и перламутр, и пырей

***

На самом деле всё это не сильно помогало, потому что мне в тот же день приснилось, как Эдмунд держит меня за подбородок и проводит кончиками пальцев по моему лицу, а я пытаюсь поймать их губами, чтобы… чтобы что? Я проснулся на том, что прижимал его руку к своей щеке и чувствовал себя бесконечно счастливым. О господи. Это был первый сон в моей жизни, в котором с реальностью расходились не только и не столько события и люди, сколько мое обычное поведение. Обычно во сне я вел себя примерно как в жизни, плюс-минус, и желания и представления у меня были такими же, как в жизни. Но теперь всё пошло не так, я уже говорил, Эдмунд перевернул мой мир и мою жизнь, а теперь и мои сны. Еще через пару недель мне приснилось, что мы сидим вдвоем на берегу моря, на пляже, что ли, и сидим как-то непозволительно близко, я держу его руку, он улыбается и поворачивает ее ладонью вверх — и я целую самую серединку ладони, и снова чувствую себя бесконечно счастливым. На репетициях и концертах я на всякий случай перестал смотреть на его кисти рук. Просто запретил себе, во избежание — даже не уверен, чего именно. Я очень надеялся таким образом укротить свое, не знаю, подсознание, воображение, или что там у меня заведовало неприличными снами. Мне было страшно неловко, что я видел про Эдмунда такие глупые сны, едва ли он хотел бы в таком участвовать, да нет, точно не хотел бы. Но вот уж чем другим, а снами я управлять не мог, да и теперь не могу. Когда я увидел похожий — с небольшими, но смущающими вариациями — сон в четвертый раз, то всерьез задумался о том, чтобы, не знаю, обратиться к психоаналитику или что-то такое. Анонимно. Хотя, какая к черту может быть анонимность. Нет, господи, я не мог представить себе, что пусть даже одна живая душа в этом мире будет знать, какие идиотские страсти происходят в группе «Пикник», а именно, несчастный басист спятил и видит неприличные сны про руки вокалиста-гитариста-в-общем-лидера-группы. Не мог же я рассказать такое этому самому психоаналитику, а потом прикопать его за гаражами… Но сдаться так легко я тоже не мог, а потому прочитал кучу всякого популярного психологического чтива про сны. По всему выходило, что мне надо было всё это обдумать спокойно. Чтобы, будто бы, разобраться в себе. И когда я всё про себя пойму, будто бы, должно полегчать. Но эта идея пугала меня, я заранее был уверен, что до хорошего не додумаюсь. Я решил тогда, что если вся эта дичь будет сниться мне по-прежнему, то я как-нибудь привыкну и притерплюсь. А если там что-то изменится или — страшно сказать — усугубится, то на какие-нибудь выходные умотаю в одиночестве за город и, так уж и быть, всё это обдумаю спокойно. Что же, изменение и усугубление не заставило себя ждать. В следующем сне Эдмунд улыбнулся и взял меня за подбородок — как тогда, когда у меня кровь пошла носом. А потом притянул к себе и поцеловал, так жадно и нетерпеливо, будто давно хотел это сделать, но почему-то не решался. Это было так легко и естественно, хотя должно было быть, наоборот, противоестественно, или шокирующе, или что я должен был испытать — удивление, отторжение, неприятие. Но вместо этого было жарко и сладко, и немного стыдно за то, что мы делаем что-то такое неправильное, и особенно за то, насколько это оказалось хорошо. Он отстранился и посмотрел на меня — лицо его было серьезным, а глаза необычно темными, почти черными, и на скулах разгорался нетипичный для него лихорадочный румянец. Эдмунд смотрел на меня и молчал, словно бы сомневаясь, а потом опрокинул меня на спину и поцеловал снова, я обнял его и прижал к себе, сам не до конца осознавая, что я делаю, что мы делаем, как так вообще вышло, почему, зачем, что.

***

Я проснулся — ну хорошо, не в холодном поту, зато в панике, с каменным стояком и головной болью. Подумал — хорошо, что у нас гастрольный тур, дома я бы чувствовал себя сейчас довольно стремно. Было около пяти утра, я дотянулся до стакана с водой на тумбочке, отпил сразу половину и побрел в ванную, смутно надеясь, что холодный душ меня отрезвит, взбодрит и одновременно успокоит, ну и… в общем, совсем успокоит, во всех местах. Где-то через полчаса я выбрался из душа, чувствуя себя неловко и жалко, оделся и вышел на балкон покурить. Руки предательски дрожали, и закурить удалось не с первой попытки, так что я не замечал ничего вокруг до тех самых пор, пока меня не окликнули с соседнего балкона. — Не знал, что ты так рано встаешь, Марат. Я вздрогнул и поперхнулся дымом, но тут же взял себя в руки. И обернулся. Лучше бы я этого не делал, потому что Эдмунд стоял на балконе слева, одетый в банный халат, я посмотрел на его шею в вырезе ворота и сначала было малодушно отвел взгляд, но усилием воли заставил себя посмотреть ему в лицо. Почему-то он выглядел каким-то встрепанным, тоже, что ли, недавно из ванной. — Да я обычно и не встаю, просто дичь какая-то приснилась. — Да, мне тоже, — он недовольно передернул плечами и нахмурился, затем вздохнул как-то очень устало, и я уставился на него вопросительно. — Может, зайдешь чаю выпить? Часа полтора уже заснуть не могу, такая тоска. Наверное, благоразумнее было бы придумать благовидный предлог и отказаться, но когда это я был благоразумным? Конечно, я пошел пить чай. И, конечно, я проклял себя и всё на свете (кроме, разумеется, Эдмунда), потому что убедился в том, что всё очень плохо. Я смотрел, как он заваривает чай, как широкие рукава сползают до локтей, обнажая самые изящные в мире предплечья и запястья, а еще как полы чертова халата расходятся на груди и можно увидеть дорожку из темных волос — интересно, думал я, она так и тянется до самого… ну, короче, до самого низа? Эдмунд казался обеспокоенным и как будто расстроенным, но это шло каким-то неопределимым фоном, что ли, а так — он улыбался, шутил, мы болтали, как всегда, обо всем на свете, и так мне было с ним хорошо, и такой он был безумно красивый, и такими яркими были и зеленые его глаза, и потемневшие губы, что я и сам расстроился. Он смотрел на меня, я смотрел на него, и что-то снова как будто происходило между нами, а может, мне снова просто это казалось. Но я глядел на него и теперь-то отчетливо понимал, что такое со мной и к чему все эти дурацкие сны. Теперь я знал, что совершенно точно влюблен в Эдмунда, влюблен без памяти, но не представлял себе, что с этим делать, что с собой делать, и это было просто ужасно. Никогда прежде я не задумывался об отношениях между людьми одного пола — просто не было повода и было не интересно. Но тут я припомнил всё, что когда-либо об этом слышал, и с некоторой обреченностью признал, что хотел бы, чтобы он… ну, в общем, чтобы он сделал со мной всё вот это, и хотел бы принадлежать ему целиком и полностью, ну или хотя бы насколько я мог бы ему быть нужен. Это было тоскливое и пронзительное чувство, и я не знал, как с ним быть. И особенно — не знал, как это скрывать, боялся, что он заметит и… и что сделает? Я понятия не имел, я знал только то, что ни в коем случае не могу потерять его, и еще то, что не могу больше быть без него. А через полгода, позавчера, Эдмунд поймал меня за руку и сказал — станешь моим. А я сказал — да.