и перламутр, и пырей

***

А теперь я сижу на кровати растерянный, полураздетый, босой — и думаю о вечном, то бишь о любви, конечно, о чем же еще. После концерта, ужина, всех вот этих мероприятий я удалился к себе, чтобы отдохнуть и успокоиться. Но успехи мои оставляют желать лучшего. Просто почему-то именно сейчас вспомнил, как Эдмунд поймал меня за руку. И как я сказал да. Я сказал да, то есть не совсем, я сказал — я и так твой. Но ведь это одно и то же. Правда? Или не одно и то же, но он же меня понял? Или… Прикосновение легких рук к моим плечам выбивает все эти мысли прочь. Голос Эдмунда, как всегда, тих и невыразителен, и я не открываю глаз, потому что просто слышать и ощущать его оказывается так странно, так завораживающе. — Ты не расстегнул рубашку полностью, потому что задумался? Или хотел, чтобы я тебе помог? Первое, думаю я про себя. Но вслух говорю: — Второе. Потому что даже щекам становится жарко, стоит лишь представить себе, как он меня раздевает, впрочем, что представлять? Именно это он и делает, и целует меня, и опрокидывает на кровать, как в том давнишнем сне. Затем ненадолго отстраняется — я слышу невнятный шорох. И почти сразу же вздрагиваю от невероятного прикосновения его обнаженного тела к моему — между нами больше никакой ткани, даже никакого расстояния, только его разгоряченная кожа и моя, его жадные, влажные губы на моих губах, на подбородке, на линии челюсти, и я только прерывисто выдыхаю, когда он принимается вылизывать мою шею, от уха до ключицы, и ямочку между ключицами, когда чуть прикусывает кожу, когда его пальцы скользят вниз по животу и обхватывают мой член. Каким образом он это делает точно так же, как делал я сам, думая о нем?.. я не знаю, ничего не знаю, только бездумно толкаюсь в его руку, издаю какой-то задушенный всхлип — кто бы мог подумать, что я умею всхлипывать? Эдмунд еле слышно усмехается и снова целует меня, еще жарче, чем прежде, а я обнимаю его и прижимаю к себе еще крепче. Потому что неужели это правда наконец происходит, он здесь со мной, не снится, не мерещится, вот он живой и настоящий, его мокрая от пота кожа, его неровное, горячее дыхание, господи, его тонкие, скользкие пальцы внутри меня — немного больно, немного стыдно от ощущения неправильности и от осознания того, что должно быть дальше, но почему-то это только заводит еще сильнее. Он растягивает меня так медленно и мучительно бережно, что я почти привыкаю, поэтому внезапный укол удовольствия от очередного прикосновения внутри застигает меня врасплох — что это, почему, разве должно быть так хорошо?.. и вот этот высокий, непристойный стон — это тоже я?.. как мало, оказывается, я знаю о том, как я устроен. Я смотрю на Эдмунда растерянно — он что же, знает меня лучше, чем я сам? — но его лицо неподвижно, и оттого в полумраке его лихорадочно блестящие глаза и полубезумная улыбка кажутся пугающими, если не жуткими. Что-то меняется в моем лице — или просто он читает мои мысли. — Придется решить: ты меня хочешь или ты меня боишься. Против воли я нервно усмехаюсь. Наверное, лучше быть честным. — И то, и другое. — Правильно, — говорит он шепотом, и его пальцы выскальзывают из меня, и я чуть вскрикиваю, то ли от неожиданности, то ли от ощущения потери. Эдмунд выпрямляется, и я смотрю на него, любуясь его тонкой темной фигурой. Странно, он больше не кажется мне хрупким, как обычно. То ли из-за того что я лежу под ним, нагой и едва ли не беззащитный, с беспомощно разведенными ногами, то ли из-за его голодного взгляда, то ли из-за того, как он медлит, просто глядя мне в глаза и не моргая. Господи, это ужасно, но никого и никогда я не хотел сильнее, и я прошу: — Да вставь мне уже. Эдмунд. — Да? — переспрашивает он с какой-то странной интонацией, от которой мне не по себе. О, проклятье, кажется, я понимаю. — Пожалуйста. Он улыбается, и в его глазах мелькает что-то жестокое, и от этого, парадоксально, мне тут же сносит крышу, и я повторяю это чертово «пожалуйста» еще несколько раз, прежде чем наконец-то чувствую его член в себе. Кажется, даже почти весь. Эдмунд переводит дыхание, чуть подается назад и снова входит в меня, на этот раз глубже. И еще раз. И еще. Мне страшно, мне странно, мне, само собой, больно, но… черт, я хочу еще. И еще. Да и не так уж больно, или я привык, или почему, впрочем, я так заведен, что у меня в глазах темно и пляшут искры, и Эдмунд наклоняется и снова целует меня, так жарко и сладко, что, кажется, я растворюсь в нем, просто вплавлюсь в него, и ничто, ничто никогда нас не разделит; его движения становятся резче, хаотичнее, жесткие пальцы впиваются мне в бедра, когда он натягивает меня на свой член, и я только безвольно подаюсь ему навстречу, и еще, и еще, и снова, и, кажется, целую вечность спустя чувствую, как будто жидкий огонь разливается внутри меня, прямо буквально внутри. Когда я слышу низкий, несдержанный стон Эдмунда над ухом, оргазм накрывает меня следом за ним. Его пальцы дрожат, когда он рассеянно, как будто машинально еще раз проводит ладонью по моему члену, размазывает по нему семя и затем подхватывает меня этой же рукой под спину, чтобы прижать к себе еще крепче. Моя рука беспомощно вздрагивает где-то на его лопатках. Я пытаюсь вспомнить, как дышать. Сквозь вязкую плотность сумрака в комнате я с трудом различаю звуки, цвета, ощущения. Кажется, на несколько минут я не то чтобы потерял сознание, но как-то выпал из реальности. Мне неожиданно легко, и ничто и никто больше не мешает двигаться, хотя я пока не понимаю, зачем мне двигаться. Что-то не то с моим восприятием окружающего мира, я пока не могу осознать себя и свое место в нем. Но звук замка, щелканье закрывающейся двери прорезает пространство отчетливо — слишком отчетливо. «Он сказал, что придет, — бьется в голове единственная мысль. — Он никогда не говорил, что останется».