Сон о Гурском

Мы сидели у Августа на кухне. Здесь ужасный бардак, и это очень напоминает мне о доме. На столе нагромождение бутылок из-под алкоголя, какие-то пустые, какие-то ещё даже не вскрыты, а под столом разбросаны банки с крупами и просто стеклянные банки, в некоторых из них видно мутно-зелёные огурцы. Воняет чем-то не совсем понятным, вроде старости и подвального грибка, перемешанного с запахом рвоты и этанола. Зато с плиты сняты решётки, рядом лежит губка и чистящая сода, а посуда вся вымыта и сушится на подставке. На полу нет ни одной крошки (а может, я их не чувствую из-за плотных носков) и от него пахнет чистящим средством, подоконники тоже чисты и освобождены от нагромождения приправ, прихваток и чайных ложек. — Прости за беспорядок. Здесь настоящий тараканник, хоть я с утра и пытался прибраться, — смущённо произнёс Август. Да, я вижу, что ты убирался, и мне интересно, ты ожидал, что я приду, или просто не выносишь засранной обстановки? — Да ничего. Но мы, наверное, не сможем попить чай, пока ты не помоешь плиту? — надеюсь, мне не нужно будет ему помогать, я итак дома постоянно за всеми выгребаю дерьмо и оттираю жир со всех поверхностей. — Да, но я быстро! Обещаю. — Август начал энергично оттирать загаженную плитку, а я от нечего делать стала рассматривать каждую его мельчайшую подробность. Он, видимо, почувствовал мой взгляд и обернулся, однако я не стала отворачиваться, и он смутился, — Что? Что-нибудь не так? — Что сейчас делает твоя мать? — Ма-мама… Не знаю, спит. Или гуляет где-нибудь. Потом зайду к ней в комнату и проверю, дома ли она вообще. Мне интересно, почему ты употребляешь такое грубое слово — «мать» вместо того чтобы сказать «мама»? — ещё один нашёлся. Сколько можно говорить людям, что «мать» это, блять, не грубость, а нормальное слово?! Нормальное, обычное слово не хуже «мамы»! Просто второй вариант мягче и нежнее, он не отражает того спектра чувств, которые я испытываю по отношению к родившей меня женщине. — Ну, знаешь, по-моему «мать» серьёзнее и круче звучит. В этом слове столько всего величественного. Сразу понятно, что человек, который тебя родил, имеет на тебя большое влияние, — главное сохранять спокойное и уверенное выражение лица. Убедить людей в своей точке зрения невозможно, но можно показать своё мнение и позицию. — Хорошо, я понял… — пока мы болтали, Август оттёр весь жир с конфорки, включил газ и поставил воду кипятиться, — Я так рад, что тебе тоже нравится рахат-лукум. У нас он есть только благодаря азербайджанской семье, которые держат небольшой магазинчик, только дороговато немного. Поэтому для себя я его никогда не покупаю. Но в честь Нового года можно, тем более ты его захотела. — А у тебя есть какая-нибудь подработка? — Да, есть. На постоянной основе работаю фрилансером-копирайтером, подрабатываю обработкой фотографий в фотошопе, ну и ещё летом на шаурме работаю. Деньги есть, но не особо много. Почти всё на еду уходит и прочее нужное, но я стараюсь откладывать. Пока что на карте есть уже несколько десятков тысяч. Я эти деньги хочу использовать, когда уеду учиться в город. Не хочу быть одним из тех «бедных студентов», которые едят один раз в день, и то — если повезёт. Пока не найду выгодную подработку или не начну получать стипендию, эти накопленные деньги мне помогут. — Весьма разумно, — действительно неплохо. Уже продумал план действий на будущее. В городе учиться будет точно получше, чем в местном лесопромышленном, — А я вот рисую на заказ. Потом покажу портфолио. Но ты, конечно, у меня ничего не закажешь — у меня цены в долларах. — Круто… Да уж, жаль, что я не умею рисовать, только фотошопить. Всегда хотел научиться. — Даже не упрашивай. Я учить не умею, — Август весело усмехнулся, — И вообще я не хвастаюсь и не считаю свой уровень даже близко высоким. Всегда есть куда стремиться. Закипел чайник, и Август разлил по кружкам чай. Мы достали рахат-лукум и начали жевать его, переговариваясь. На лице Августа было написано самозабвенное удовольствие, и он растягивал каждое мгновение наслаждения, пока сладость таяла в его рту. В такие моменты он закрывал глаза и протяжно вдыхал аромат другого кусочка, пока рассасывал первый. Я невольно залюбовалась этим наслаждением. Этот эпизод напоминает картину, автора и название которой я забыла. Там девушка с прекрасными золотистыми локонами и спелыми розовыми губами, держа в руках белого голубя, закатывала глаза от неземного наслаждения. Её пальцы судорожно сжимались, пытаясь удержать голубку, вероятно, символизирующую невинность, но она уже расправила крылья и готовилась улететь от своей владелицы, находящейся в полном экстазе. Я представляю, как Август выглядел бы на месте этой девушки, как его неряшливые кудрявые волосы раскинулись по подушке, завихрения пальцев обхватили простынь, и, может, если бы он смог думать во время приступа нарастающего исступления, он попытался бы приглушить свои стоны, кусая себя за руку. И после прошедших мучений удовольствия его лицо было бы таким же умиротворённо-наслаждённым, как сейчас, когда он восторженно играет с мармеладкой в своём рту. Блаженство. Краем глаза я заметила позади Августа какое-то шевеление. Мой взгляд быстро метнулся в коридор — там из-за перегородки выползало что-то аморфное и тёмное, оно неровно и тихо двигалось в нашу сторону. Оно заметило меня и вздрогнуло: видимо, поначалу я слишком сливалась с грязными обоями и царящим беспорядком. Наверное, существо привлёк звук чайника. И вот оно подползо ближе к свету, и мне стали видны человеческие очертания и мутные склизкие глаза. Замалёванная ободранная ночнушка, когда-то белая и красивая ночнушка в цветочек, теперь вся дырявая и полная пятен разных цветов и непонятного происхождения. Женщина подошла совсем близко, Август услышал её, открыл глаза и обернулся. Она не обратила на него внимания и уселась между нами, вглядываясь в меня взглядом ходячей мёртвой туши. Я догадалась, что это мать Августа. — Здравствуйте, — произнесла я. Она не ответила. Её обесцвеченные волосы, спутанные и щедро смазанные кожным жиром, издавали узнаваемый запах жирового сала. Они висели, словно уши спаниеля, налезая на глаза, но я смогла увидеть какие-то крупные зелёные серьги между ними. Они выглядели словно два цветка посреди поля с высохшей осенней травой. Я помню, как в детстве частенько рвала такую траву на детской площадке и несла её в небольшой деревянный домишко, построенный неравнодушными гражданами для детей и их игр. Так вот, я рвала эту сухую траву, которую называла «сеном», и скидывала её на пол этого самого домика. Потому что на полу часто бывала склизкая грязь после дождей (её цвет очень похож на цвет глаз этой женщины), а мне хотелось ходить по сухому полу. Облагораживала жилище, в общем. И каждый раз расстраивалась, когда мою работу портил очередной дождь или какие-нибудь особо умные ребята, которые не додумывались, что получать удовольствие можно не только от разрушения всего и вся. Однажды подобные ребята оторвали крышу у домика. Я тогда плакала. Любила сидеть внутри и думать, что я защищена. Мне нравилось представлять, что я там живу, пускай даже и не было двери и стёкол в окнах. И вот волосы этой женщины аккурат обрамляют эту самую жидкую блестящую грязь в её глазах. Как будто кто-то специально, чтобы мне насолить, залил свежепостеленную солому разжиженным дерьмом. Ну, хотя бы крышу никто не оторвал. Зато ушатали этот домик знатно. — Ты кто? Как зовут? — Август уже подсуетился и налил матери чай. Она тут же залпом проглотила кипятка. — Меня Света зовут. Приятно познакомиться. А вас? — ни черта не приятно. И имя мне твоё не нужно. У людей, которые уподобились животным, имена ничего не значат. — А меня тоже Света зовут. Светлана, — она сделала большой глоток и опять стремительно проглотила. Это такой способ избавиться от похмельного синдрома, что ли? Лучше «полисорба», наверное, — Так вы дружите? — Да, дружим, — ответила я быстрее, чем Август успел открыть рот. Мне хочется, чтобы эта мутная женщина побыстрее задавала свои вопросы, но её рот еле-еле шевелится, и она как нарочно медленно прихлёбывает чай, заставляя меня разглядывать её всё пристальнее. Я вижу каждую морщинку. Вглядываюсь. Да у неё нос прямо как у человека-картошки! На нём много старых полувысохших чёрных точек, по всему лицу проглядываются свежие красноватые точечки прыщей, и на её лице они выглядят даже приятнее, чем на моём. Нет, скорее органичнее. Я рассматривала каждую пору на её лице, она в ответ смотрела на меня оценивающе и как-то неприязненно. Но всё-таки больше безразлично. Я взглянула на Августа: он стоит, сконфузившись, потупил взгляд и молчит. Интересно, его тоже напрягает, что его мать так медленно пьёт свой кипяток со вкусом чая, или, может, он стыдится её внешнего вида? Но ведь она просто часть царящей здесь неразберихи. Как немытая плитка или засранная раковина, как грязные обои, как тараканье дерьмо на пакетиках с приправами, как трупы комаров и окурки на подоконнике, как липкие пятна на полу, как дохлая лампочка без абажура, как плесень в кружке, как засохшие цветы, как… — А ты сама откуда? Кто твои родители? — А я здесь родилась, но уже некоторое время живу в Комсомольске. Приехала к бабушке погостить на новогодние каникулы, — очередная пауза. Время тянется, как мёд, и мы застряли в нём, как мухи. Сдохнем, а мёд продолжит тянуться. — Ладно, идите уже. Август, убраться надо. — Да, мам. Ура! Наконец-то можно лететь дальше. Берём чай и сладости, заходим в комнату к Августу. Она выгодно отличается от всего остального дома. Здесь чисто, светло, приятно пахнет чем-то вроде ладана. Кровать застелена, сверху подушки разных форм, размеров и оттенков серого. Она большая, на двоих человек, но при желании могут поместиться и трое. Я тут же заваливаюсь на кровать, не думая о том, прилично это или нет. Я устала от взаимодействия с его матерью, хоть оно и было совсем недолгим. Интересно, будет ли он сейчас извиняться за неё? — Прости за это, — хм, это было предсказуемо. — За что? — За беспорядок… И за маму. Я же видел, как тебе не хотелось с ней общаться, хоть ты и сказала ранее, что у тебя отчим такой же и ты привыкла. Она перестаёт следить за собой и за домом, когда уходит в запой. Я убираюсь раз в неделю, но уже на следующий день здесь опять бардак. Понимаешь, её не удаётся вразумить. Я уже пробовал забирать у неё деньги, выливать алкоголь в раковину, прятать бутылки… Она уходит из дома и всё равно возвращается пьяная. А потом пытается драться и говорит что выгонит меня из квартиры. Запои могут длиться месяцами, а потом она в очередной раз «завязывает навсегда», раскаивается, плачет, вновь выходит на работу. Правда, её уже не хотят никуда брать, но во всяких маленьких магазинчиках постоянно нужны люди, поэтому до следующего запоя она работает, убирается, готовит, следит за собой. В общем, становится нормальным человеком. А потом… — Август сел на кровать и обхватил голову руками, — Я уже не могу выносить всё это… Вокруг такая тоска. Такое одиночество. Я не встречаю понимания нигде: ни в семье, ни у друзей. Впрочем… Друзья они мне только на словах. Я общаюсь с ними, потому что больше не с кем. Какое-то время спасало общение по интернету. Я находил интересных, вдохновляющих людей, они зажигали надежду во мне. Но теперь это больше не помогает. Я живу день ото дня просто потому что надо, я смотрю в зеркало и вижу своё беспросветное будущее, моё существование… Я села рядом и приобняла Августа. Его тело мелко дрожало от подавляемых всхлипов. Наверное, он считал себя жалким и беспомощным сейчас, наверное, он каждый день проживает в ожидании смерти, наверное, он не хотел бы показывать свои слёзы. Его слова глубоко проникают в меня и отражаются трёхкратно, потому что я — такая же. Потому что никто так не понимает его как я. Потому что я хочу рыдать вместе с ним, и слёзы уже начинают стекать из моих глаз. Это не я, они сами… Я не нарочно. И всё-таки во мне что-то дрогнуло. Живой стержень внутри покорёжился и вывернулся, продырявив лёгкие, и стало трудно дышать. Воздух уходит, я задыхаюсь и пытаюсь вдохнуть поглубже, но от этого только ещё больше вылезают слёзы, и я прижимаюсь крепче к Августу, позволяя влаге течь по его плечу. Я будто вспомнила, что меня придавил огромный камень, и я могу жить, придавленная, очень долго, но рано или поздно наступит некроз, и, когда камень поднимут, гнилая кровь попадёт в кровоток и за считанные минуты доберётся до мозга. Мы просто смирились со своей смертью. Мы просто ждали её день ото дня, но вот однажды приехали спасатели. И мы сразу вспомнили, что все сроки уже давно прошли, и если они сейчас поднимут камень, мы умрём. Умрём, но будем свободны. Успеем ещё минутку посмотреть на солнце, почувствовать мягкую траву, услышать голоса людей, улыбнуться. Умереть. Вдруг какой-то порыв отчаяния захлёстывает меня снизу вверх, волнообразный и холодный. Он дошёл до головы, и мозг начал замерзать, стало тошно и очень трудно дышать, замёрзшие водяные капли проткнули лёгочные мешки, расцарапав их изнутри, и мне захотелось сделать что-нибудь, потому что я замерзала насмерть. И я отодрала руки Августа от его лица, оно было красное, живое, и оттого я к нему потянулась — чтобы согреться. Я жёстко впилась в его губы своими губами, обхватила его голову, прижала её к себе посильнее, и мои щёки соприкоснулись с живой и горячей плотью. Холод отступает, на место него вырастает тепло. Оно продирается сквозь ледяную толщу, как первый подснежник, и этот смешной хрупкий цветок расцветает внутри, питается солнечным теплом и тающей влагой извне. Моё спасение. Губы Августа на вкус как рахат-лукум, и я прижимаюсь к нему всё сильнее, слизываю каждую частичку сахара, оставшуюся на них. Эта спасительная глюкоза оживляет мой мозг, но рукам всё ещё холодно, они ищут спасения и находят его под толстым серым свитером. Его спина мягкая и тёплая, его щёки влажные от слёз, и я слизываю слёзы. Они солёные и вкусные, и мне так хочется большего. Я опрокидываю его на постель и залезаю сверху, обхватывая его бёдра своими ногами, и он не может встать, он теперь полностью в моей власти и вынужден подчиняться моей воле. Впрочем, его это не тяготит: одной рукой он прижимает меня ближе, второй убирает мои волосы подальше от лица, чтобы они не загораживали ему света моих глаз. Я знаю, что мои глаза светятся, я это чувствую, как и то, что в моей груди пылает что-то маленькое и невежественное, и оно очень хочется слиться с другим человеческим существом, слиться душевно, стать чем-то близким и однородным. На одно краткое мгновение я даю ему это сделать, отпускаю себя, и Август чувствует это. Он прижимает меня к себе ещё сильнее, наш поцелуй прерывается всё чаще и становится всё неистовее и жарче, пока мой язык не протискивается в его рот, и там движется очень нежно, очень медленно. Наши языки знакомятся друг с другом. Кажется, в этот момент у Августа захватывает дыхание, он на полсекунды широко раскрывает глаза от удивления и восторга, зачёрпывает воздуха и с упоением сжимает меня в объятиях, углубляя наш поцелуй. Он смакует каждое мгновение, как будто ест самую вкусную сладость в мире, и слюна стекает с его губ. Я чувствую огонь внутри, где-то внизу живота, и у него тоже. В один момент он особенно глубоко проталкивает язык, дёргается в экстазе, а потом обмякает, и я понимаю: это была кульминация. Август лежит, прикрыв глаза, и восстанавливает дыхание. Я уже поднялась с него и начинаю ощущать потерю такого долгожданного, так неожиданно обретённого тепла. Теперь я ощущаю неприятную сырость в джинсах и слабость в теле: ноги не слушаются и немного дрожат, будто после длительной пробежки, и мне не очень хочется здесь находиться, здесь, рядом с человеком, который пусть на секунду, но владел мной, пусть не физически, но морально. И это всё в то мгновение слабости, которое я по загадочным для себя причинам допустила. Может быть, дело в том, что и ему в ту минуту было плохо, и я подумала, что понимаю его. Могу понять. Он рыдал на моих глазах. Вряд ли это была намеренная провокация, какая-нибудь другая девушка на моем месте просто сконфузилась бы и тщетно пыталась утешить. А я что? Взяла и утешила. Хотя вовсе не этого хотела. Просто… А чего же я хотела, упиваясь сладостью его губ? Не знаю. Просто я тогда очень мёрзла. — Ну и… Наши отношения теперь переходят на новую ступень? — спросил Август, ласково глядя на меня. На его губах играла спокойная улыбка удовольствия. Он был искренне счастлив. Конечно, ведь я внезапно похоронила его многолетние страдания, словно снежная лавина. Правда, это ненадолго. — Даже не знаю, что тебе сказать… — и я действительно не знала. Почему-то сейчас не хочется его расстраивать, видя, как он счастлив, — Ты же понимаешь, что я живу не здесь, а в городе, и после каникул вернусь домой. Наши отношения просто не могут быть чем-то долговременным и серьёзным. — Но ведь если ты уедешь, мы всё ещё сможем поддерживать любовь на расстоянии. Я приеду к тебе на весенних каникулах или ты ко мне… Можем даже приезжать друг к другу на выходные пару раз в месяц, — Август сейчас не совсем склонен к трезвой оценке и хватается за любую соломинку. — Я не очень верю в любовь на расстоянии. Давай вообще не будем поднимать эту тему, — зачем нам в такой краткий момент счастья обсуждать серьёзные вещи? Мне сейчас плевать на будущее, я просто хочу насладиться своей жизнью, каждым её неповторимым мгновением, которые так быстро сменяют друг друга, — Давай просто будем друзьями. И временным утешением друг для друга. Только при условии, что ты не будешь поднимать тему будущего наших отношений хотя бы до одиннадцатого января. — А что случится одиннадцатого января? — Уеду обратно в город. Август посерьёзнел. Он в раздумье смотрел на свои ногти, пока, наконец, лицо его не приняло спокойный и решительный вид. Надеюсь, он решил ничего пока не решать. Или хотя бы не вовлекать меня. — Да, ты права. Не стоит пока забивать себе голову. У нас есть ещё десять дней. Всего чуть больше недели… Но я могу обещать тебе, что эти десять дней будут наполнены счастьем. Для нас обоих, — какие слащавые речи. Я прямо сейчас расплачусь. Мы что, герои романа? — Ну хорошо. Я тебе верю. Я улыбнулась и погладила Августа по щеке. Он поймал мою руку и горячо поцеловал, глядя прямо мне в глаза. По всему телу прошлась лёгкая волна, но не леденящая, а тёплая и расслабляющая. Я приблизилась, и он начал медленно раздевать меня, а я — его. Нам обоим было слишком жарко в зимних одеждах, особенно когда мы соприкасались телами. Моя мокрая спина выгибалась, как у кошки, от мягких поглаживаний, я любовалась его хорошо сложенным телом и выступающим прессом. Август отвечал всем моим эстетическим вкусам, и даже характер его был как раз тот, что вызывает во мне наибольшее желание. Мягкий, но стойкий. Умный, но податливый. Уверенный, но стеснительный. Чувственный и эмоциональный. Его кожа бело-молочного цвета была куда светлее моей, и от него пахло какими-то особенными духами. Запах, который часто бывает в церквях. Я слышала, что фимиам, который священники раскуривают в кадилах, обладает лёгким седативным и опьяняющим действием. В таком случае Август — мой наркотик, его тело — моя церковь, а секс — обряд богослужения. И набожнее меня никого нет. На шее у Августа висит небольшой позолоченный крестик с распятым Иисусом. Когда Август спускается, чтобы поцеловать мою грудь, крестик стыдливо ложится на мой сосок, пытаясь прикрыть его. Нет, у тебя не получится спрятать мою женскую гордость, как бы ты ни пытался! Крестик падает в ложбинку между грудями, и только тогда Август замечает его. Он останавливается, берёт блестящий кусочек в руку, расстроенно смотрит на него и собирается уже отложить символ веры куда-нибудь подальше, но только вздыхает и виновато смотрит на меня. — Не снимай его. Разве нам должно быть стыдно перед всепрощающим и бескрайне любящим Иисусом? Пусть он насладится нашей страстью, — Август только покачал головой, видимо, расценивая мои слова как шутку. — Я не могу. Понимаешь, до брака… — о Боже, нет! Не может же мне настолько не везти в жизни… — А если мы займёмся любовью и сразу же замолим свои грехи? Скажем Богу в оправдание, что между нами возникла любовь, и попросим его простить нас за наши человеческие слабости, — Август отреагировал смешком, но я поняла, что ему становится неуютно, — А если я буду молиться прямо во время того, как?.. — Прости, но я правда не могу. Ты, возможно, посчитаешь меня слишком «правильным» или просто странным, но… Пойми, я просто не готов, — ничего, ещё не всё потеряно. — Ничего, ничего… Всё нормально. Я понимаю. Давай просто обнимемся? — Август облегчённо вздохнул и с благодарностью зарылся в мои волосы. — Спасибо. — Да пустяки, — пустяки, а так приятно, что бархатное тепло уступает место разочарованию, и улыбка сама наползает на лицо, — Только с тебя массаж. В качестве извинений.