Сон о Гурском

— Так, смотри… Вот это самая первая наша фотография. Как сейчас помню… — Бабушка включила старый ноутбук и принялась показывать мне плохого качества фотографии. На самой первой из них была красивая и молодая баба Аня, а рядом с ней какой-то прыщавый светловолосый парень со смешной короткой чёлочкой. Оказывается, бабушка всегда была немного полноватой, но ей это даже шло. — Это Лёша. Мы с ним познакомились, когда нам обоим было семнадцать. Мы были в десятом классе. А эту фотографию сделали весной, когда расцвели яблони. Вот следующая… Здесь мы с Лёшей загораем на карьере, это начало июня. Ещё слишком холодно, чтобы купаться, но мы купались. Вот ещё… Это мы отмечаем день рождения его друга. Были шашлыки, пиво и водка. Я старалась много не пить, но всё же перебрала, и тогда Лёша на спине отнёс меня к себе домой. Тогда мы в первый раз предались любви… — Бабушка немного покраснела, улыбнулась и прикрыла глаза. — Бабушка! Это можно было и не рассказывать! — А что, разве моя внучка может засмущаться от такого? Вы же, молодые, веселитесь, как душа пожелает — мальчики с мальчиками, девочки с девочками… Давно уже в норму вошло. К тому же наша большая любовь — важная деталь, без которой не появилась бы твоя мама. — Да блин! Бабушка! — Я отвернулась в смущении. Почему-то когда подружки рассказывают о своих отношениях, это воспринимается легко, но когда это делают люди старшего поколения… — Да я пошутила. Через полтора месяца я обнаружила, что беременна. Пришлось ехать в город, чтобы сделать аборт. Всё-таки мне было семнадцать, нужно было доучиться последний год в школе, а потом уже находить работу, рожать детей… Мы с Лёшей тогда поругались из-за этого, но денег он мне дал. Потом мы всегда предохранялись. — Ба, расскажи о чём-нибудь другом. Мне кажется, я сейчас умру. — Посмотри на себя, вся красная, как помидор! — Бабушка хрипло рассмеялась. — Что же, давай дальше смотреть фотографии… Вот мы с Лёшей на линейке стоим первого сентября. Красивые, нарядные… Скучаю по своим длинным волосам. Я любила заплетать их в две густых косички, это мне очень шло. Вот, видишь, на линейку я тоже заплела две косы. — Вижу… Тебе и правда идёт. Я задумалась, как буду выглядеть через сорок лет. Впрочем, может, до этого момента я и вовсе не доживу. Смотрела недавно мировую статистику — из одиннадцати миллиардов людей в мире только пять процентов доживают до шестидесяти. Хотя, наверное, мне бы и не хотелось очень долго жить: тело состарится и будет постоянно болеть. Половина всей активности, которую я сейчас могу выполнять, станет мне недоступна. Память ухудшится, зрение тоже… Сплошная деградация функций организма. К тому же чем больше живёшь — тем больше страданий видишь и испытываешь. — Вот это всё школьные фотографии… Вот мы праздновали Хэллоуин, у нас это тогда начало в моду входить. Эх, смешные мы были. Кто-то лицо красной гуашью разрисовывал и рожки из картона делал, кто-то натягивал на себя белую простынь с прорезями для глаз, кто-то просто красиво одевался. Шли мы потом в соседний посёлок, потому что в нашем не было сельского клуба, и танцевали до утра. Потом возвращались все домой по снегу в тоненьких колготочках. Ноги мёрзли, и бежать приходилось быстро. Кто-нибудь подвыпивший падал в глубокий сугроб, и его несколько человек потом вытаскивали. Эх годы молодые… — Но разве не опасно в колготках по сугробам бегать? Мама мне всегда говорит, чтобы я лыжные штаны зимой надевала, потому что можно почки себе застудить, а они потом всю жизнь болеть будут. — Да как видишь, не застудила ничего. Может быть, в наше время все были здоровее и крепче, да и питались лучше, поэтому и холода нам были не страшны. А вот современные дети… — Бабушка покачала головой. — Да поняла я, поняла. Давай дальше. — Прервала я бабушку, потому что тысячу раз слышала от неё, что нынешнее поколение хуже, слабее и глупее, чем раньше, — Как родилась моя мама? — О… Это было давно, но я всё равно очень хорошо помню, — Бабушка грустно вздохнула и улыбнулась, — Как мне было двадцать шесть лет, родилась Алёнка, мама твоя. Тогда шёл ужасный год. Потом в соцсетях говорили, что коронавирус сильно изменил нашу жизнь. Это правда. Я тогда, к счастью, успела уйти в декрет, и уволить меня не могли, а коллеги мои массово лишались работы. А те, кто остались, жаловались, что работы много, за троих всё делают. Конечно, тяжело, но лучше, чем совсем без работы остаться. — Ну вот. Говорят, что в России работа на железной дороге одна из самых стабильных, а всё же увольняли всех поголовно, — сказала я скорее для себя, чем для бабушки. — Так-то оно так… Она и была одной из самых стабильных. А мне, девочке из посёлка, ещё и казалось, что платили много. К тому же у нас в Гурском есть железнодорожная станция, и Железная Дорога казалась лучшим выбором. Понимаешь, хотелось и к семье поближе, и чтобы престижно, и зарабатывать больше остальных… Но на самом деле труд был тяжёл и до коронавируса, а после — уж тем более. — Труд всегда и везде тяжёл. — Это верно. Но сейчас у молодёжи огромное количество возможностей. Я даже немного завидую. Вы можете играть в игры, подлинно наслаждаться, да ещё и немалые деньги за это получать. — Улыбнулась бабушка. — Пфф! Ну, это далеко не все могут. Хотя, конечно, сейчас очень много возможностей трудиться мало, а зарабатывать много. Кажется, в России с каждым десятилетием становится легче жить, — рассмеялась я. — Да, выглядит всё хорошо. Помнишь, я рассказывала, что ещё тридцать лет назад здесь были сплошь разваливающиеся деревянные лачуги? Конечно, тогда уже потихоньку начинали строить кирпичные пятиэтажки, но посёлок всё ещё выглядел как деревня. А теперь посмотри — даже несколько девятиэтажек построили, медпункт, два детских сада, Дом Молодёжи с бассейном и всякими кружками… Посёлок стал выглядеть как посёлок. Но мне уже давно кажется, что всё хорошее рано или поздно кончится, — баба Аня нахмурилась и серьёзно посмотрела на меня. — Ба, да ты просто не привыкла, что в России могут что-то делать хорошо. Посмотри, как изменился мир! Технологии шагнули далеко вперёд, люди изобрели много всего невероятного. Почему бы и деревням в таких условиях не стать большими, красивыми и комфортными для жизни посёлками или даже городами? — Я чувствовала, что огонь внутри меня всё больше разгорается, и продолжала жаркий монолог, — В конце-концов, на дворе две тысячи пятьдесят шестой год. Сейчас каждый, кто приложит достаточно усилий, может жить счастливо. — Твоё представление слишком идеальное, — усмехнулась баба Аня. — Но я понимаю. В ваших учебниках написано, что каждый президент стремится осчастливить свой народ. — А что, разве наш президент к этому не стремится? — немного резко спросила я. Бабушка покачала головой, улыбнулась и ничего не ответила. Она закрыла вкладку с фотографиями, потрепала меня за волосы и вышла, кинув напоследок: — Поиграй в ноутбук, если хочешь, внученька. — Пфф… Она что, считает меня глупым ребёнком? Россия наконец-то начала походить на нормальное государство… — прошептала я и подошла к окну, желая найти подтверждение своим словам. Но глубокие сугробы были рассыпаны по чёрной грязи, подобно кучкам соли, и это напоминало одну старую примету, в которые я была не склонна верить. Небо было мрачно и молчаливо, ветер легко нёс на себе глухое спокойствие, а люди нарочито-медленно шли, и тощие ободранные собаки сновали туда-сюда. Серые громады девятиэтажек стояли облезлыми штырями то тут, то там между низенькими кирпичными пятиэтажками и двухэтажками. Белый кирпич сливался бы со снегом, если бы не граффити кое-где и чёрная копоть, почему-то неизменно присутствующая на всех городских постройках и лезущая между щелями. Почему так тоскливо? Почему, если всё так хорошо и замечательно, вдруг стало так тошно и мерзко?..

***

— Ты уже читала ту книгу, которую я тебе дал? — Да, читала вчера весь день. Вот, теперь можешь дать мне другую, — я протянула Августу томик и улыбнулась. Август взял его, но не спешил относить на полку. — Допустим, ты прочла все рассказы Леонида Андреева, что здесь есть. Но точно ли ты уверена, что тебе не понадобится их перечитать? — Ты имеешь в виду, что я плохо запомнила содержание? Поверь, каждое слово отпечаталось в моём сердце, — рассказы мне действительно понравились, правда, уже сейчас я начала забывать некоторые из них. Но, по-моему, в этом нет ничего страшного, ведь общее представление об авторе я составила. — Конечно, я тебе верю. Но речь идёт не о пустом запоминании сюжета. Смысл его рассказов при втором прочтении раскрывается ещё глубже и внушительнее, только для этого нужно внимательно вглядываться в каждое слово, смаковать каждое предложение. Вот, например, есть тут такая фраза… — Август начал листать страницы. Было видно, что он очень хорошо знает эту книгу, — Вот, нашёл… «Мертвая водяная пыль своими ледяными объятиями душила всякий робкий звук, и не колыхалась омертвевшая листва, и не было ни голоса, ни крика, ни стона. Была долгая и мертвая тишина. И далеко за селом, за много верст от жилья, прозвучал во тьме невидимый голос. Он был надломленный, придушенный и глухой, как стон самой великой бесприютности. Но слова, сказанные им, были ярки, как небесный огонь…». Как прекрасно. Ты чувствуешь всю жизненную силу, которой пропитаны эти слова? Разве это не великолепно, Света? — А… Конечно, просто прекрасно. И немного страшно. Когда я читала, мне было действительно страшно… — всё-таки на некоторых моментах я просто закрывала книгу и пыталась взбодриться. Не то чтобы в ней были описаны такие уж мерзкие и неприятные моменты. Если говорить про графическое описание насилия, всё очень даже мягко и прилично. Но вот психологически… Психологически действительно порой тяжело, — Так ты хочешь, чтобы я взяла её и перечитала? — Верно. Я хочу, чтобы ты воспринимала это как анализ текста, который обычно раз в неделю проводят на уроке литературы. Проанализируй этот текст своим разумом и своим сердцем, почувствуй скорбь и торжество автора, скрывающиеся за строками. Проникни в душу произведения, внимательно рассматривая каждую умело составленную фразу. «Стон самой великой бесприютности»… Когда-то это выражение меня сильно впечатлило, — Август усмехнулся и вложил книгу мне в руки. Я взяла.

***

Идёт четвёртый день с тех пор, как я приехала к бабушке. Сначала я думала, что мне здесь будет скучновато без своих друзей и интернета (телефон я всё ещё не включила. Он лежит неприметным чёрным куском в углу комнаты, навечно связанный с зарядным устройством), но мой новый знакомый и Леонид Андреев скрашивают эти скучные будни. А ещё бабушка, Надя, Люба и я все эти дни готовились к Новому Году: мы достали маленькую искусственную ёлочку и нарядили её, развесили по стенам гирлянды с мишурой, купили кучу ингредиентов, чтобы завтра весь день готовить салаты, печёную курицу с картошкой и прочее, прочее. Когда я думаю о том, что этот Новый Год будет сильно отличаться от всех предыдущих, мне на сердце становится чрезвычайно светло и радостно. Но когда я вспоминаю, что одиннадцатого января придётся вернуться домой… Впрочем, нет, не буду думать об этом. Я и так знаю, что будет, когда я вернусь. Вряд ли родители поймут свою ошибку и начнут относится ко мне с большей заботой и вниманием, скорее уж они устроят скандал, запретят мне выходить из дома (кроме школы и репетитора), отберут компьютер, телефон, выкинут краски и кисти… Может даже изобьют. Мать даст пощёчину, а отец — ремня. Конечно, ведь это лучшее решение, не так ли? Просто отличное. Что делать, когда твой ребёнок убегает из дома? Задуматься над тем, почему он это сделал? Приложить все усилия, чтобы ему было хорошо и комфортно? Какая нелепость. Конечно же, избить его! Нет никаких сомнений, что только страх сможет удержать ребёнка от повторного побега. Страх и боль. Ненавижу. Но всё-таки хорошо, что я не дома. Пускай они поищут меня, побеспокоятся какое-то время. А я буду спокойно лежать и читать «Дневник Сатаны». Вот как сейчас… Незаметно подкрался вечер. Я обратила внимание на время только тогда, когда, наконец, прочла последнюю страницу. Пора в библиотеку, а то она скоро закроется, и я не успею повидаться с Августом. Вновь оделась потеплее, сказала бабушке, что поужинаю позже, и пошла, захватив со стола куриную ножку. Я обещала Рыжику принести какую-нибудь вкусняшку. Долго искать его не пришлось: он попался мне на дороге к библиотеке. Смеркалось, и он был едва различим в стае других собак, но он весело подбежал ко мне, и я узнала его по хромающей походке. Рыжик аккуратно, чтобы ненароком не поранить меня, принял куриную ножку из моей ладони. Я обтёрла руку колющимся снегом и надела на неё варежку, другой рукой погладила пса вдоль спины, а потом продолжила свой путь. Небо покрылось ярким ультрамарином, и воздух из прозрачного стал синим, а вместе с ним синим стало всё: дома, снег, собаки, мои руки… Я вдыхаю синий цвет. Он просачивается сквозь мои лёгкие, пропитывает их запахом вечера и звёздных огней, а потом возвращается обратно вместе с моим дыханием: поблекший, отдавший всё, что у него было, живому и тёплому телу. А вот и библиотека. Из её внутренностей сочится золотистый свет, и витающий в воздухе ультрамарин отступает перед ним: он не может одержать победу в этой борьбе. Он не может одержать победу в этой борьбе; электрическое золото, созданное руками человека, безжалостно прорезает воздушное пространство безразличными лучами. Оно — послушное и безвольное орудие убийства, оно служит человеку, и поэтому так жестоко. И человек купается в его лучах, довольный своей победой, сияющий, блестящий. Розовый маленький человек, спрятавшийся от живой природы в тесных каменных коробках, подчинивший себе тепло и свет. Он не смеет выйти, он не смеет посмотреть бездне в глаза, он не смеет остаться с ультрамариновой сутью один на один, потому что знает: она сожрёт его. И в мгновение ока природа заберёт обратно то, что сама же и изрыгнула. Ты, человече, принадлежишь ей, знаешь это и в страхе пытаешься забыть. И кто в этот раз победил?