fragile, don't drop

Everybody in the world knows I'm a little twisted, twisted…

      Почти бессодержательное собрание наконец закончилось, Пожиратели толпились в гостиной. Народу было немерено — оборотни и егери, несмотря на незавидное положение, теперь открыто допускались на территорию поместья. Бойцы обменивались слухами и сплетнями, делились идеями относительно грядущего крупного рейда — самого массового налёта перед намеченной Лордом осадой Хогвартса. Долохов рассеянно крутил в кармане крохотный прозрачный флакон. Подливать собственноручно он не собирался, а беспорядок намечавшегося празднества был только на руку. Шумная компания во главе с Кэрроу и Яксли тянула на себя всё внимание. Оставалось лишь выждать момент и заклясть подходящего исполнителя. Мужчина огляделся — Струпьяр снова заискивал перед Лестрейндж. Она открыто насмехалась над его ликантропией, то и дело отвешивая презрительные шутки, но внимание юнца ей льстило. Он слишком быстро купился на остатки былой красоты. Вряд ли его силы воли достаточно, чтобы сопротивляться Империусу. — Мерзкая псина! — Беллатриса с хохотом ущипнула егеря за щёку, — принеси мне вина. Струпьяр покорно двинул к кухне, как домовой эльф. Пара опустевших комнат перед поворотом в полуподвал, этого должно было хватить. Долохов невербально зачаровал свои ботинки и неслышно направился следом. Вечер продолжался, их отсутствие никто не заметил.       Директор Хогвартса с трудом отвязался от поддатого Сивого. Да, в былые времена их армия выглядела куда приличнее. Бедняга Люциус, их мэнор переживал далеко не самые лучшие дни. Северус углядел неподалёку от камина осунувшегося и ссутулившегося владельца поместья. Разменяв ворох ничего не значивших реплик, он наконец смог осторожно осведомиться о происходящем. — Что было с пленниками? Я слышал, тут произошло настоящее столкновение, — Снейп поднял брови в деликатном удивлении. — Да, возникло недоразумение. Но всё улажено, — Люциус, несмотря на помятый вид, держался отменно. Ни к чему не обязывающие вежливые разговоры были его коньком. Понемногу начинало закипать тихое раздражение. У Долохова рожа в дверь не влезает, а он опять его потерял из виду. Ещё и ковры. В общем шуме расслышать тяжёлые гремящие шаги уже было довольно проблематично, а плотный мягкий материал не оставлял никаких шансов. — Надеюсь, беглецов удалось остановить, — ни единой эмоции на желчном лице. — Не всех, — совсем тихо ответил Малфой. Северус покачал головой, осторожно окинув взглядом просторную гостиную. Странно, он до сих пор не видел Джагсона. Обстановка строжайшей секретности, из-за которой они узнавали о планируемых операциях буквально в последний момент, отдавала чистой паранойей. Оставалось надеяться, что эта потеря была хотя бы боевой. Струпьяр подобострастно поднёс Беллатрисе тяжёлый бокал вина и отставил бутылку на изящный кофейный столик. Она не позволила ему сесть рядом с собой, закинув ногу на софу, и тот покорно опустился на ковёр перед ней. Мальчишку можно было даже пожалеть, столько возвышенного любования, доходящего до лёгкой идиотии, было в его затуманенном взгляде. Глупый, глупый оборотень. Может быть, сегодня он и окажется в её постели — но завтра только в земле. Грудной смех Лестрейндж проехался по ушам. Дело было сделано, все воспоминания о моменте наложения Империуса стёрты. Долохов хмуро курил в кресле у окна. Пожиратели играли в карты, кто-то куда-то ходил, гомон разговоров действовал на расстроенные нервы. Всё надоело. Всё раздражало. Сбивчивый возбуждённый голос главного палача ему совсем не нравился. Мудак уже настроился провести обход сегодня. Ночь будет тяжёлой. — Пошли с нами? — Макнейр почти любовно проверил остроту кинжала кончиком пальца, метнув взгляд поверх лезвия. — Я не в настроении, — фальшиво хмыкнул Антонин. — Тогда я знаю, как тебе помочь, — палач прищурился, — так и так надо по новой допросить девчонку. Думаю, теперь она выложит всё, что знает, едва ты покажешься в её камере, а? Мужчина с силой потушил сигарету, сломав окурок пополам. Он сам пожертвовал своей репутацией. Насильник — гаже клейма не придумаешь. — Не переноси свои травмы на других. — О-о, так ей понравилось? Может, тогда и я… — тот открыто провоцировал, пользуясь возможностью не отвечать за свои слова при всех. — Завали ебло, пока я не отделил его от тела, — по крайней мере открытые угрозы ему всегда давались прекрасно. Урод стушевался и поспешил сменить тему под насмешливый гогот. Пока что остальные позволяли себе куражиться, но стоит им спуститься в подземелья, как расстановка сил сразу поменяется.       Проклятье, единственные возможные в этом месяце переговоры сорвались, даже не начавшись. Снейп через половину гостиной почувствовал глубинную ярость, с которой тот обрушился на Макнейра. И насколько неожиданно прошёлся по живому намёк на то, что он делал с девчонкой. Хорошо, что мало кто осмеливался долго присматриваться к жёсткому лицу, но для знающего взгляда все эмоции были на виду — шпион из Долохова был отвратительный. Не нужно было быть великим детективом, чтобы понять — к жертвам так не относятся. Северус лишь коротко проводил взглядом компанию, ушедшую в сторону подземелий. Первыми на очереди были новые беглые грязнокровки, прибывшие с отрядом егерей этим вечером. Оставалось только выжидать.

*

Долохов резко вышёл из камеры в коридор и по новой закурил. Глядя на работу Макнейра можно было двинуться головой вслед за ним. Хотел же и даже успел пообещать курить меньше, но с этими допросами всё снова по пизде пошло. Как и его жизнь, в принципе. Хуже, чем желание швырнуть пару милосердных Авад бесновавшимся подельникам, был только привычный горячий трепет на самом дне лёгких. Так же жадно отзывавшийся на чужую боль, так же упивавшийся ею. Славные времена былой войны давно прошли. Когда-то он гордился своим соавторством контрзаклятия к Круциатусу, позволившему разговорить не одного ценного пленника, но теперь само слово «дознание» вызывало лишь бессильную ярость. Когда-то успокаивал совесть мыслями о необходимости применить силу, теперь же был отвратителен сам себе. Он ненавидел такие допросы. Не-на-ви-дел. Бессмысленная, бесполезная жестокость — они не добивались необходимой информации, а просто измывались над людьми. Ни один из сегодняшних не знал ничего стратегически важного, да и не мог знать. Так какой смысл во всём этом? Лорд пал в безумие и утянул за собой всё своё воинство. Ещё и это. Власть кружила голову, распаляла чувства — весь мир отходил на второй план, стоило ему занести наколдованный хлыст. Но он не мог позволить себе поддаться, это было неправильно — пленники не заслуживали такого, для них это была лишь очередная невыносимая пытка. Неправильно заставлять других страдать ради собственного мрачного удовольствия. В этом остатки его совести и чести были непоколебимы. Хотя скорее для него это было противоестественно. Уже потом все определения и моральные категории — он был физически неспособен отрешиться, видя даже молчаливое сопротивление подчинённой стороны. Не урод, но уже и не нормальный, лишь самый тактичный садист из всего зоопарка новой армии Лорда. В чём тогда его отличие от остальных, хоть какое-то? Каждый раз, спускаясь в подземелья, он вновь ходил по кругу. Страстное желание чужой боли мгновенно разбивалось о неё же, одного взгляда, полного ненависти и страха было достаточно, чтобы утопиться в презрении к самому себе. Это было хуже ведра ледяной воды на голову. Дразнящие мысли о том, как бы действо ощущалось, если бы было добровольным, посещали его, и не раз. Но поди найди такую… И чтобы полностью доверилась, чтобы взаимно. Ещё более фантастично, чем сам шанс того, что кто-то вообще сможет проникнуться симпатией к его меланхоличной бандитской роже. Проще было вовсе избегать этого подвешенного состояния, несмотря на всю его манящую привлекательность. Долохов затянулся и прислонился к стене, обессиленно прикрыв глаза. Сейчас они пойдут мучить её. И делать это придётся ему. Сама мысль стать для неё ещё одним из палачей была невыносима — будто треснула и окончательно разбилась робкая надежда на что-то лучшее в жизни. Помочь нельзя, добить. Весёлая компания наконец вывалилась из камеры. Ублюдки обменивались впечатлениями, будто после театрального представления, кто-то решил пойти к другим пленникам. Он даже не вникал в разговор. Тёмный коридор, освещаемый лишь одним наколдованным огоньком, ровно семнадцать его шагов до поворота. Макнейр едва поспевал за ним. — Интересно, сколько она продержится? А если двойной Круциатус? — Не лезь. У тебя ещё целый подвал, — Долохов равнодушно повёл подбородком и распахнул дверь камеры. Гермиона прикрыла глаза от яркого света. Она слышала голоса и знакомые тяжёлые шаги, но понадеялась, что её пропустят. Будто её здесь нет. Будто её вообще нет. Девушка приподнялась на своей убогой лежанке и обхватила себя руками, попытавшись стать меньше. Высокая фигура в дверном проёме не обещала ничего хорошего. Жёсткое лицо совершенно ничего не выражало, только глаза потемнели от нечеловечески удушливой тоски. Откровенно виноватый взгляд скользнул по опухшим фиолетовым запястьям, новым порезам и синякам, с болью остановился на едва отросших волосах. Встретился с её собственным. Она уже простила его за то, что произойдёт, — рано или поздно это всё равно бы случилось. — Что-то не сильно испугалась, — Макнейру всё неймётся, гогот дружков явно помог на время справиться с трусостью, — может, всё же я начну? — Нет, я сказал! — отрезал Долохов, — она моя. Гермиона подняла глаза. Он не пытался успокоить или утешить — это было единственным, что вообще мог для неё сделать сейчас. Просто пытать нежно. «Моя». Первая и последняя причина, по которой она до сих пор жива. Высшая награда. Мужчина неторопливо поднял палочку и бросил, не особо прицеливаясь: — Круцио. Разряд боли оживил затёкшее тело, позвоночник прогнулся, вынудив девушку упереться лопатками в пол. Ноги проскользнули по плитке, и она хлопнулась обратно. Коротко, резко, не слишком сильно — хорошо, для начала. Гермиона облизнула сухие губы. С такого ракурса он казался ещё крупнее и выше. Короткий невербальный взмах, и она воспарила в воздух, зависнув перед ним. Они переглянулись. Так виноват, так беззащитен перед ней — им обоим стоило отнестись к происходящему проще. От его борьбы с самим собой, казалось, электризовался воздух. Наверняка винил себя ещё и за то, что не сделал достаточно, чтобы это предотвратить. Долохов прочертил рваную линию, превратив чары Хлыста в нечто невообразимо потрясающее. Будто невидимая плеть прошлась по её спине и ниже, деликатно обойдя поясницу. Каждый новый ритмичный удар, летевший вслед за предыдущим, разогревал мышцы, сила заклятия была выбрана идеально. Жар и дрожь пронеслись по венам до самых кончиков пальцев. Обжигающая болезненная волна нового заклинания прошлась не по всем нервам сразу — его самообладанию стоило отдать должное. Тёмный сосредоточенный взгляд смотрел прямо в душу, он сожалел. И просто до одури желал продолжить. Нежная улыбка сухих растрескавшихся губ полоснула прямо по сердцу, она ей так шла. — Бей, жги, не бойся. Я всё выдержу, — его застывшее лицо отражалось в её расширенных до предела зрачках, как в тёмных зеркалах. Нашла коса на камень, самое время наконец разобраться в себе. Жесток, решителен, даже без преувеличений безжалостен, ведь жизнь была борьбой с самого начала — у него не было права на слабости. Поднявшийся из самых низов до титула опаснейшего человека Англии, он знал всё о воле и власти. И о своём единственном страхе — уподобиться тем, кого презирал. Подчинить, а не переломить. В лязгающих шагах было что-то первозданно-хищное. Как медведь, обходивший свою территорию. Гермиона размяла плечи, насколько позволяло заклятие. Она догадывалась, что последует за разогревом. Он остановился прямо за её спиной, но прожигающий взгляд был ощутим физически. Короткий взмах просвистел в тишине, деликатно распоров на ней одеяние — Режущие чары прошлись всего в паре миллиметров от живой плоти. Не слишком низко, не слишком сильно — ткань держалась на плечах и полностью закрывала её от лишних глаз. Зачарованный хлыст просвистел в полумраке. Долохова здесь уже не было — он был весь в замахе, в полёте, в жгучем прикосновении. Поток хлёстких ударов летел практически безостановочно, слаще и искреннее любых поцелуев. Правильно или нет — ей нравилось быть в его власти. Свежее зелёное яблоко в протянутой руке, она сделала свой выбор ещё так давно. Каждый новый безупречный и отточенный удар обнажал всё то, что было так старательно скрыто. Это казалось таким естественным — он был создан для этого. Не существовало ничего, что подходило бы его крепкой руке лучше, чем рукоять кнута. От насилия спасать друг друга насилием, больше им ничего не оставалось. Он явно вошёл во вкус, почувствовав взаимность. Доверие, бесстрашную решимость и ту глубокую необъяснимую привязанность, которая уже давно пустила корни между ними. Жёсткое и мрачное лицо смягчилось, его спокойствие и сосредоточенность были заразительны. Недвижим и абсолютно надёжен. Будто не было ни темницы, ни непрошеных свидетелей — только они вдвоём в безграничной тьме. Антонин вновь обошёл её по кругу. От тяжёлых властных шагов по разгорячённой спине побежали мурашки. Его любимые армейские ботинки, начищенные до откровенно безумного блеска. Она проводила взглядом массивный силуэт. Палочка, расслабленно лежавшая в бледных пальцах, обещала что-то совершенно исключительное. Девушка затрепетала, ощутив невесомое прикосновение крохотного языка пламени к выступающим позвонкам. Танцующее тепло разлилось по коже, ещё чуть-чуть и остался бы ожог, но нет. Он был изобретателен, он был до гениальности внимателен к ней. Вслед за отточенным движением укрощённого огня по изгибам покорного бледного тела скользил сосредоточенный взгляд. Абсолютный контроль, ни одного лишнего движения. Это было откровеннее и честнее любого признания. Прохладное дерево неожиданно и легко коснулось шеи, ограничив действие заклинания. Чары Щекотки, в его чутком исполнении они были великолепны. Гермиона рассмеялась и запрокинула голову в ответ на прикосновения невидимых пёрышек, тут же скользнувших ниже — заклятие легло на чувствительную после ударов и огня кожу с лёгким покалыванием. Она металась в воздухе, скованная невидимыми цепями. Смех сорвался в истерику, по лицу вовсю катились слёзы. Самая нежная агония, какая только возможна. Но стоило и без того перенапряжённому телу содрогнуться от боли, как заклинание тут же было снято. Он по-прежнему не позволял чарам причинить ей вред. Не сдерживал себя — просто не хотел этого. Долгожданное совершенное ничто в голове, ни единой ненужной мысли. Ни единой мысли вообще. Упоительный Круциатус в одной ему известной вариации — единственная согревающая вспышка, отдавшаяся в гулкой пустоте далёким колокольным звоном, ощутимым больше по колебаниям воздуха, чем на слух. Она обессиленно рухнула на колени, обмякшие руки и ноги совсем не слушались. Комната уплывала, нарастающий гул в ушах растворил в себе оставшиеся звуки. Он растворил её в себе — не было ни боли, ни далёкой войны, ничего. Только встречный умиротворённый взгляд, они оба были далеко не здесь. Расстаться с измученным сознанием, вручив его во власть тому, кто сильнее, — что может быть прекраснее? Антонин осторожно приподнял её лицо за подбородок. Тёмный рассеянный взгляд снизу вверх обжёг его абсолютной и бескомпромиссной покорностью. Она была нежна и невинна, как самый настоящий ангел, даже несмотря на всю двусмысленность их положения. — Молодец, — низкий шёпот нарушил мягкую тишину. Он бережно провёл большим пальцем по залитой слезами щеке. На раскрасневшемся лице, смешавшем в себе невообразимым и чувственным образом умиротворение с отсутствием всякого выражения, расцвела насквозь влюблённая улыбка. Это было честнее любых разговоров — лишь обнажённые чувства, в которых нуждался каждый из них, пусть и разгоревшиеся таким парадоксальным образом. Она ещё никогда не чувствовала себя настолько защищённой. Он ещё никогда не чувствовал себя настолько необходимым. Ожившее впервые за долгие годы сердце билось так сильно, наконец отозвавшись, покорившись. Резко и решительно подарив себя до последней проспиртованной жилки. Это и было долгожданным освобождением. Долохов оглянулся, неохотно отпустив наваждение. Он успел забыть, что они не одни, — настолько ничтожной мелочью это казалось. К счастью, в коридоре болтался лишь явно заскучавший Макнейр. Остальные свидетели помехой точно не были. Они его просто не волновали — разберётся как-нибудь потом. — Обливиэйт, — небрежный взмах, и лицо того разгладилось, потеряв осмысленное выражение. — Вали отсюда! — мужчина метнул раздражённый взгляд. Палач примирительно поднял ладони и поспешил прочь. Когда шаги того стихли, а на камеру легла Заглушка, он устроился рядом со своей довольной пленницей и продолжил: — Как ты? — новая красная пачка сама прыгнула в широкую ладонь. — Лучше не бывает, — широко улыбнулась Гермиона, протянув руку за сигаретой, — а ты? — Не хуже, — Долохов прикурил ей. Конечно же, у него были одни из самых крепких. Она едва не закашлялась от тяжёлого дыма, продравшего горло, но удержалась. Эмоциональные потрясения последних часов каким-то удивительным образом привели её к совершенно нерушимому равновесию. — Что скажешь? — Гермиона привычно устроилась на его плече. — Это лучше, чем секс, — он задумчиво затянулся и набросил на них Согревающие чары. Она усмехнулась, но промолчала. Наверняка и так обо всём догадался. — Мне так-то уже давно начало нравиться. Как защита психики, что-то вроде того, — девушка неторопливо выдохнула, — Белка скучная, одно и то же заклятие всегда с тактичностью топора. Макнейр — мудак, я видела его сальный бегающий взгляд, но тебя он боится ещё сильнее, чем Лорда. Она остановилась и уставилась куда-то в темноту перед собой. Похудевшее лицо, не обрамлённое больше длинными волосами, выглядело куда более выразительным и открытым. Не слабым — разве что очень нежным и хрупким. И при этом настолько же несгибаемым. Как вольфрам — раздавить невозможно, но вот разбивается запросто. — Но не поэтому ты лучший, — Гермиона снова улыбнулась, покачав головой, — ты всё делаешь правильно, будто сам знаешь, что мне понравится. — Сочту за комплимент. За такое меня ещё не хвалили, — мужчина с трудом нашёлся, что ответить. — Почему? Мне нравишься ты, мне нравится то, как ты хочешь мне помочь. Это трогательно, — откровенные слова складывались сами собой. — Я не хочу, чтобы ты стала мазохисткой, — нотки открытой заботы в его голосе звучали очень приятно, но немного дико. — Тогда почему потворствуешь? — она стряхнула пепел в сторону. — Я не… — Тебе тоже нравится, — Гермиона поджала губы и понимающе кивнула. Не женщина, а сущее наказание. Права же. — Скоро будет большой рейд, я попробую нас вытащить, — Долохов увернулся от ответа, как смог, — потом пойдём к врачу. Оба. — А можно пока звать тебя господином? Или лучше папочкой? Мужчина подавился дымом и сипло закашлялся. — Шутка! — она всплеснула руками и поспешно похлопала его по спине, — куда дальше? — Лучше сразу убраться из страны. Обе стороны придут по наши головы, — Антонин отвёл взгляд. Это было единственным вариантом, но вот согласится ли — большой вопрос. И совершенно риторический. После одиноких месяцев во тьме на грани жизни и смерти она была совершенно измотана. Далёкая затянувшаяся война казалась полузабытым параграфом из учебника по истории магии. Хотелось просто сбросить с себя груз этой неподъёмной удушающей усталости, исцелиться, освободиться. Наконец проснуться после кошмара. Весь мир осыпался до одной-единственной комнаты. Их знакомство началось далеко не самым лучшим образом, но доказать свою преданность каждый успел уже сполна. Впереди было столько времени, чтобы исправить ошибки и залатать раны. Две одинокие половины одного механизма, случайно столкнувшиеся в хаосе войны — и с первого раза безупречно подошедшие друг другу. Спаянные намертво силой удара. — Давай, покажешь мне Сибирь. Я больше не боюсь холода, — её мечтательный взгляд пронизывал до самых костей. Он не мог отказать ей. Гермиона потянулась и затушила окурок о каменный пол. — Пожалуй, самое время развести разговор на тему «кто мы теперь друг другу»? — она обернулась не без лёгкого лукавства. — Близкие люди, — Антонин привлёк её к себе. Будто из другой жизни украдено. Он чуть помедлил, коротко затянулся и ехидно прошептал ей над самым ухом: — знаешь, что я ещё сделал? — Что же? — тонкие прохладные пальцы скользнули по небритому подбородку. — Я отравил Беллатрису… — Долохов сверкнул глазами, ему явно понравился этот жест. В её тёмном взгляде не было ничего, кроме пламенного восхищения, частично перекрывшего собой даже чудовищное эмоциональное изнурение. Она не позволила ему договорить, выхватив изо рта догоравшую сигарету — секундное картинное негодование от такой наглости на его лице было бесценным. Они почти касались друг друга. Бездонные карие глаза, тяжелее и темнее самых мрачных подземелий, неясные чувства преломлялись в них, искажались. Привычная завеса равнодушия распалась на миллион осколков, стоило только ей окончательно приблизиться. Он ответил на поцелуй, без компромиссов и полумер забрав себе всё. Властные прикосновения, колючая щетина и просто-напросто убийственная горечь табака — жесток даже в нежности. Другим и не мог быть. На пепелищах не растут розы, только самые крепкие и стойкие сорняки. Но и они умеют цвести. Едва слышимый трепетно-усталый шёпот в полумраке прошёлся по самому сердцу: — Забери меня в Россию.