Сон о Гурском

Славный всё-таки праздник Новый Год. Вроде бы ничего особенного — всего лишь окончание старого календарного отсчёта и начало нового, но сколько эмоций! Все ждут от нового года чего-то особенного, все верят, что после Нового Года их жизнь, со всеми её бедами и неудачами, — чистый лист. И каждый надеется, что в новом году их жизнь станет лучше, чем в прошлом. Винегрет в старомодной хрустальной вазочке отливает лиловым багрянцем, как и «селёдка под шубой». На столе у нас целая запечённая курица с толчёной картошкой, рулетики из крабовых палочек с сыром и чесноком, салат «мимоза», рулет с сыром и грибами, холодец и сладкий коржик (на десерт). Может показаться, что для троих человек многовато. Но я-то знаю, что с моим аппетитом этой еды хватит только на сегодня и, может быть, на завтра. Я принялась накладывать себе в тарелку всего понемногу, чтобы понять, что мне нравится больше. Тётя Надя первым делом откупорила и разлила шампанское. Она была в нарядном, но очень старомодном чёрном платье с розовыми и золотыми цветами. Тётя Люба надела не очень примечательное зелёное платье, но зато в её ушах красовались блестящие серебряные серьги, которых я ранее не видела, и сложное массивное колье. Баба Аня надела ярко-красное одноцветное платье, подчёркивающее её внушительные размеры, и добавила к этому небольшую трёхуровневую золотую цепочку. В общем, женщины оделись так, как одеваются только раз в год (ну, может быть, два раза, учитывая день рождения). Я же не брала с собой особо нарядных вещей. На мне был тёплый жёлтый свитер с чёрными бабочками, и он удачно вписывался в праздничную какофонию цветов. Сначала мы сфотографировались все вместе с красивым, полным от еды столом, а потом и у нарядной ёлки. Кушанья были весьма приличные, не хуже того, что я обычно ем на Новый Год. Но они показались в разы вкуснее, когда я подумала о том, что атмосфера за столом по-настоящему тёплая и семейная (в отличие от той, что обычно царила в родительском доме). И вот мы слушаем по телевизору бой курантов, потом наш президент произносит послание. Я внимательно слушаю каждое его слово, потому что мне действительно интересно, что он скажет в этом году и будет ли это как-то отличаться от прошлогоднего монолога. Фразы он произносил, конечно, другие, но смысл остался один и тот же: «Россия с каждым годом становится всё успешнее, дела на мировой арене идут всё лучше, уровень жизни населения повышается. Наша страна встаёт колен! Я выражаю свою искреннюю радость по этому поводу, и надеюсь, что мы продолжим в том же духе…». А бабушка, Люба и Надя, казалось, совсем не слушали. — Вам разве не интересно, что говорит президент? — осведомилась я немного озадаченно, как человек, семья которого не разделяет его интересы. — А что нового он скажет? Каждый год одно и то же. «Россия встаёт с колен, граждане живут счастливо…», — это мы уже тысячу раз слыхали, да что-то не совсем правда это, — ответила тётя Люба. Надя лишь молча улыбнулась, а бабушка была занята едой. — Почему же неправда? — я почувствовала смущение. — Знаешь, пока я была молодая, имела активную политическую позицию, и меня крайне забавляло, что Путин каждый год под бой курантов нам говорит одно и то же: «Прошедший год был трудным, мы все очень устали, но в нынешнем году экономическая ситуация обязательно станет лучше». В итоге стало не до смеха, когда обнаружилось, что страна держится только за счёт продажи природных ресурсов. Потом и вовсе санкции ввели на нефть, курс рубля упал, цены, естественно, выросли, а вот зарплаты — нет… И всё это после коронавирусного экономического кризиса. Вот тогда народ совсем обозлился. На очередных выборах все голосовали за второго кандидата, как будто людям нужно было проголосовать хоть за кого-нибудь, только не за Путина. — Это всё, конечно, очень интересно, но мне бабушка уже об этом рассказывала, — вообще не хочется сейчас слушать всё это. Ну почему им всегда нужно вспомнить прошлое и приправить воспоминания необоснованными дурными предчувствиями? — Ладно. Не буду тебя нагружать, ты маленькая ещё. Сиди, кушай, — снисходительно поддела баба Люба. Я не стала ничего отвечать на это. Может быть, растерялась, может, на уме были только огрызательства. Но обидно. Мне семнадцать, я думающий человек, личность, имеющая ответственность за свою жизнь и будущее. Почему меня воспринимают как ребёнка? В любом случае у меня не было никаких идей, как показать своё возмущение и сделать это не инфантильно, поэтому оставалось просто промолчать. Немного за полночь мы вышли из дома, чтобы полюбоваться на фейерверки, которые запускали наши соседи: сами-то мы их не покупали. Зажгли бенгальские огни и пошли в ближайший двор. Там с некоторой периодичностью оглушительно растрескивались по небу всё новые и новые искры. Они все были разноцветные, разных форм и размеров, какие-то стелились по земле, какие-то взлетали совсем высоко. И тут сквозь небесные разрывы мы услышали крик и смачное ругательство. Похоже, кто-то поранился. Я обернулась на шевеление: в нескольких метрах от меня человек прижимал к себе к себе руку. Его лицо светилось разноцветными огнями: зелёный, фиолетовый, красный. Гримаса боли. Его лицо… Похожее на уродливую гниющую картофелину и такое типичное. Типовое. Тысячи таких лиц трудятся на рабской работе по всей стране, бьют своих жён и пьют, бухают, заливают своё горе. Тысячи таких лиц рождаются, учатся, бухают, женятся, бухают, работают, бухают и умирают… И рождаются, и рождаются и рождаются. И заливают алкоголем своё горе однообразности. Они даже не понимают, почему им так плохо и почему они постоянно пьют ещё со школы — а это потому, что их жизнь никчёмна, однообразна и беспросветна, и по-другому, конечно, никак нельзя. Они этого не знают и думают, что причина в президенте, украинцах, высоких ценах на гречку, но не в них самих. И что это лежит у его ног? Какой-то кусок. И тёмные капли. Но вот вновь взорвался фейерверк, в этот раз большой, бело-золотой, и осветил всё достаточно ярко, чтобы капли на снегу стали красными, чтобы стало понятно, что этот кусок — нечто от его руки. Вот почему он с такой силой скривил остатки жизни в своём лице, силясь показать теплящуюся в них человеческую боль. Он посмотрел на меня, прямо на меня, и его взгляд не выражал ничего, кроме тупой и усердной боли. Его страх заметили рядом стоящие люди, они всполошились, начали суетиться, повели этого человека куда-то, и вдруг он начал орать. Бабушка и остальные, до этого момента поглощённые разноцветным искрящимся зрелищем, не обращали на копошащуюся человеческую массу никакого внимания. Но вот человек-картошка начал орать: орать натужно и с силой, как будто только сейчас вспомнил, что для убедительной имитации боли ему нужно закричать во всю глотку. И звуки эти выходили совсем не человеческими, и его лицо трещало, пытаясь не расколоться. И вот он орал так сильно, что начал блевать, и к красной лужице на снегу примешалась вторая, которая почему-то была совсем чёрного цвета, даже когда её вместе с небом освещали искры вспышек. — Ой, смотрите, ему руку фейерверком оторвало! — охнула баба Люба. Она всегда высказывалась первой. Может быть, потому, что первой находила нужные слова. — Может быть что-то сделать надо? — неуверенно топталась баба Надя, подавляя своё желание броситься помогать, так как боялась, что не будет никому там нужна. — Да ладно, только толпиться будем. Жаль, конечно… Сейчас этого пьяницу в город повезут в больницу. Наш-то медпункт закрыт, врач только на дом приехать сможет. Да что этот врач с рукой оторванной сделает-то? — спросила бабушка, не ожидая ответа. Пьяницу вскоре увели его родственники и друзья, прихватив и то, что осталось от руки. Мы вернулись домой и молча продолжили набивать желудки, пока нам это совсем не надоело. Меня уже клонило в сон, было почти два часа ночи, и я, даже не умываясь и не раздеваясь, провалилась в сон. *** В одиннадцать часов утра мой организм понял, что спать дальше не представляется возможным. Я выспалась до упора. Умывшись, я побежала доедать вчерашние салаты. Боже! Как я рада! Наконец-то свобода. Когда я в последний раз могла позволить себе спать так долго? Впервые за долгое время в посленовогоднее утро меня не будит похмельный ор отчима. Просто мечта! Так, после завтрака у нас много увлекательных дел… Я сняла телефон с зарядки и увидела сообщение от неизвестного номера. Август!.. Пишет, что не мог до меня дозвониться, но нашёл мои контакты в мессенджере. Он уже проснулся. Так, для начала напишем «доброе утро» и сердечко… Или без смайлика? Не хочу, чтобы вышло слишком слащаво, хотя со своей подругой я только сердечками и общаюсь. Так, блин! Родители мне тоже писали! Хорошо, что у меня стоит функция «инкогнито», и они не могут увидеть, что я онлайн, пока я им не напишу. А вот подруге ответить нужно, а то она тут три сотни сообщений настрочила. Боже… Я такая эгоистка. Как я могла не подумать о ней? Хорошо, самое время исправиться. Так я и просидела час за чтением всех сообщений, которые мне успели понаписать разные люди, и только потом начала на них отвечать. Август сразу же начал присылать всякие мемы и милые картинки, а я ему другие в ответ. А подруга негодовала и злилась, обещая «настучать по башке», когда вернусь домой. Что ж, с виртуальным общением пора заканчивать. Я давно не рисовала. Что там по свежим поселковым сюжетам? Придётся одеться потеплее и прогуляться, чтобы обновить свой взгляд. Ещё нужно сфотографировать какие-нибудь эстетичные места. Если бы я не мёрзла так сильно, могла бы и с натуры рисовать, но с фотографии проще и приятнее будет. Выдвигаемся! Я обошла весь посёлок примерно за полчаса и за это время смогла сделать множество удачных эстетичных фотографий. Не думаю, что я смогу воплотить их все на холст: альбома не хватит. Отберу наиболее свежие и необычные. Плюс ещё можно нарисовать библиотеку в нескольких вариантах: на рассвете, на закате и вечером, когда она золотисто светится… Да, импрессионистический триптих. В традициях новой школы. А что насчёт портретов? Нарисовать бабушку и её подруг, чтобы они повесили эти рисунки где-нибудь в коридоре? Можно. Но так скучно. Не очень-то хочется. А вот Август… Он красивый, на него приятно смотреть, и рисовать его, наверное, тоже будет приятно. Только не сейчас. У меня нет рабочего настроя по отношению к нему, скорее какой-то интерес. Только бы не романтический. Хм… А почему, собственно, нет? Почему я так боюсь влюбиться? Всё равно меньше чем через две недели я отсюда уеду и вряд ли мы когда-нибудь ещё встретимся. Так что даже если Август окажется мудаком, я просто спокойно о нём забуду. О! Он пишет «встречаемся у библиотеки в три часа дня. Хм… Это уже через два часа. Пойду пока домой и соберусь. Снег так приятно хрустит под ногами. Хочется взять горсть и сжать изо всех сил. Чтобы хрустела. Положить в рот и хрустеть снежинками. Переламывать им кости. Греть их своим страстным теплом, пока от них ничего не останется. Жаль только, что они совсем немые. От них не добьёшься ни вздоха, ни крика, сколько ни ломай и не поглощай их хрупкие тела. А вот Август… Другое дело. Если бы он был размером с чипсину, его было бы так приятно жевать. Он бы копошился в моём рту и кричал от боли, создавая приятную вибрацию. А потом его хрупкие косточки легко переломались бы от давления между моими зубами… И его тёплая кровь согрела бы мой рот… Ах! О, чёрт, о чём я думаю… Вот я снова дома. Нужно произвести соответствующее впечатление на новую компанию. Так… Стрелки хорошо получились. Теперь немного подкрашу глаза. В основе будут мерцающие золотые тени, переходящие в матовый оранжевый. А на кончиках глаз, продолжая стрелки, немного карминового. Красота… На губах просто светло-розовый блеск. Не зря взяла с собой эти вкусные духи с запахом лаванды и мускатного ореха. Так, а что там на счёт одежды… Ничего лучше свитера нет? Хм… Чёрная водолазка. И сверху пускай будет толстая тёмно-синяя кофта. Великолепно. Выходим! — Светик, а куда это ты собралась? — окликнула меня бабушка. Она смотрела телевизор с тётей Любой, Надю я не видела. — А я это… С Августом погулять. — Понятно с тобой всё. Ну а когда вернёшься? — Не знаю. — Только давай не долго. Я понимаю, пьянки-гулянки и любовь-морковь, но после полуночи чтобы была дома. — Конечно… Если что — пиши. Пока! Я выбежала из дому. Найда проводила меня до калитки и легла обратно в будку. Как раз успеваю дойти. Неужели в этот раз даже не опоздаю?.. Ну нет уж. Пойду медленнее. К чему потеть? Пусть Август подождёт немножко, ничего страшного. А я… — Света! Хм, опять чуть не обернулась как дура. Не люблю оборачиваться на своё имя и понимать, что звали не меня. А здесь меня звать некому. Голос не бабушкин и не одной из её подруг. Август ждёт у библиотеки. Пойду-ка отсюда быстрее. — Света! Подожди, остановись! Я удивлённо обернулась. Август! Бежит ко мне. Странно, голос показался сначала незнакомым… Теперь будет думать, что я заторможенная какая-то. Значит, буду вести себя более уверенно, чтобы он понял: сам виноват, что так неожиданно нарисовался. И вообще — какого чёрта он делает у моего дома, а не у библиотеки? — Август! Ты что здесь делаешь? Разве мы не договаривались встретиться у библиотеки в три часа? — Ну да, но я рановато вышел из дома и подумал зайти за тобой… — А почему не написал об этом? — Это было очень спонтанно и мне хотелось сделать сюрприз или вроде того, — он помолчал, взглянул мне в глаза, отвернулся и смущённо добавил: — Надеюсь, ты не считаешь, что это как-то странно или пугающе. — Да нет. Мило даже, — после этой фразы Август немного вздрогнул, — Ну, значит, пойдём до библиотеки вместе? Расскажи пока о своей компании. — М… Слушай… На самом деле мы все встречаемся утром в пять часов. — Всмысле? То есть, мы всё проспали?! — я что, зря красилась час?! — Нет! Мы встречаемся второго января в пять утра. На крыше моего дома, потому что он достаточно высокий, и крышу никогда не закрывают. — А… А почему ты тогда назначил встречу?.. — растерялся? Неверно понял слова друзей? Тогда мог бы и мне сказать, что ошибся, и в три часа никакой «снегодискотеки» не будет. — Я назначил встречу лично тебе, — между нами воцарилось неловкое молчание. На лице Августа уже сквозила мысль, что он выглядит как дурак, и вообще стоило хотя бы придумать какое-нибудь правдоподобное оправдание. — То есть ты хотел позвать меня на прогулку, но вместо этого зачем-то соврал про компанию? — звучит как сюр. Или как типичное поведение няши-стесняши девственника, никогда особо не контактировавшего с девушками. — Ну… Да. Прости. Ты наверное долго рисовала эти стрелки и вообще такой красивый макияж сделала. И это ради встречи с новой компанией. Прости, не стоило мне врать. Но я боялся, что ты не согласишься, — я не знала, что ответить, и решила выждать. Но Август под моим молчаливым взглядом ещё сильнее сжался и засуетился, — А… Я, наверное, пойду. Ещё раз прости. В пять часов утра встреча действительно будет, в этом можешь не сомневаться. Ты знаешь, где мой дом, просто подойди ко второму подъезду и мы тебя встретим… — Постой, — Август уже хотел сбежать, но я не дала. При взгляде на его сконфуженное выражение лица во мне просыпалось что-то древнее и тёмное. И оно хотело напасть. Сожрать жертву, пока она беспомощна, — Ты меня озадачил и расстроил. Разве я зря так старалась, красилась, подбирала наряд, с радостным ожиданием мчалась к библиотеке? Думаешь, можешь теперь просто уйти? — Ах… Блин… Я правда раскаиваюсь, — Август совсем поник. Кажется, будь он сейчас дома, заперся бы в комнате и бил себя от досады за подобную оплошность. Но мне этого мало. Мне хочется помучить его. А потом дать надежду и смотреть, как он радостно и суетливо расцветает, не ожидая очередной пощёчины, — Наверное, ты теперь вовсе не придёшь на встречу. Или перестанешь со мной общаться. Последнему я совсем не удивлюсь. — Ну что ты. Не нужно так корить себя, — посмотрите, этот мальчик чувствует себя ничтожеством. Готова спорить, он так остро ощущает свою никчёмность, что готов умереть прямо здесь, лишь бы убежать от меня и, в первую очередь, от себя. Надавить на него сейчас проще простого, — Ты ещё можешь загладить свою вину. — …Я рад это слышать. Если… Если я что-то могу сделать, то сделаю это прямо сейчас. Хочешь, зайдём в продуктовый, и я куплю тебе что-нибудь к чаю. Что хочешь. Хотя бы так… — наживка проглочена. Может быть, пользоваться людьми в подавленном состоянии и неправильно, но ведь выгодно же. И так приятно. — Не откажусь. Чай будем пить у меня или у тебя? — итак, обворожительно улыбаемся! Интонация вроде бы и милая, но без двойных намёков. Да я, наверное, сейчас выгляжу как ангел. Правда, лицо уже подмёрзло, и улыбаться трудновато. — Так… Я не совсем понял. Ты всё-таки хочешь погулять? — на его лице зарождается радость, но она пока ещё омрачена некоторым неверием. — Ну, я подумала, раз ты извиняешься и искренне хочешь загладить вину, можно тебя простить. В конце-концов ничего особо серьёзного, — Август уже заулыбался и хотел что-то сказать, но я опередила его, — Однако гулять я с тобой не буду. — Я понимаю, — улыбка быстро спала с его лица, в глазах пробежала досада. Какая быстрая смена настроений. Мне так нравятся стеснительные, но эмоциональные парни. Они пробуждают во мне желание поиграть с ними. Огорчить их, а потом обрадовать. Соблазнить, а потом отвергнуть. — Нет, ты неправильно понял! Это не из-за того, что ты поступил странно и я не хочу тебя видеть, — надавим ещё разок, — Просто на улице холодно. Я уже замерзаю. Лучше нам не гулять, а посидеть где-нибудь. Может, у тебя? — У меня?.. — на его лице возникло сомнение, но отказаться он не должен. Да, мы совсем мало знакомы, но, насколько могу судить, я ему достаточно нравлюсь, чтобы после небольшой разыгранной здесь сценки он затрепетал внутренне от такого предложения, — Конечно, приходи! Я с радостью… Только на маму не обращай внимания. У неё ещё три дня после Нового года праздник не кончается. — Да уж… Ничего, мой отчим такой же. Беспробудное пьянство — общемировая и общенациональная чума. — Сочувствую. — Да глупости. Пойдём в продуктовый? Возьмём чего-нибудь к чаю. Ты вот, например, что больше любишь? — А… Ты ведь выбираешь, а не я. — Конечно. Чтобы мы вместе пили чай, — я как бы невзначай взяла Августа за руку и двинулась к ближайшему ларьку, — И вместе наслаждались сладостями. Он что-то невнятно пробормотал в ответ, глянул на наши сомкнутые ладони и смущённо улыбнулся. Снежинки под моими ногами неистово хрустели. Их внутренности перемешивались с внутренностями соседей, и те, что были в нижних слоях, оказывались заживо похоронены под перемолотыми трупами. Я не слышала их агонизирующих криков и мольб о спасении, но если бы слышала, обязательно продавливала бы ногу глубже в снег.