и перламутр, и пырей

***

Он, должно быть, просто перевернул мой мир — еще тогда, когда я впервые услышал его голос. Он перевернул мой мир второй раз, когда я впервые увидел его, тогда, на концерте, в 98-м. Я представлял его совсем другим, не знаю, каким именно, но совершенно точно, что другим. Человеку на сцене могло быть с равной вероятностью и 20 лет, и 30, и 40. Он был невысоким, миниатюрным и носил темные очки, за которыми совсем было не видно глаз. Вот если бы я только видел его глаза, подумал я, и стал еще внимательнее вглядываться в узкое бледное лицо. За полтора часа концерта его выражение не поменялось ни на минуту — это было просто поразительно. Хотя нет, какие 20, думал я уже потом, после концерта, у них же первый винил вышел десять лет назад… Потом мне все-таки довелось увидеть его глаза — когда я впервые говорил с ним. Они оказались темно-зелеными, с тонкими коричневыми ободками вокруг зрачков. И еще они были очень, очень красивыми. Он поднял на меня взгляд, и я замер — почувствовал, будто именно в этот момент что-то изменилось, бесповоротно, полностью, окончательно. Тогда я не придал этому значения, потому что он улыбнулся уголками губ, а я, в свою очередь, на чистом автопилоте тут же стал что-то ему рассказывать. Теперь даже не помню, что такое я говорил тогда. Должно быть, часть меня была слишком занята, пытаясь понять, что именно изменилось. Думаю, я влюбился в него в тот момент, когда он посмотрел мне в глаза и улыбнулся уголками губ. Другое дело, что тогда я определенно был не готов осознать это. Я нес какую-то вдохновенную чепуху и рассматривал его тонкие, острые черты лица, его непостижимые зеленые глаза. И думал, что вот же, черт возьми, человек с удивительным, красивым именем Эдмунд Шклярский каким-то образом умудряется, ко всем своим талантам, еще и иметь удивительную, красивую внешность. Кстати, ему оказалось немного за 40. Воистину, человек без возраста.

***

Да, мне, в самом деле, хватило пяти минут, чтобы влюбиться — но на то, чтобы осознать это, ушло несколько лет. Теперь я и сам удивляюсь, как можно было быть таким слепым, да еще и к самому себе, к своим собственным чувствам. Казалось бы, себя ты должен знать вдоль и поперек. Однако я почему-то не знал. То ли я был как-то особенно глуп и бестолков. То ли дело было в том, что мы с Эдмундом подружились и постоянно общались не только по делам группы, но и вообще по любому поводу — ходили вместе на концерты, выставки, еще всякие мероприятия, и как-то так естественно это сложилось, что мне стало казаться, будто так было примерно всегда. Мне так хорошо и так легко было с ним, что я даже не задумывался о том, почему это так. Потому что он хороший человек и хороший друг? Потому что я был и остаюсь его фанатом? Потому что у нас много общего, хотя мы очень разные? Не знаю, я и правда особо об этом не задумывался. Я просто восхищался им и был ужасно счастлив, что все вот так сложилось. А еще я постоянно рассказывал о нем дома и с этим, видимо, немного переборщил. Потому что однажды в ответ на что-то такое даже родная моя жена закатила глаза и сказала: — Опять, Эдмунд то, Эдмунд сё, а если он с крыши прыгать пойдет, то ты… — я, наверное, как-то изменился в лице на этой фразе, потому что она испуганно запнулась. — Да что ты, Марат, ладно тебе, не пойдет он прыгать с крыши, он же не дурак какой-нибудь. Я все-таки взял себя в руки и улыбнулся: — Ну конечно, нет. Да и я тоже не пойду. Вечером тогда я пытался заснуть и не мог перестать думать об этом, потому что, если честно, от одной мысли у меня сердце оборвалось — потому что я знал, что Эдмунд, конечно же, мог бы пойти прыгать с крыши. Не знаю почему, просто есть люди, которые могут покончить с собой и которые не могут, и он всегда был из первых. Не то чтобы у него в самом деле были выраженные суицидные наклонности, просто он как будто был всегда осенен какой-то мрачной тайной, словно бы тень смерти жила за его плечом и иногда смотрела его глазами. В общем, к чему я это — мне легко было представить, как он стоит на краю крыши, оглядывается на меня, чуть улыбается и затем делает шаг вперед. Почему-то думать об этом было так больно и страшно, будто из меня сердце наживо вырывали. Я тогда, кажется, впервые задумался о том, как много он для меня значит. Хотя, казалось бы, ну глупость же страшная. Успокоился я, когда уже начало светать — решил, что просто не пущу его ни на какую крышу, и всё тут. «Как мне легко, как мне легко — что можно выпорхнуть в окно», мда.

***

При следующей встрече я разглядывал Эдмунда с некоторым подозрением — искал, наверное, признаки того, что он вот как вдруг соберется на крышу… но, как ни смотрел, так и не увидел ничего тревожного, зато почему-то именно тогда как-то особенно отчетливо разглядел, какой он красивый. То есть до этого мне казалось, что я привык, а теперь оказалось, что привыкнуть все-таки невозможно. Мы тогда зашли перекусить перед репетицией в какую-то дурацкую забегаловку, и он, задумавшись, смотрел в окно, а я смотрел на его тонкий профиль, темную родинку на мраморно-белой щеке и нежно-алые губы, а потом он повернулся и поглядел на меня своими колдовскими зелеными глазами, и у меня, кажется, дыхание остановилось. Каждый день с тех пор я непременно замечал в нем что-нибудь новое и прекрасное — то есть серьезно, даже когда я в десятый раз вдруг обнаруживал, какая у него красивая шея, или изящные пальцы, или поразительный разрез глаз, мне казалось, что я раньше не то чтобы не видел этого, но видел как-то не так, не в такой полноте и ясности, как следовало бы. Но и это всё еще не заставило меня осознать, как крепко я влип. Я тогда подумал — ну неудивительно, просто объективно Эдмунд очень красивый, кто угодно на моем месте любовался бы им. Одним словом, все особенности своего восприятия я с легким сердцем свалил на некий закон природы. Какой же я был глупый, сейчас даже странно подумать, страшно подумать, смешно подумать.