проклятием — в десять раз хуже. Его выбросило в номере отеля. Он не удержался на ногах — рухнул на колени, вцепившись пальцами в ворс ковра. Дышать было нечем. Лёгкие горели, будто он надышался огнем, а в груди — острая, пронзительная боль. Будто кто-то ударил ножом под рёбра. Драко замер, прислушиваясь к себе. Боль была сильной, но не смертельной. Порталы всегда оставляли след. Сейчас — особенно. Он заставил себя встать. Ноги дрожали. Руки тряслись. Он дошёл до ванной, опираясь о стены, и включил воду. Холодную. Ледяную. Стянул с себя чужую одежду, которая всё ещё пахла домом Грейнджер и её духами, и встал под струю. Вода текла по лицу, по груди, смывая пот и раздражение. Он простоял так минуту, другую. Потом кашлянул — раз, другой. В третий раз полетели алые капли. — Проклятье, — прошептал он, глядя на кровь. Проклятие не ждало. Оно напоминало о себе каждый раз, когда эмоции зашкаливали. А сегодня их было больше, чем за последние месяцы. Он выключил воду, насухо вытерся полотенцем, натянул шорты и футболку — и рухнул на кровать. В потолке не было ничего интересного, но он смотрел в него, не желая закрывать глаза. Ведь перед глазами стояла она. Как танцевала с ним в клубе. Как её белое платье светилось в темноте. Как она смеялась, когда он сказал что-то колкое про маггловское такси. Как смотрела на него — не как на больного, не как на проблему, а как на мужчину. А потом — как она смотрела на Брэндона. Оправдывалась. Врала. Выставляла его, Драко, жалким другом, которого нужно жалеть. Разряд. Драко вспомнил, как её плечо вспыхнуло голубым под его ладонью. Как она вздрогнула. Как смотрела на него — испуганно, растерянно, но не отстранилась. Не только у него искрило. Он все же закрыл глаза. — Идиот, — сказал он себе. — Ты приехал за помощью. А не крутить роман с чертовой Грейнджер. Он не знал, когда это случилось. Может, в тот момент, когда она открыла дверь в ночнушке и накинутом кардигане. Может, когда она суетилась вокруг него и строго приказывала отдыхать. Может, когда танцевала с ним в клубе, положив голову ему на плечо. Но это случилось. И теперь он не знал, что с этим делать. Он повернулся на бок, уставился в темноту за окном, где вдалеке, на краю города, стоял её дом — с разбитым зеркалом и завядшими розами. Он хотел обратно. Извиниться. Сказать, что не имел права так с ней говорить. Но не мог. Не имел права. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон, полный крови, голубых разрядов и белого платья, которое уплывало в темноту.

***

      Гермиона открыла глаза. С самого пробуждения в голове крутились обрывки разговоров, лица Брэндона и Драко, белые розы на полу, осколки зеркала. Тишина давила, и в этой тишине она вдруг поняла, что не хочет больше оставаться одна. Она села на кровати, посмотрела на свою перевязанную руку. Кровь уже не шла, но повязка была кривой, неаккуратной. Она размотала её, встала, пошла в ванную. Под холодную воду. Смыла остатки вчерашнего клуба, запах чужих духов, пот, запёкшуюся кровь. Потом достала чистый бинт и перевязала руку заново — ровно, аккуратно, как учили когда-то в школе. И только тогда вспомнила про Селестию. Телефон лежал на тумбочке. Гермиона взяла его — несколько пропущенных и сообщение от подруги: «Ты где пропала? Я вернулась в клуб, а вас нет! Вы хоть домой доехали?» Она нажала вызов. Селестия ответила после второго гудка — голос весёлый, чуть виноватый. — Герми! Прости, что оставила вас. Мой парень, ну, тот новый, он, оказывается, в доле этого клуба! Половина ему принадлежит. Представляешь? Мы вышли на воздух, разговорились, а потом… ну, в общем, мы переспали в его машине. Я не специально, просто как-то само. А когда вернулась в клуб — вас уже не было. Вы что, ушли? Гермиона молчала. Селестия вдруг замолчала сама. — Герми? — голос стал осторожнее. — Что случилось? — Всё плохо, — сказала Гермиона. — Приезжай. Пожалуйста. Через сорок минут в дверь постучали. Коротко, нервно. Селестия влетела в дом, запыхавшаяся, в джинсах и растянутом свитере, без макияжа, с растрёпанными светлыми волосами. В руках она держала пакет с пончиками и бутылку шампанского — всё как обычно. Но, увидев гостиную, она замерла. Разбросанные розы. Засохшие лепестки на полу. Осколки зеркала в ванной, которые виднелись в открытую дверь. И Гермиона — бледная, с красными глазами, с перевязанной рукой, сидящая на диване. — Гермиона, что с твоей рукой? — Селестия бросила пакет на стол и подошла к ней. — Что здесь произошло? — Я ударила зеркало, — тихо сказала Гермиона. — Оно разбилось. — Ты ударила зеркало? Зачем? — Потому что я идиотка. Селестия сжала губы, но спорить не стала. Вместо этого она быстро собрала с пола розы — стебли, лепестки, всю эту горькую красоту — и выбросила в мусорное ведро. Потом осколки в ванной, протёрла пол. Поставила чайник, заварила свежий чай, налила две кружки. Села напротив Гермионы. — Рассказывай, — сказала она. — Всё. С самого начала. И не смей ничего утаивать. Гермиона сжала кружку в здоровой руке, чувствуя тепло через керамику. И начала. Про Хогвартс. Про Драко. Про проклятие. Про Эгиду. Про то, что он приехал за помощью, а она не знает, сможет ли его спасти. Про то, что для этого нужно ехать в Британию, а она не готова. Про то, что они танцевали в клубе, и ей было хорошо. Про то, что Брэндон всё понял и ушёл. Про то, что она не знает, что делать, потому что не может быть с одним и не может бросить другого, потому что один умирает, а другой её любит, а она врёт им обоим и себе. Селестия слушала не перебивая. Только её глаза становились всё шире, а брови поднимались всё выше. — Ты влюбилась в него, — сказала она, когда Гермиона закончила. Не вопрос. Утверждение. Гермиона не ответила. — Ты влюбилась в умирающего Малфоя, который называл тебя грязнокровкой в школе, и теперь он твоя единственная надежда на что? На что, Гермиона? — Не знаю, — прошептала Гермиона. Селестия вздохнула, отпила чай. Помолчала. — Ты справишься, — сказала она наконец. — Ты всегда справлялась. Даже когда весь мир был против тебя. Даже когда они сломали твою палочку. Даже когда ты сбежала в никуда без единого галеона в кармане. Ты справишься и сейчас. — Я не знаю как. — Я рядом, — сказала Селестия. — И никуда не денусь. Даже если ты решишь спасать этого твоего бледного Малфоя и поедешь с ним в эту чёртову Британию. Гермиона посмотрела на подругу. В глазах стояли слёзы, но она улыбнулась — первый раз за сегодня.

***

      Драко Ему снилась чёрная вода. Он тонул. Не в океане — нет, океан был светлым, холодным, живым. А эта вода была мёртвой. Тяжёлой, как смола. Она заливалась в лёгкие, в горло, в глаза. Он пытался выплыть, но что-то тянуло его вниз, за ноги, за руки, за душу. Он опускался на дно. И там, в этой черноте, лежала она. Гермиона. Белое платье расплывалось в темноте, волосы парили, как водоросли, глаза были закрыты. Она не двигалась. Не дышала. Драко попытался крикнуть — из горла вырвались только пузыри воздуха. Он потянулся к ней, схватил за руку — и почувствовал, как по его пальцам ударил разряд. Голубой, живой, яркий. Она открыла глаза. — Ты пришёл, — сказала она. — Я всегда прихожу, — ответил он. И проснулся. В отеле было темно. Шторы задёрнуты, ни лучика света. Драко сидел на кровати, прижимая ладонь к груди, и пытался отдышаться. Футболка промокла насквозь, простыни сбились в комок. В горле саднило, во рту был привкус крови, но он не кашлял. — Проклятье, — прошептал он. Уже светло. Прошел тот самый рассвет, который она встретила одна в своём доме. С разбитым зеркалом и завядшими розами. Он встал. Ноги дрожали, но он заставил себя дойти до ванной, плеснул в лицо ледяной воды, посмотрел в зеркало. На него смотрел не Малфой. На него смотрел умирающий. — Так не пойдёт, — сказал он своему отражению. Он натянул чистые джинсы, свою рубашку, куртку. Вышел в коридор, спустился в лифте на первый этаж. Парень на ресепшене — заспанный, с наушником в ухе — поднял на него глаза. — Мне нужно такси, — сказал Драко. — Быстро. Парень кивнул, потыкал в телефон. — Через пять минут будет. — Спасибо. Драко вышел на улицу. Холодный предрассветный воздух обжёг лёгкие, и он закашлялся — сначала тихо, потом сильнее, с надрывом, но на этот раз без крови. Он вытер губы тыльной стороной ладони, заставил себя дышать ровно. Такси подъехало через три минуты. Драко назвал адрес Грейнджер. Всю дорогу смотрел в окно и не видел города — только её лицо под водой.

***

      Он постучал в дверь. Тишина. Шаги. Щелчок замка. Гермиона открыла. На ней был старый свитер, волосы стянуты в небрежный пучок, на одной руке — свежая белая повязка. Бледная, опухшие глаза, следы слёз. Но живая, не как во сне.  Они стояли и смотрели друг на друга. Секунду. Две. Что-то промелькнуло в её глазах. Облегчение? Усталость? Злость? Он не разобрал. — Ты пришёл, — сказала она тихо. — Я всегда прихожу, — ответил он неожиданно для самого себя. Она отступила на шаг. — Заходи. Он вошёл. Дом был чистым — никаких роз, никаких осколков. Только запах чая и чего-то сладкого, и тишина. — Ты убрала, — сказал он, понимая, что говорит глупость. — Селестия. — Гермиона закрыла дверь. — Она заезжала. Она прошла на кухню, поставила чайник. Он остался стоять в гостиной, не зная, куда сесть — на диван, где спал ночью, или в кресло, где она засыпала над свитками. — Драко, что ты здесь делаешь? — спросила она, не оборачиваясь. Он замялся. Слова не шли. — Я… — начал он, и голос сорвался. — Я вчера наговорил лишнего. Про Брэндона. Про тебя. Про этот дом. Я не имел права. — Ты имел право устать, — сказала она. — Имел право сорваться. Мы все срываемся. Она повернулась к нему, опираясь спиной о столешницу. — Брэндон ушёл, — сказала она. — Понимаешь? Он ушёл и не сказал, вернётся ли. Потому что я врала ему. Всё время. Драко молчал. — Не потому, что ты появился, — добавила она. — Я врала ему с самого начала. С первого дня. Про Хогвартс, про школу, про свою жизнь. Про то, почему я не колдую. Про то, что со мной сделали. А я просто… — она запнулась. — Я просто боялась, что он посмотрит на меня иначе. — Не посмотрел бы, — сказал Драко. — Откуда ты знаешь? — Потому что он любил тебя. Настоящую. Не ту, которую ты придумала. Гермиона опустила глаза. — А теперь он ушёл, — сказала она. — И ты ушёл. И я осталась одна. — Я здесь, — сказал Драко. Она подняла на него глаза. — Зачем? Он не знал, как ответить. Не мог сказать правду. Не мог сказать, что ему снилась чёрная вода, что он тонул и видел её на дне. Что проснулся и понял — не выживет, если не увидит её живой. — Я пришёл извиниться, — сказал он. — Вчера я был последним идиотом. Это не повторится. — Ты уже извинился, — тихо сказала она. — Тогда — чтобы продолжить работу. Если ты не против. Она посмотрела на него долго, будто искала что-то в его лице. — Садись, — сказала она наконец. — Чайник вскипел. Драко сел на диван — свой диван, где проспал две ночи. Гермиона заварила чай, поставила перед ним кружку, села напротив в кресло. — Значит, работаем дальше? — спросила она. — Нет, — ответил он. — Сначала давай договоримся: никаких клубов, никакого алкоголя. Только дело. Она кивнула. — И никаких скелетов в шкафу, — добавила она. — Никакой лжи. Только правда. Хотя бы между нами. Он посмотрел на неё. — Хотя бы между нами, — повторил он как клятву. Чай остывал в кружках, за окном яркое солнце, и в этом утреннем свете они сидели друг напротив друга и впервые не знали, что сказать.