и перламутр, и пырей

***

Когда я начал все-таки осознавать свою влюбленность? Черт его знает, теперь кажется — знал всегда, понимал всегда. Всплывают только эпизоды, вырванные из времени и пространства — мне они все, тем не менее, очень дороги. То ли тем, что это и в самом деле были какие-то знаковые, поворотные моменты — то ли просто тем, что они связаны с Эдмундом и этого вполне достаточно. Когда я начал подозревать, что все-таки слишком долго каждый раз задерживаю на нем взгляд и надо перестать беззастенчиво пялиться, иначе это будет выглядеть странно? Когда я обнаружил, что каждое случайное прикосновение отзывается дрожью до кончиков пальцев, а неслучайное — и вовсе бросает в жар? Когда мне начало казаться, будто он тоже как-то не так на меня смотрит? Вроде бы я понимал, что на самом деле нет, на самом деле это я на него «как-то не так» смотрю и, как это говорят, проецирую на него свои чувства. И все-таки. Нет, я и знал, и чувствовал, что он, конечно же, меня ценит и тепло и по-доброму ко мне относится, не было повода сомневаться, несмотря на всю его замкнутость и сдержанность. Я просто чувствовал, говорю же, и всё. Но кто я для него, как он меня видит — этого я не знал, но и то, что я об этом задумался, и то, что мне стало это важно, уже заронило во мне некоторые подозрения. В какой-то момент я пришел к выводу, что я для него что-то вроде бестолкового младшего брата — и мне стало странно досадно и тоскливо. Почему? Я не захотел об этом думать, ведь тогда пришлось бы решить, кем я хотел бы для него быть, а на этот вопрос у меня не было ответа. Я вспоминал об этом, когда мы с Эдмундом после концерта на югах стояли на балконе гостиницы, был влажный душный вечер. Но к тому времени уже стемнело и иногда даже слегка веяло прохладой. Мы оба глядели куда-то вдаль, внизу шумел город и ночные огни переливались, а у нас был какой-то двенадцатый, что ли, этаж, и тут было тихо и темно. Эдмунд смотрел поверх городского пейзажа, и лицо его казалось, как всегда, мраморно бледным и каким-то потусторонним, он чуть приподнял подбородок, словно бы хотел заглянуть за край города, туда, где какие-нибудь леса и поля начинаются, но не мог, и ассоциативно я вспомнил его песню — я тогда еще не смог бы сказать «нашу» — и тут же спросил: — А ты правда хотел бы полететь за леса и горы? (Вопрос получился довольно дурацким, но сначала спросить, потом подумать — о да, в этом я весь, когда волнуюсь.) Эдмунд повернулся и посмотрел на меня очень внимательно — с каким-то даже любопытством, что ли. И улыбнулся. И сказал: — Иногда, конечно, хотел бы. И меня бы тут вот так бросил, подумал я и сам удивился этой мысли. И как бы в шутку, как бы капризно и жалобно спросил: — Вот так бы нас тут всех бросил, да? — Ну, может быть, не всех. Он улыбался и смотрел на меня, как-то даже необычно весело, так что я рискнул — тут же радостно уточнил: — Взял бы меня с собой? Он продолжал смотреть на меня все так же — с какой-то, казалось, идеей — и улыбаться. И сказал: — Ну, а куда же я без тебя. Тоже как бы в шутку. Или нет. Было темно, влажно, душно, мы стояли на черт-те каком этаже над городом, я смотрел на него, а он — на меня, что-то странное было вот прямо тут, прямо где-то как будто в этом плотном воздухе, что-то неуловимое, то, что менялось и становилось другим. Что-то происходило между нами, кто-то из нас должен был что-то сделать такое, что обозначило бы эти изменения. Но я не знал что, и не знал, что могу и что нет, а еще не знал, что я хотел бы — я тогда впервые задумался о том, что хотел бы. «Хотел бы быть к нему ближе» звучало похоже на правду, но ужасно смущало. Но это было уже движение в правильном направлении. Или неправильном? Как теперь понять.

***

Я вспоминал это «ближе» через пару лет, когда мы сидели в студии на диване, я листал ноты, Эдмунд тоже что-то читал, я не разглядел, потому что внезапно на мою бумагу упала темная капля — с таким звонким, громким звуком, что я вздрогнул и поднял голову. Эдмунд тоже поднял голову и поглядел на меня — и у него стало такое страшное, встревоженное лицо, что я на всякий случай тоже испугался и спросил: — Что такое? — Это ты мне скажи, что такое, — он тут же пересел ближе, почти вплотную, и стал меня разглядывать. — Марат, у тебя кровь из носа идет. — А, — беспечно отмахнулся я, — ну бывает, к перемене погоды, делов-то. Я некуртуазно утер нос основанием ладони и готов был считать инцидент исчерпанным, но как бы не так. Эдмунд глянул на меня, поморщился и сдвинул брови. — Только все развез, дай я. Не успел я что-то возразить, как он достал носовой платок (всегда поражаюсь людям, которые его с собой носят), одной рукой взял меня за подбородок, а другой, в самом деле, довольно аккуратно стер кровь у меня с носа и щеки. Он повернул мое лицо вправо, затем влево, придирчиво посмотрел так и сяк, буркнул нечто вроде «ну, так сойдет» и наверняка собирался уже отпустить. Но по закону подлости и дурацких ситуаций, в комнату зашел Стас и немедленно сделал идиотски умильное лицо. Сейчас скажет какую-нибудь ересь, подумал я в отчаянии. И точно. — Жаль портить такой романтичный момент, но не могли бы вы на пару минут прерваться, а уж потом… — Станислав. Надо было видеть, как Эдмунд на него посмотрел. Я бы от такого превратился в камень и провалился сквозь землю, а Стас ничего, Стас выстоял и даже лыбиться не перестал. Привычка, наверное. Но тут он тоже заметил неладное и нахмурился — точно так же, как его отец с минуту назад. — Упс. Марат, прости, у меня шутки дурацкие, тебе помочь? Или давай в аптеку сгоняю? — Нет, что ты, все в поря… — Да уж будь так добр, — тон Шклярского-старшего был непререкаем, и спорить я не рискнул, да и Стас тоже, он понятливо кивнул, подмигнул мне и выскочил за дверь. — Марат, у тебя голова не кружится, не болит, сотрясения не было недавно? Нет, ну мне, конечно, было приятно, что он за меня беспокоится, но повод был уж очень пустяковый. — Да нет же, всё хорошо, просто иногда бывает, ну не часто, кровь вот носом идет. Ну и черт с ней. Вся-то не вытечет… Эдмунд усмехнулся — неожиданно по-доброму. — Ну вся, конечно, не вытечет. Хотя вот опять… Все это время он не переставал держать мое лицо в руках, и я вроде даже привык, и он, наверное, тоже — вот и сейчас машинально утер мне нос уголком платка. А потом аккуратно, подушечкой большого пальца стер кровь с моей верхней губы. Ощущение было поразительным, не знаю, почему, но я вздрогнул. Только вот теперь я осознал, что мы тут сидели в каком-то действительно двусмысленном положении. Сидят два мужика рядом, и один другого держит за подбородок, что за фигня. Неудивительно, что Стас брякнул такое, чтобы нас подколоть. Кажется, я покраснел, потому что лицу стало жарко, и я пробормотал «спасибо», но Эдмунд тоже, видимо, смутился, потому что тут же отпустил меня, отстранился и тихо сказал что-то вроде «извини», он опустил глаза, отобрал у меня ноты и уткнулся в них, ну и не смотрел на меня больше. Повисло довольно неловкое молчание, но, к счастью, Стас вернулся довольно скоро, и я занялся тем, что обтирался перекисью, сооружал тампон для носа (кровь подтекала еще минут десять, на удивление) и старался ни о чем таком не думать. Очень старался. Получалось, впрочем, так себе.