Эгида

Глава 11. Первая трещина. Банк Гринготтс. Вечер. Они вошли в хранилище не сразу — момент, когда дверь окончательно отворилась, растянулся, как будто сама магия не спешила впускать их внутрь. До этого было всё, что не оставляло права на ошибку.

***

      В Гринготтс их встретили без слов. Ни приветствия, ни вопроса «чем можем помочь»— только взгляд. Тяжёлый, оценивающий, словно они уже знали, зачем сюда пришёл Малфой, и заранее решили, что им это не нравится. Драко не замедлил шага, не дал Гермионе времени остановиться или передумать. Он просто подошёл к стойке, положил на камень старый серебряный ключ с гербом, и произнёс своё имя так, как его произносили веками — без колебаний, без просьбы. Гоблин взял ключ двумя пальцами, повернул его в свете лампы, затем перевёл взгляд на Драко. Пауза была длиннее, чем нужно. Проверка — не предмета, а человека. — Палочка, — сказал он наконец. Драко протянул руку. Гермиона заметила это почти сразу — едва уловимое напряжение в пальцах, слишком медленное движение, как будто сам жест требовал усилия. Гоблин коснулся древка, и на секунду в воздухе вспыхнул слабый, тусклый отклик магии — недостаточный, чтобы убедить, но достаточный, чтобы не отказать. — Кровь, — добавил гоблин. Перед ним предстала чаша— тёмная, каменная, с едва заметными трещинами, в которых, казалось, застыла чья-то чужая история. Драко не колебался. Он достал тонкий нож — слишком острый для такого простого движения — и провёл лезвием по ладони. Глубже, чем требовалось. Это было видно сразу: кожа разошлась резко, кровь выступила почти мгновенно, густая, тёмная, и закапала в чашу с тихим, почти глухим звуком. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. — Малфой… — она не договорила, но он уже опустил руку ниже, давая крови стекать быстрее, как будто торопился, как будто это было важно — сделать всё до конца, не оставить ни малейшего повода для сомнений. Гоблин наблюдал. Не вмешивался. Только когда крови стало достаточно, он кивнул, и чаша едва заметно дрогнула, принимая её, словно живая. — Следуйте за мной. Спуск был таким же, каким она его помнила — и совершенно другим. Вагонетка рванула вперёд резко, без предупреждения, и мир превратился в поток тьмы, света и холодного ветра. Каменные тоннели мелькали, изгибались, уходили вниз, глубже, чем казалось возможным. Воздух становился тяжелее с каждым поворотом, давил на грудь, заставляя дышать медленнее, глубже. Гермиона сжала палочку — новую, акациевую — и почувствовала, как та откликается, тихо, почти незаметно, но уверенно. Это было странное ощущение: как будто её держат за руку в темноте. Драко сидел напротив. Молчал. Его лицо было бледнее, чем обычно, губы сжаты, взгляд направлен вперёд, но не цеплялся ни за что конкретное. Гермиона видела, как он едва заметно напрягает пальцы правой руки — той самой, которую только что порезал. Кровь уже остановилась, но боль, очевидно, осталась. Они проносились мимо других хранилищ. Некоторые двери были гладкими и закрытыми, с идеальными замками. Другие — треснутыми, с потускневшими рунами, будто их пытались вскрыть. В одном месте Гермиона заметила следы старой магии — выжженные линии на камне, как после неудачного заклинания. Она не спросила. Не сейчас. Вагонетка остановилась резко, почти болезненно. Перед ними возвышалась дверь. Массивная, тёмная, с едва заметными рунами, которые начали светиться, как только Драко сделал шаг вперёд. Свет был холодный, бледный, но в нём чувствовалась сила — древняя, родовая, не имеющая ничего общего с тем, что Гермиона знала по книгам. Гоблин отступил в сторону. — Дальше — только наследник. Драко не оглянулся. Подошёл к двери, поднял руку и на секунду замер, прежде чем коснуться её ладонью. Руна вспыхнула ярче, отозвалась сразу, но этого оказалось недостаточно. Он сжал пальцы, разжал рану, которая ещё не успела затянуться, и кровь снова выступила, стекла по коже, по металлу двери. Гермиона услышала, как он втянул воздух сквозь зубы. Тихо. Почти неслышно. Но она услышала. Дверь открылась медленно. Слишком медленно. Как будто проверяла их ещё раз, прежде чем впустить. Внутри было тише, чем снаружи. Не просто тихо — глухо, будто звук здесь гас сам по себе. Хранилище оказалось больше, чем она ожидала, но не бесконечным. Пространство было организовано строго, почти геометрически: сундуки с золотом, аккуратно расставленные, старые артефакты, которые не выставлялись напоказ, а скорее хранились — как память, как доказательство. Металл, камень, пергаменты. Вещи, пережившие своих владельцев. На стенах висели портреты. Предки Малфоев. Они не говорили. Но смотрели. Гермиона почувствовала этот взгляд почти физически — как лёгкое давление на кожу. Драко прошёл вперёд, не останавливаясь, но на секунду его шаг замедлился. В углу, почти незаметная среди прочего, стояла маленькая метла. Детская. Стертая, но аккуратно сохранённая. Он посмотрел на неё. Всего мгновение. И пошёл дальше. Гермиона не сказала ничего, но запомнила. В центре хранилища стоял постамент. А на нём — шкатулка. Старая. Тёмная. С рунами, которые не светились, а словно дышали. Вокруг неё воздух был плотнее, как перед грозой. Гермиона остановилась. Палочка в её руке откликнулась сразу — тихим, низким гулом, который она почувствовала больше кожей, чем услышала. — Это она, — сказала Гермиона, и её голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала. Драко не стал переспрашивать. Он уже сделал шаг вперёд, доставая нож, когда она резко протянула руку и остановила его. — Нет. Он посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло раздражение — не на неё, а на ситуацию, на необходимость тратить время. — Грейнджер, у нас нет— — Подожди, — сказала она тише, но твёрже. Она подошла ближе к постаменту. Руны стали отчётливее. Знакомые элементы. Но собранные иначе. Переплетённые так, что смысл ускользал, пока не смотришь на них слишком долго. Кровь. Жертва.  Да. Но не только. Она выдохнула медленно, собираясь. И положила ладонь на крышку. На секунду ничего не произошло. А потом защита исчезла. Без треска и сопротивления. Просто… отступила. Шкатулка раскрылась сама. Без звука. Драко замер рядом. — Что ты сделала? — спросил он тихо. Гермиона не ответила. Потому что сама не до конца понимала. Но знала одно — это была не просто магия. Это было узнавание. Внутри шкатулки не было ни золота, ни артефактов, способных ослепить или испугать своей силой. Только бумага — старая, пожелтевшая, местами почти хрупкая, как будто её не просто хранили, а берегли от времени. Несколько писем, перевязанных тонкой тёмной лентой, и свиток — узкий, аккуратно свернутый, лежащий отдельно, словно даже здесь ему отводилось особое место. Под ними — ещё один лист, вырванный из чего-то большего, с текстом, который не сразу поддавался взгляду: буквы были чужими, непривычными, словно написанными не для человеческого чтения. Гермиона протянула руку первой. Пальцы едва заметно дрожали — не от страха, а от того напряжения, которое накапливается, когда слишком долго идёшь к одной точке и наконец до неё доходишь. Она сняла ленту с писем, раскрыла верхнее. Почерк был резким, угловатым, с нажимом, в котором чувствовалась не просто уверенность — требование. Каждая строка словно давила, не оставляя пространства для возражений. Она не читала вслух, но смысл улавливался сразу: приказы, уточнения, намёки на эксперименты, на поиски чего-то, что выходило за пределы обычной магии. Имя Люциуса мелькало часто. Имя Драко — ни разу. Гермиона отложила письма в сторону и взяла свиток. Он был легче, чем ожидалось. Она развернула его осторожно, будто боялась, что текст исчезнет от слишком резкого движения. Строки были плотными, написанными той же рукой, но здесь почерк становился ещё более сосредоточенным, почти одержимым. Это был не приказ. Это была теория. Описание. Попытка зафиксировать то, что, возможно, до конца не понимал даже сам автор. Гермиона читала молча. Драко стоял рядом, не мешая, но его присутствие ощущалось остро — как будто всё, что было написано на этом пергаменте, касалось его напрямую, даже если он ещё не знал, как именно. Её взгляд скользил по строкам, возвращался, цеплялся за отдельные слова. «Распад». «Ядро». «Стабилизация». «Источник». «Координата». А потом — фраза, которая остановила её. Она перечитала её ещё раз. Медленнее. И только потом подняла глаза. — Здесь… — голос сначала не послушался, но она заставила себя говорить ровно. — Здесь сказано, что связующее не создаётся заклинанием. Драко нахмурился. — Тогда чем? Она сделала короткий вдох, словно перед тем, как нырнуть. — Выбором. Он не ответил. Только смотрел. Гермиона перевела взгляд обратно на свиток и прочитала вслух, чётко, чтобы не осталось ни малейшего сомнения в том, что именно там написано: — «Связующее может быть создано только добровольно. Носитель Эгиды и проклятый должны принять связь». Тишина, которая последовала за этим, была другой. Не той, что была в хранилище до этого — глухой и отстранённой. Эта тишина была живой. Напряжённой. Драко не отвёл взгляд. И не задал ни одного вопроса. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, вязкое — не страх, не совсем. Скорее, осознание того, что речь идёт не просто о ритуале. Не о формуле, которую можно выучить и повторить. О выборе, который нельзя будет отменить. Она аккуратно свернула свиток, как будто тем самым могла отложить этот момент. — Тут ещё что-то есть, — сказала она тише, беря тот самый лист, лежавший под свитком. Текст на нём был другим. Не просто старым — чужим. Символы изгибались иначе, складывались в формы, которые не подчинялись привычной логике. Это был не латинский, не руны, не что-либо из того, что она знала. — Ты понимаешь? — спросил Драко. Она покачала головой, не отрывая взгляда. — Нет. Но… — она провела пальцем вдоль строки, не касаясь, — это не просто язык. Это… структура другая. Как будто магия записана иначе. Он нахмурился сильнее. — Про Эгиду? — Скорее всего, — тихо ответила она. — И, возможно, это важнее всего остального. Драко на секунду закрыл глаза, затем коротко кивнул — не ей, а самому себе, как будто принял решение не углубляться сейчас. — Берём всё, что можем унести. Гермиона сложила письма, свиток и лист в саквояж, аккуратно, почти бережно, будто понимала: от этих хрупких листов зависит слишком многое. Они не взяли ничего больше. Когда они вышли из хранилища, дверь за их спинами закрылась с тихим, тяжёлым звуком, словно ставя точку. Воздух в коридоре показался холоднее. Они шли молча. Шаги отдавались эхом, которое возвращалось с запозданием, будто пространство не сразу решало, как на них реагировать. Драко замедлился первым. Едва заметно. Гермиона почувствовала это не по движению, а по тому, как изменилось его дыхание — чуть более поверхностное, чуть более внимательное. Он остановился. Медленно обернулся. Коридор за ними был пуст. Только камень, уходящий в полумрак. — Ты что-то слышал? — спросила Гермиона, уже сжимая палочку. Он не ответил сразу. Смотрел чуть дольше, чем требовалось, как будто пытался поймать то, что исчезло. — Нет, — сказал он наконец. — Или… уже нет. Это было хуже, чем уверенное «да». Они продолжили идти, но теперь Гермиона ощущала это тоже — не звук, не движение, а взгляд. Тот самый, который нельзя доказать, но невозможно игнорировать. Он скользил по спине, заставляя держать плечи напряжёнными, а пальцы — сжимать палочку сильнее. Подъём наверх показался короче. Или просто они перестали замечать дорогу. Когда они вышли из банка, Лондон встретил их серым небом, влажным воздухом и гулом улицы. Люди шли мимо, экипажи проезжали, кто-то смеялся, кто-то спешил — обычный день, в котором не было ничего от того, что они только что пережили. И всё же… Драко остановился почти сразу, как только они отошли от входа. Гермиона проследила за его взглядом. На другой стороне улицы, под тёмной аркой, стояла фигура. Плащ — чёрный, плотный, скрывающий очертания тела. Лицо — в тени. Но взгляд… взгляд был направлен прямо на них. Он не пытался спрятаться. Не отворачивался. Просто стоял и смотрел.  Гермиона почувствовала, как по спине прошёл холод. Драко среагировал первым. Его пальцы сомкнулись на её запястье — крепко, почти резко. — Идём, — сказал он без возможности возразить. Они ускорили шаг. Фигура не двинулась с места. Не последовала. Когда они свернули за угол, скрывшись из поля зрения, Драко отпустил её руку не сразу. Только убедившись, что их больше не видно. — Нас нашли быстрее, чем я думал, — сказал он, глядя вперёд. Гермиона перевела дыхание, всё ещё чувствуя на коже тот самый взгляд. — Он не пытался нас остановить, — сказала она. — Нет. — Он хотел, чтобы мы его увидели. Драко кивнул. — Значит, это только начало.

***

      Огонь в камине в большой гостиной вспыхнул ярче, когда они вышли из зелёного пламени, и на секунду Гермионе показалось, что сам воздух в Мэноре стал плотнее — будто дом почувствовал их возвращение и прислушался. Запах дыма смешивался с влажной прохладой, принесённой с улицы, и с чем-то едва уловимым, старым, почти забытым — запахом камня, дерева и времени. Нарцисса уже была там. Она стояла у камина, слишком прямо, как будто не позволяла себе ни шага вперёд, ни лишнего движения, и только руки, сложенные перед собой, выдавали напряжение: пальцы были сжаты чуть сильнее, чем требовалось, и едва заметно дрожали. Гермиона почувствовала это раньше, чем осознала. Ожидание. Тяжёлое, тянущее, как перед грозой. — Мы нашли, — сказала она тихо, и её голос прозвучал почти неуместно в этой густой тишине. Нарцисса просто кивнула, медленно, будто принимая не новость, а неизбежность, и её взгляд на мгновение задержался на лице Драко — слишком внимательный, слишком глубокий. В этом взгляде было всё: тревога, облегчение, страх и что-то ещё, что Гермиона не смогла сразу назвать. Затем Нарцисса перевела глаза на неё, и в них не было холодности — только сосредоточенность, почти болезненная, как у человека, который понимает, что теперь всё зависит от чужих решений. Драко не стал ничего добавлять. Он стоял рядом, чуть впереди Гермионы, и его плечи были напряжены сильнее, чем прежде — будто вся дорога из Гринготтса не закончилась, а только началась. Он коротко кивнул матери, почти незаметно, и этого оказалось достаточно. Слова сейчас только мешали бы. — Нам нужно посмотреть записи, — сказал он наконец, не повышая голоса, но в этой ровности чувствовалась усталость, которая не уходила, сколько бы он ни пытался держаться. — Я возьму их. Нарцисса снова кивнула. На этот раз быстрее, словно решение уже было принято задолго до этого момента. Она не остановила их, не предложила помощь, не попыталась узнать больше. Только отступила на полшага, освобождая путь. Гермиона почувствовала, как Драко коснулся её запястья — почти случайно, но достаточно, чтобы направить. Он не смотрел на неё, просто повернулся и пошёл к выходу из гостиной, зная, что она пойдёт за ним. И она пошла. Коридоры Мэнора находились в той же приглушённой тишиной, что и утром, но теперь она казалась глубже, тяжелее. Шаги глухо отдавались в камне, и каждый поворот, каждая дверь, каждая тень словно наблюдали за ними. Гермиона шла рядом с ним, чувствуя, как напряжение, накопившееся в Гринготтсе, не отпускает, а только меняет форму. Теперь это была не тревога перед неизвестным, а что-то более личное, более острое — понимание, что они приблизились к ответу, но этот ответ может оказаться хуже вопросов. Драко остановился перед дверью, которую она раньше не видела, и на секунду задержал руку на ручке. Этот короткий момент был почти незаметным, но в нём было сомнение. Не страх — он не позволял себе бояться так явно, — а внутренняя остановка, как перед шагом, который нельзя отменить. Потом он всё же открыл дверь и пропустил её вперёд. Его покои встретили их полумраком. Плотные шторы были задвинуты, и только слабый свет снаружи пробивался сквозь ткань, рисуя на полу и стенах размытые серые полосы. Воздух был тёплым, но не душным — скорее, живым, наполненным запахом пергамента, старых книг и чего-то крепкого, почти древесного. Драко закрыл дверь за их спинами и, не используя магию, подошёл к каминной полке, зажигая свечи одну за другой. Пламя вспыхивало мягко, и свет постепенно заполнял комнату, вытягивая из темноты детали: стол, заваленный бумагами, кресла у камина, полки с книгами, аккуратно сложенные карты, недопитый чай, который, судя по всему, остался там ещё с утра. Гермиона огляделась медленно, не спеша, словно впитывая пространство. Это была его территория — не парадная, не показная, а настоящая. Здесь не было холодной безупречности гостевых комнат, только порядок, в котором угадывалась жизнь. Она подошла к камину и опустилась в кресло, чувствуя, как тепло постепенно снимает напряжение, но не до конца. Драко тем временем положил саквояж на стол и открыл его, доставая свитки и письма. Его движения были точными, но в них чувствовалась усталость — та, которую невозможно скрыть полностью, даже если очень стараться. Он разложил пергаменты, не садясь сразу, словно собирался с мыслями, а затем, наконец, занял место напротив. Они начали работать почти без слов. Гермиона читала, иногда тихо комментируя, переводя, указывая на символы и фразы, которые казались важными. Драко слушал внимательно, задавал короткие вопросы, когда что-то не сходилось, и его голос оставался ровным, но в редких паузах, когда он замолкал чуть дольше обычного, становилось ясно: он думает не только о тексте. Он думает о времени. О том, сколько его осталось. Минуты тянулись медленно, складываясь в час, и напряжение не исчезало — оно только становилось более чётким, оформленным. Наконец Драко резко откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу и громко сказал: — Пауза. Это необходимость. Он встал, не дожидаясь ответа, подошёл к шкафу и достал бутылку огневиски. Два стакана появились на столе следом. Он налил сначала ей, потом себе, и только после этого вернулся на своё место. Гермиона взяла стакан, но не сразу отпила. Тепло от камина и от напитка странным образом не согревало, а наоборот — делало всё вокруг более чётким, почти болезненно ясным. Она посмотрела на него поверх края стекла и вдруг сказала, почти невзначай: — Я видела твою метлу в хранилище. Маленькую. Она стояла в углу. Драко не поднял глаза сразу. Его взгляд остался прикован к янтарной жидкости в стакане, и на секунду показалось, что он вообще не ответит. Но потом он медленно вдохнул и заговорил. — Отец купил её, когда мне было… пять, кажется. Или шесть. — Он чуть сжал пальцы на стекле, будто пытаясь удержать воспоминание. — Он решил, что пора начинать. Не «учиться», нет. Начинать. Гермиона слушала, не перебивая, и он продолжил, уже ровнее, но всё так же сдержанно: — Мы выходили во двор. Он стоял рядом и говорил, как держать равновесие, как подниматься выше, быстрее… всегда быстрее. — он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. — Не было «будь осторожен». Было «не позорь имя». Он сделал глоток, не отрывая взгляда от стола. — Я упал один раз. Сильно. Разбил колено, лицо… кажется, сломал что-то, уже не помню. — Пауза. — Он не помог подняться. Просто сказал, что Малфои не плачут. Гермиона слушала, и внутри что-то перевернулось — не от жалости, а от чего-то более тяжелого. — Мама потом нашла меня, — добавил он уже тише. — И это всё, что имеет значение. Она кивнула, едва заметно, и только после этого сделала глоток. Они вернулись к свиткам, но теперь чтение шло иначе. Слова, которые раньше казались просто сложными, начали приобретать вес. Гермиона провела пальцем по строчке, задержалась, нахмурилась и сказала: — Мы не знаем, что будет дальше. Мы даже не уверены, что правильно понимаем половину из этого. — Она подняла глаза. — Мы не знаем, сработает ли это. — Я знаю, — ответил он. Она посмотрела на него внимательнее. — Что именно? Он выдержал её взгляд, не отводя глаз. — Что это единственный вариант. Она медленно выдохнула, и в этом выдохе было больше, чем просто усталость. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказала она тихо, почти шёпотом, и эти слова прозвучали слишком честно, чтобы их можно было вернуть назад. Он замер. Не резко — почти незаметно, но достаточно, чтобы она это почувствовала. Его взгляд стал глубже, тяжелее, и в нём исчезла вся привычная защита. Пауза затянулась. В комнате было слышно только тихое потрескивание огня. Он сделал шаг к ней, почти неосознанно, и остановился на расстоянии, которое уже нельзя было назвать безопасным. Его пальцы всё ещё крепко сжимали стакан, но он больше не смотрел на него. Только на неё. И в какой-то момент этого стало достаточно. Он наклонился и поцеловал её — резко, без осторожности, без попытки проверить, правильно ли это. В этом поцелуе не было сомнений, только напряжение, накопленное за все эти дни, страх, злость, желание и что-то ещё, что невозможно было назвать одним словом. Он целовал её так, будто боялся, что если остановится, то потеряет этот момент навсегда. Гермиона ответила почти сразу. Её рука легла на его плечо, пальцы сжались, удерживая, возвращая, не давая ему отстраниться. Всё, что было между ними до этого — недосказанность, сомнения, страх — не исчезло, но стало частью этого момента, а не препятствием. И впервые за долгое время ни один из них не пытался это контролировать.

***

      Она не успела понять, кто сделал первый шаг — или его не было вовсе, и они просто одновременно рухнули друг в друга, как будто ждали этого мгновения все последние дни, недели, годы. Его губы вжались в её — жадно, требовательно, без тени той ледяной сдержанности, которую он носил так долго. Он не просил разрешения, не ждал ответа — просто брал, и Гермона отвечала тем же, вцепившись пальцами в его рубашку, притягивая ближе, стискивая так, будто боялась, что он исчезнет. Она помнила, как он отстранялся раньше. Как выстраивал стены. Как смотрел так, что расстояние между ними становилось осязаемым, почти физическим. Сейчас этих стен не было. Он толкнул её назад, прижимая к спинке кресла, и она почувствовала затылком мягкую ткань, а его руки уже скользили по её спине, грубо, нетерпеливо, сминая ткань платья, которое даже не успела снять после возвращения. Он тяжело дышал, и этот звук — рваный, хриплый — был самым честным, что она слышала от него за всё это время. Она скользнула бёдрами вперёд, устраиваясь удобнее, и из его горла вырвался звук — низкий, сдавленный, почти жалобный стон, который она не ожидала услышать. Сквозь ткань она почувствовала тепло. Он укусил её губу — больно, так, чтобы она почувствовала остроту момента. Гермиона царапнула его шею, оставляя след, и на секунду он замер, будто этот маленький укол боли вернул его в реальность. — Ты… — начал он, но она не дала договорить, вжимаясь в него сильнее, ломая остатки дистанции. Он больше не пробовал отстраняться. И когда его ладони легли на её бёдра, сжимая так, что на коже останутся следы, она подумала: «Наконец-то».

Секунда — и они могли бы сорваться. Но не сорвались.

Между ними всё ещё оставалась последняя граница. Не та, которую выстраивают стены, а та, которую выбирают сами. Он не отстранился. Его ладони всё ещё лежали на её бёдрах, пальцы вжимались в ткань, а дыхание было тяжёлым, рваным. Она чувствовала, как бьётся его сердце — или это её сердце билось где-то в горле, она уже не различала. Комната стала слишком тёплой, воздух — слишком плотным, и каждый вдох отдавался в груди чем-то острым, почти болезненным. Она ждала, что он скажет что-то. Что он отодвинется. Что он снова выстроит стену. Но он не сказал ничего. Просто сидел, сжимая её бёдра, и смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую чёрточку. — Драко, — выдохнула она, и её голос прозвучал неуверенно, почти испуганно. — Тише, — ответил он, и это было не приказом — просьбой. Она замолчала. Он медленно провёл рукой вверх по её спине, не торопясь, будто изучая, запоминая. Дошёл до шеи, задержался на затылке, пальцами запутался в её волосах. И снова притянул к себе — не резко, а осторожно, почти невесомо. Она чувствовала его дыхание на своих губах. — Я не знаю, что будет завтра, — сказал он тихо. — Я не знаю, получится ли у нас. Я не знаю, сколько времени у меня осталось. Она сжала пальцы на его плече. — Но я хочу запомнить это, — закончил он. Он помог ей встать. Поправил край её платья, которое сбилось, и сделал это так естественно, будто поправлял его сотни раз. Она поправила его воротник, провела пальцами по следам от своих ногтей на его шее. — Будет заметно. — Хорошо, — ответил он. Она улыбнулась. — Спокойной ночи, Малфой. — Спокойной ночи, Грейнджер. Она вышла. Но на этот раз — не одна. Он вышел следом, проводил её до двери её комнаты. Не поцеловал на прощание — только сжал её руку. И ушёл. А она закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. В груди всё ещё горело, и она не хотела, чтобы это ощущение уходило. Драко вернулся в свои покои. Сел в кресло, взял стакан с огневиски, который они так и не допили, и залпом допил остатки. Поставил стакан на стол. Провёл рукой по лицу. Он не знал, что будет завтра. Не знал, найдут ли ответ. Не знал, хватит ли времени. Но впервые за долгое время проклятие перестало быть единственным. И его это тревожило. Или нет. Он не стал разбираться. Драко лишь усмехнулся своим мыслям, поднялся, потушил свечи и лёг на кровать. Сон пришёл не сразу, но когда пришёл — он был глубже, чем обычно.