Amaranthine

      Так Трандуил и лежал на холодной земле, созерцая далекие звезды. Мерцающие где-то там, в недосягаемой тьме ночного неба, они правда обо всём на свете ведали, как рассказывала в детстве мать? Они правда всегда слышат и всегда отвечают на молитвы, или же им, надменным, вообще никогда не было дела до тех невозможно маленьких созданий где-то внизу, обожествляющих их холодный звездный свет? Быть может, это просто красивые светила, появляющиеся в ночи, но они слепы и бездушны по правде своей? Видела ли хоть одна из бледных звезд Трандуила? Знала ли о том, как предал его отец? Если да, то почему же тогда упорно не отвечала на его молитвы, продолжая хранить тишину, когда он, страдая, умолял о помощи? Почему даже знака не дала, подсказывая, как поступить в этот трудный и тяжелый момент?       В тех раздумьях и уснул молодой принц, а когда проснулся утром от теплых поцелуев солнечных лучей, — стоял уже полдень. Едва осознав это, лениво растянувшийся на еще прохладной земле Трандуил, в ужасе вскочив на ноги, сломя голову помчался обратно, спотыкаясь почти о каждый корень и надеясь всей душою, что прибывший, как обещали, на рассвете Лантир не убьет его за такую оплошность. — Нашлась пропажа! — оставив начищать свой меч, ахнул Борнон, узрев появившегося из-за деревьев растрепанного и раскрасневшегося принца. — А мы-то думали, ты сбежал. Занятые сытным то ли завтраком, то ли обедом Сирион и кто-то еще обернулись, замирая с кусками лембаса во рту, пока остальные двое оттачивали свое мастерство в вялом поединке. Оторопевший Трандуил непременно бы внимательнее присмотрелся к молодым эльфам, с удовольствием угадывая, кто есть кто, как, например, угадал Борнона, чей голос так заботливо подсказала ему еще свежая память, если бы мысли златовласого принца не занимал загадочный Лантир и то страшное, что он с Трандуилом сделает, когда его встретит. — Ты где был? — промычал Сирион, а крошки лембаса так некрасиво посыпались из его рта. — Я уснул, случайно получилось, — сглотнул Трандуил, глупо пялясь на остатки хлеба, зажатые между длинными пальцами медновласого эльфа. Это заметил и Сирион, неверно растолковав взгляд молодого принца, ведь не оттого уставился Трандуил на лембас, что был голоден, а напротив, — он даже не успел еще подумать о еде, просто в голове никак не укладывалась увиденная картина: наслышанный о безжалостности Лантира, почему он лицезреет безделье молодых эльфов? И как те могут так легко усмехаться, наверняка зная что сотворит с Трандуилом Лантир? И где, собственно говоря, сам колдун? Златовласый принц недоуменно хлопал глазами, когда Сирион, поднявшись с места, всучил ему в ладонь кусок лембаса, добро сверкая серыми глазами. — Да, правильно! Подкрепись, чудак, — бросил разглядывающий пристальным взглядом сияющее лезвие Борнон, — запомни вкус пищи! За такое опоздание, кто знает, сможешь ли ты вообще когда-нибудь есть! Молодые эльфы разразились смехом, пока в голове Трандуила уже вырисовывались картины, на которых Лантир то язык ему отрезает, то зубы выбивает. В любом случае, крови на них было предостаточно. И от этого по спине пробежался колючий мороз. — Да не приехал еще Лантир, тебе повезло, — сам не понимая, что ответил на главный немой вопрос оторопевшего Трандуила, сказал Сирион, без насмешки улыбаясь златовласому эльфу, словно ребенку, которого взрослые так легко обвели вокруг пальца. А принцу это вовсе не нравилось. Нахмурившись, Трандуил в который раз почувствовал себя глупо и униженно, ведь он не дитя, а наследник королевства! И никто никогда не позволял себе столь неуважительное поведение по отношению к нему, кроме этих нахалов, которые, если уж так разобраться, стояли вообще-то на его земле, в его королевстве, а вон как языки длинные распустили! — где здесь уважение?! Трандуил, теряя терпение, хотел было высказаться на этот счет, напомнить невеждам, где их место, но вовремя осекся, вспомнив, что вины их в этом-то не было, ведь они же не знали, кто стоял перед ними. И тогда принц лишь грустно вздохнул, сто раз пожалев уже о том, что не назвался истинным именем. — Пойдем, присядешь с нами, — мягко говорил Сирион, — У Гилендила есть вино. — Лучшее во всём лесу! — гордо вскинул подбородок Гилендил, тот самый, который спокойно делил с Сирионом трапезу, когда Трандуил во весь дух летел из чащи. И только, опустившись на сырое бревно, угомонившись после заветных слов Сириона, только после того, как мысли сумели выбросить из своего бурного потока тень великого колдуна, молодой принц позволил себе приглядеться к юным эльфам. Теперь-то он узрел, как красиво играло солнце, запутавшись в огне пляшущих в танце поединка рыжих прядях Таурона. И как ярко сверкали чистым светом, голубые, словно весеннее небо, озорные глаза бесконечно похожих друг на друга, как оказалось, родных братьев Гилендила и Борнона. Во тьме минувшей ночи он представлял черты их лиц столь же острыми, каким был и язык этих двоих, но днём принц не заметил ни единого намека на злобность в их внешности или хотя бы что-то, что могло бы показаться златовласому эльфу неприятным и отталкивающим. Гилендил и Борнон будто излучали всю возможную теплоту и детскую невинность, что делало их обоих до невозможности привлекательными, такими, к которым потянулся бы любой, даже сам эльфийский принц, не знай он о крайне своеобразной манере общения братьев. Она до невозможности раздражала Трандуила, и в такие моменты дико хотелось обоих убить. Иногда молодой принц даже готов был замахнуться на кого-нибудь из них, и останавливало эльфа только осознание, что в схватке его непременно будет ждать поражение. Потому всё, что оставалось Трандуилу — просто молча ненавидеть каждого из братьев, ибо Трандуил понятия не имел, каким образом можно было бы поставить Гилендила с Борноном на место, поскольку прежде таких таких разгогласий у эльфа ни с кем не возникало, как и надобности решать подобные проблемы.       Зато с Эйгасом сложились самые лучшие в каком-то смысле отношения. Вечно хмурый и чем-то недовольный, зачастую скрывая бледное лицо за длинными пшеничными прядями, он напрочь отбивал желание не то, чтобы разговаривать, а даже смотреть на него. Но когда эльф заливался смехом, а делал это Эйгас весьма не часто, губы Трандуила невольно расплывались в улыбке. Глупыми шутками, как Гилендил и Борнон, Эйгас не разбрасывался и разговор поддерживал с очень натянутым желанием и еще менее охотно, если к нему лезли в самый неподходящий момент. На подобие такого, когда Трандуил впервые пришел к молодым эльфам, а Борнон упёрто стягивал Эйгаса с дерева. В такие моменты неразговорчивый эльф становился беспощадным.       Но личность, которая больше всего интересовала Трандуила, в конце концов так и не появилась.       Лантир в тот день не приехал. Как и на следующий.       В итоге прошла неделя без колдуна, а молодые эльфы успели расслабиться во всю: спали и ели, когда хотели, развлекались, как могли. В чаще становилось бесконечно скучно, потому Борнон с Гилендилом не побоялись даже навестить своих домашних, покинув молодых эльфов на целых два дня в тот момент, когда Трандуил не осмеливался даже вздохнуть лишний раз, опасаясь что в любую минуту нагрянет Лантир и снесет ему голову за подобное своеволье. Таурон часто уходил куда-то в лес, и там однажды умудрился отсеять свой излюбленный кинжал, за которым страдал еще целые сутки. Сирион и Эйгас так из чащи ни разу ногой не ступили, предпочитая отлеживаться на деревьях, на чьих ветках соорудили себе более удобный ночлег. В перерывах они травили истории да стихи придумывали, особенно красивые из которых потом записывали на земле корявыми сучками или на пергаменте, чтобы по возвращению, как выразился однажды Сирион, «прочесть их своей возлюбленной». Какой только возлюбленной — Трандуил так и не понял, ведь никто из них ни разу о своей эллет даже не упомянул, в отличии от того самого Кирбана, сопровождавшего принца Зеленолесья по пути к Лантиру. Из этого Трандуил молча для себя сделал вывод, что сердца молодых эльфов оставались свободными, но полными во всю мечтаниями о прекрасной любви. Так, например, Сирион с вдохновением рассказывал, как собирал бы каждое утро водяные лилии и усыпал бы белыми лепестками ложе, дабы его светловласая жена просыпалась в окружении волшебных ароматов вся в белом цвете, нежная, словно дыхание весеннего ветерка. И Эйгас тут же поддерживал мечты Сириона, делясь собственными, в которых каждый вечер его слух бы ласкал нежный голос возлюбленной, поющей песни только для него одного. А Таурону, чья эллет непременно должна была быть темновласой, хватило бы лишь одного заветного «да» в качестве ответа на его предложение руки и сердца. Так Трандуил, как и остальные молодые эльфы, узнали, что тот на самом деле питал неразделенную любовь к некой Альфиэль, красавице из Раздола, повстречавшуюся Таурону несколько зим назад, когда он в принудительном порядке со стороны отца приезжал туда вместе с ним навестить отнюдь не самую любимую тётушку Ильфиринэ. Как жаль, думалось Трандуилу, ведь Таурон, подобно любому бессмертному, влюбившись раз, больше полюбить не сможет, лишь зазря, выходит, отдав свое сердце какой-то глупой, легкомысленной девице, не сумевшей оценить столь ценный дар. И потому, вдоволь наслушавшись грустных вздохов Таурона, Трандуил решил для себя, что любви ему не нужно. Прежде, до всех этих разговоров, златовласый эльф ни о чем таком даже не задумывался. И даже развлекаясь временами со скромняжкой Тинтиэль, ему и в голову не приходило, что можно к ней испытывать чувства глубже, нежели обычный юношеский интерес и невинные заигрывания для потехи собственного самолюбия. И внезапное осознание того, что тем самым он случайно мог овладеть сердцем бедняжки, больно отвесило Трандуилу пощечину. Ведь ни в ней, ни в ее сердце молодой принц не нуждался. Выходит, Трандуил обрек несчастную Тинтиэль на вечные страдания? Или, быть может, она влюбиться пока не успела, и надежда еще есть? Тогда больше встреч не будет. Ни единой. Никогда. А если так случится, что они увидятся, тогда Трандуил даже улыбаться ей не станет. Не покажет интереса. Останется холодным и неприступным, словно и не ведал прежде, кто такая Тинтиэль вообще. В любви невероятно сложно, — так считал Трандуил. Подаришь свое сердце, а оно и не нужным окажется. И как же сделать правильный выбор? Как понять, кому отдавать свою любовь? Вдруг оступишься, как оступился Таурон, и до скончания веков страдать тебе в одиночестве? — Нет уж, лучше без любви, — отвечал Трандуил на вопросы молодых эльфов о даме его мечты, — в мире полно других вещей, которым можно посвятить всего себя. Не к женщинам одним сводится смысл жизни. Но эльфы лишь насмешливо хихикали, не веря ни единому слову златовласого принца.       Прошел месяц с тех пор, а Лантир в чаще так и не появлялся.       Если поначалу молодые эльфы позволяли себе побездельничать, то спустя две недели уже заметно занервничали. Борнон и Гилендил, переживая, уж не случилось ли чего с их таинственным учителем, отправились его искать по всем окрестностям, но вскоре вернулись, как и предполагали другие, не солоно хлебавши. И ничего, кроме как в неведении покорно дожидаться дальше, не оставалось. Пробудившаяся после долгого ничегонеделанья совесть, заставила сперва Сириона и Эйгаса, а потом Таурона и Борнона с Гилендилом в отсутствие Лантира взяться за оружие и кое-как продолжать самостоятельные тренировки друг с другом. Позже присоединился к ним и Трандуил, предпочитавший доселе только наблюдать за происходящими ленивыми и откровенно бессмысленными занятиями молодых эльфов, где один другого ничему научить не мог попросту потому, что сам не владел достаточными знаниями. Потому Сирион уйму времени посвятил на уговоры принца взяться за меч, ибо даже ничего не смыслящий во всей этой боевой суматохе Трандуил, понимал, что все самостоятельные тренировки молодых эльфов не более, чем бесцельное махание руками. С таким же успехом можно было дуть на море в надежде, что оно высохнет. Однако все же Трандуил согласился принять участие в сражениях и даже усердиями убогого как учитель Сириона научился крепко держать меч. Во всяком случае он так часто, как прежде, из рук уже не выпадал. Принцу даже удалось оставить неглубокий порез на щеке Сириона и то, только потому, что Трандуил упал, запутавшись в собственных ногах.       Так прошел еще один месяц.       Близились первые холода. Деревья давно уже стояли безрадостными голыми ветками, а мягкий ковер из разноцветных опавших листьев сменился густым, тёмным болотом, в котором все время тонули сапоги. Приходилось постоянно бегать к лесному ручью, — чистить обувь, и кутаться в эльфийские плащи, чья тонкая ткань мастерски спасала от зимнего холода.       Утомившись от бестолковых поединков, молодые эльфы собирались вернуться домой. Не ведая, что случилось с Лантиром, они предполагали, что тот, быть может, забыл о них каким-то чудом или попросту бросил, найдя себе более важные дела. А Трандуил, в глаза ни разу колдуна не видавший, почти убедил себя, будто бы того и вовсе не существовало. Еще раньше он подумывал, что возможно Лантир на самом деле скрывался за личиной одного из молодых эльфов, и потому долгое время внимательно присматривался к каждому, выискивая в них хоть намёк на великого колдуна. Быть может, не так уж сильно принц и ошибся, приняв Сириона за Лантира? Или Эйгаса? Ведь образ последнего прекрасно подходил под тот, что придумал себе в голове Трандуил: мало разговаривал, почти не улыбался, сражался в поединках лучше всех и на тренировках превращался в требовательного, невозможного и строгого учителя, из-за чего Трандуил терпеть не мог, когда Эйгас доставался ему в пару. Быть может, это очередная хитрая проделка эльфийского колдуна? Хотел испытать? Проверить? Но в чём же смысл? — сколько бы Трандуил не ломал голову — он так и не смог понять мотивы Лантира. Но так продолжалось недолго. Устав бесконечно искать колдуна в любом движении, вздохе и даже в каждом опавшем листке, — быть может, колдун не в эльфа превращался? — Трандуил оставил глупые мысли. «Будь что будет», — решил для себя принц. — Чем займетесь по возвращению домой? — делая очередной глоток из наполовину опустевшей фляги, поинтересовался слегка уже повеселевший Сирион, чуть покачиваясь на земле у ночного костра. — Сделаю предложение Альфиэль, — уверенно сказал Таурон, расплываясь в самонадеянной усмешке. Трандуил потупил взгляд, уже заранее предчувствуя ответ надменной девицы из Раздола. Все они там были такими, а вот наивный Таурон этого не понимал. Он вообще ничего не видел, кроме недалёкой умом владычицы своего сердца, а уж с тех пор, как впервые раскрыл молодым эльфам ее существование — почти не затыкался, донимая всех ахами и вздохами о том, какая же Альфиэль чудесная. — Когда она согласится, мы уедем отсюда куда-нибудь далеко-далеко, где не придется жить на два королевства. Где каждый день она будет просыпаться рядом со мной, а я смогу ее целовать тогда, когда мне захочется. — Ты так уверен, что твоя драгоценная Альфиэль согласится выйти за тебя? — не выдержал Трандуил, тот час ловя вопросительный взгляд Таурона. — Чего? У нее же нет к тебе чувств, на что ты надеешься-то? — Мне очень сложно в этом признаваться, но Итилендил прав, — вздохнул Борнон, на чье очередное жалкое остроумие Трандуил недовольно скривился, закатив глаза, — оставь ее, Таурон, перестань о ней мечтать. Только в самом Зеленолесье полно девчонок, готовых за тобой пойти, куда угодно. А еще если расскажешь, что ты у Лантира обучался — так только и будешь, что отбиваться от них всех грязными тряпками. Зачем тебе какая-то глупышка из Ривенделла? — Осторожнее со словами, а то нос сломаю, — угрожающе рёк Таурон, помрачнев немедленно, на что Борнон отвел взгляд в сторону. Продолжать настаивать на своем, переубеждая несчастного эльфа, смысла тот не видел, мудро замолчав. Таурон влюблён, и Борнон это понимал, хоть и никогда подобного сам не испытывал. Что мог видеть ослепленный эльф сквозь пелену всепоглощающей любви, доказывай ты хоть сто раз обратное? Сам узреет правду, когда обожжется твердым отказом красавицы из Раздола. — А я продолжу обучение в армии Его Величества, — мечтательно сказал Гилендил, весьма вовремя меняя тему, — всему научусь, пополнив ряды войск короля и стану лучшим! — Как Лантир? — хохотнул Борнон, охотно переводя свое внимание на брата. — Я стану еще лучше! — воодушевленно вскинул голову Гилендил, а глаза его ярко заблестели. — И буду сражаться бок о бок с Его Величеством! Слава покроет мое имя и разойдется по всему Средиземью! — А с Его Высочеством тоже хочешь сражаться бок о бок? — насмешливо хмыкнул Борнон, и Трандуил, услышав собственный титул, чуть напрягся. — Едва ли Его Высочество интересуется подобными делами, — усмехнулся в ответ Гилендил, отхлебнув из фляги. Трандуил недоуменно свел брови. — О чём ты? — спросил принц, действительно не понимая, что именно Гилендил имел в виду. — А ты что, Итилендил, не знаешь? — внезапно отозвался Таурон, чьи и без того круглые глаза в удивлении округлились еще больше, теперь напоминая две маленьких рыжих луны, в которых красиво отражались языки пламени. Гилендил, загадочно улыбнувшись чему-то своему, так и не удостоил принца ответом, лишь делая несколько очередных глотков из своей фляги, в которой вино, казалось, никогда не заканчивалось. — Его Высочество постоянно с головой в делах. С утра до вечера всё занят тем, бедный, что предается обильным возлияниям да за девушками бегает. Конечно, с таким распорядком на другое совершенно времени нет. — Ага, — кивнул Гилендил, смачно облизывая губы, — не понимаю, как Орофер мог такое допустить? Принц — это же лицо Зеленолесья, а Трандуил совершенно не воспитан и ничего не смыслит в делах королевства. — Ты знаешь, — вздохнул Таурон, — я слышал, что в Средиземье дела плохи. Тьма расползается. Амдир из Лориэна собирался приехать в Эрин Ласгален, и уж явно не на чай с пирожками к королю. Значит, и вправду что-то плохое назревает. Быть может, даже война. — Это ты сейчас к чему сказал? — вскинул брови Борнон. — К тому, что представьте: если вдруг король падет на поле боя, то кто взойдет на престол? Трандуил! — закатив глаза, пояснил Таурон. — Понимаешь? И тогда на какое-то мгновение, показавшееся сбитому с толку Трандуилу целой вечностью, воцарилось бесконечно неловкое молчание. Златовласый эльф терялся в собственных чувствах, не зная, что и думать, когда впервые в его присутствии вот так откровенно и совершенно не в лучшем свете обсуждали его же самого. — Нет, — протянул Гилендил, чуть поразмыслив, — я люблю и уважаю Орофера и пошел бы за ним в бой хоть на край света, но сын его дурак дураком, даже и не скажешь, что он из королевской семьи. Ему служить я не хочу. — Так вот подумай теперь, во что этот дурень превратит наш лес, — поджал губы Таурон, — посмешищем станем. — Тогда, — весело заулыбался Гилендил, — я уеду отсюда, и буду жить с тобой и Альфиэль. — И бросишь брата, да? — встрял в разговор Борнон, прищурив голубые глаза. — Когда я тебя бросал, олух? — с вызовом бросил Гилендил. — Ты, братец, поедешь со мной, и будем жить мы все вместе, веселой дружной семьей. Еще и Эйгаса прихватим. Не оставлять же его на произвол судьбы. Да, Эйгас? — Лучше я пойду утоплюсь в луже, чем буду смотреть на твою рожу целую вечность, — безрадостно, как и всегда, промычал мрачный Эйгас, так ни разу до вопроса Гилендила не вмешавшийся в беседу. Юные эльфы еще долго смеялись, а вот Трандуила после этого разговора словно водой окатило. Значит, так, получается, о нём думали в Зеленолесье. Как о несмышленыше, шуте, дуралее, который только вином заливается. Трандуил в жизни себе такого представить не мог. Он ни разу ничего подобного о себе даже в слухах, разлетавшихся, как правило, быстрее ветра, не слышал. Такого в Дориате не было, да и здесь лесные эльфы всегда относились к нему с уважением. И то, что узнал о себе Трандуил в чаще Лантира, больно укололо его в сердце. Кажется, отец, все это время устраивая сыну выговоры, на самом деле был прав. Он действительно пытался вразумить непутевого ребенка, втемяшить в его дурную голову, что есть дозволено для эльфийского принца, а что нет. И все эти приказы были не больше, чем попытка открыть глаза принцу на собственный позор, ибо Трандуил и вправду позорился. Все это время только позорился перед целым народом, уперто не видя заботы отца, а лишь только его презирая. Уж кого ему нужно было презирать, — так это самого себя. Глупец, лучше бы он погиб в Дориате. Поникший Трандуил, опустив взгляд на свою флягу, лениво повертел ее в руках. Там внутри еще плескалось душистое вино, однако пить уже совсем расхотелось. — Эй, а что будешь делать ты, Итилендил? — толкнув принца в плечо, поинтересовался Сирион, возвращая Трандуила в суровую, внезапно ставшую нежеланной реальность. — Не знаю, — бесцветно прошептал златовласый эльф, — может быть, тоже уеду прочь. Что он имел в виду — не знал и сам Трандуил. Слова, будто живя отдельной жизнью, вырвались сами. К отцу возвращаться не хотелось. И уезжать тоже было некуда. Единственное, что казалось принцу разумным — это отречься от титула и отказаться от всех прав. Возможно, стать каким-нибудь торгашом или кузнецом, или бродягой не так уж и плохо и позорно, как он себе представлял доселе? Молодые эльфы, конечно, интерпретировали ответ Трандуила каждый по-своему. «С таким-то принцем, это естественно», — сказал Таурон, а остальные лишь посмеялись над тем, как неожиданно планы у всех пятерых оказались одинаковыми — покинуть Зеленолесье. — Почему нам и вправду не уехать вместе? — внезапно серьезно рассуждал Сирион уже ночью, когда последний разведенный огонь в чаще Лантира с треском пускал яркие искры в небо, а те, как ни пытались, все равно не долетали, исчезая где-то в воздухе по пути к звездам. — Это наша последняя ночь, а потом, кто знает, увидимся ли мы еще когда-нибудь. Таурон, растянувшийся на земле у костра, лениво повернул голову с сидящему рядом Сириону, устремляя на эльфа печальный взгляд. — Мне не представить уже без вас своей жизни, — шептал Сирион, заглянув в казавшиеся черными во тьме очи Таурона. — Я не хочу с вами прощаться. Гилендил и Борнон, подбрасывая по очереди сухие веточки в костер, тоже подняли головы. — Мы ведь говорили не взаправду, Сирион, — вздохнул Борнон, — это же просто глупые шутки. Я вернусь домой, к семье, вместе с братом. Как и Таурон, и Эйгас, и Итилендил. И ты тоже, Сирион, ты знаешь это. А дальше…дальше как пойдет. Никто не ведает, какая судьба ему уготована. — Борнон прав, — грустно отозвался Эйгас. — Это были всего лишь ребяческие разговоры. Сирион ничего не ответил, лишь опустив голову, скрывая лицо за медными прядями. — Значит, завтра наши пути разойдутся навсегда, — мрачно заключил Сирион, а Таурон крепко сжал его ладонь своими длинными пальцами. За всю ночь никто больше и словом не обмолвился. Только костер тихонько потрескивал и где-то в ночи изредка раздавался глухой крик совы. Предавшись глубоким мыслям, каждый опечаленный скорым расставанием молодой эльф всё размышлял, как теперь сложится его жизнь. Достойным воином никто не стал, а вот душою к остальным прикипел. Как уйти после этого, когда пусть и не долго, но каждое утро, просыпаясь и засыпая в окружении одних и тех же лиц, дни и ночи проводя вместе, уже успел привязаться к ним? Как оставить эту жизнь и забыть тех, кого уже полюбил? Тех, кто стал верными братьями? Утопая в тоске, молодые эльфы и не заметили, как случайно пересекли грань собственных сладких грёз, проваливаясь в крепкие сны, пока ласковый костер, отдав последнее свое тепло, и сам не уснул следом за эльфами, оставляя по себе лишь тишину и мрачные крики ночных птиц. А на рассвете приехал Лантир.