Сон о Гурском

Снег в эту ночь не падает. Небо чистое, на нём хорошо проглядываются мелкие точечки звёзд. Давно я не видела звёзд. В нашем городе столько огней, что небо по ночам никогда не бывает чёрным. Оно какого-то странного, грязно-охристого цвета, иногда больше лиловое, чем коричневое. Оно настолько светлое, что даже полная луна порой бледнеет, как истёртая жемчужина. А здесь нет фонарей, мало машин, и почти все спят по ночам, так что редкий свет из окон не мешает звёздам подмигивать нежным земным муравьям. Я тихонько вышла из дома. Найда, лежащая на пороге, проводила меня непонимающим взглядом. Бабушке я оставила записку на холодильнике «Я иду в гости к Августу. Днём вернусь». Наконец звёзды радуют меня своим сиянием. Они смеются, подмигивают мне, игриво скалятся. И я улыбаюсь в ответ, польщённая их блестящей колючей вызывающей красотой. Дом Августа виднеется мокрым тёмным пятном. Около подъезда стоит кто-то. Маленький, окутанный чёрной лазурью. Вот он поднял руку и машет. Я подхожу и чувствую, как замирает сердце. Вот оно поднимается совсем высоко, что, кажется, я вот-вот провалюсь в бездну, и я бегу к единственному спасению — к фонарю. Но его белый жестокий свет, подобный свету звёзд, только выжигает мне глаза. Сердце опускается. Ко мне подбегает Август в куртке с большим пушистым воротником, на нём синяя шапочка, под глазницами тени цвета сушеной малины. Ежевичные губы смотрят на меня и шепчут что-то. Но сам Август молчит. В странном прожорливом свете ночи он выглядит как аморфная синева с медовыми глазами. Я понимаю, что моё сердце рвётся к глотке, чтобы выпрыгнуть и оказаться в его руках. Если я сейчас скажу хоть слово, это будет неизбежно. Фатально. — Парни пока пошли в круглосуточный за алкоголем, а девушки греются в подъезде. Пойдёшь с ними знакомиться? Я молчала. Я не могла ничего ответить, потому что знала: ещё чуть-чуть, и я сдамся. Нет, только не сейчас! Но моё молчание может показаться странным, поэтому я растягиваю заиндевевшие мышцы улыбкой. Август улыбается в ответ. — Я ждал тебя. Я угодила в ловушку его рук. Боже, убереги меня.! Мне всё сложнее сопротивляться изнывающему чувству в грудине. Температура в магменном слое поднимается до критической отметки, сухая почва расходится, готовясь принять горячие нетерпеливые соки. Извержение пошло, плазма поднимается всё выше и вот-вот потечёт из моего рта, и мне срочно нужно что-то сделать. Но я в стальной ловушке и не могу дотянуться до спасительного хрустящего льда, который похоронил бы мою горячесть. Единственно возможное решение — примкнуть к его губам, чужеродным и маняще-холодным. Мне до дрожи хорошо. Мой рот — сплошная магма, и она натужно перетекает во всепринимающее сердце Августа. Его язык как покрытая льдами Гренландия, колючий и пекуче-сладкий. Под страстным напором моего огня льды падают, обнажая живую, мокрую землю, и поднимаются клубами горячего пара в небо. Август отпрянул. Его лицо слегка светилось и покрывалось коркой жгучих испарений. Мы зашли в тёплый подъезд и поднялись на последний этаж. Раздавались громкие и противные голоса где-то сверху. Смех злорадного отчаяния и скуки. И тут я увидела их, и они тоже заметили меня и все как одна неосознанная масса обволокли оценивающе-метким взглядом всю меня. Они мне сразу не понравились, потому что выглядели как стая хищных птиц с красными и розовыми клювиками, из-под которых блестели зубы в притворно-дружелюбном оскале. Только одна из пташек не улыбалась и внимательно оглядывала меня, склонив голову набок. — Привет. Ты — подружка Августа? — Что? — не понимаю. Они насмехаются так? Или просто интересуются? Нет, по лицам вижу, что насмехаются. Защититься хотят. Чувствуют опасность, вот и нападают первыми. Но я не собираюсь нападать в ответ, меня смешат эти подозрительные завистливые птички. Я смотрю на Августа, его рот удивлённо раскрыт, почему-то это неприятно. Я снимаю варежку и провожу пальцами по его щеке, и вижу, какое волнение этот жест вызывает в рядах девиц. Их шевеление и перешёптывание наконец вынуждают меня заговорить. — Мы так погрязли в чувствах, что не успели начать встречаться, — с притворным сожалением произнесла я. Из враждебной человеческой массы пошли смешки. Август растерялся и в то же время растрогался. В его глазах появилась уверенность, он улыбнулся. Конечно, он не понял, что это было лишь маленькая провокация, результаты которой уже можно наблюдать в виде плещущейся в красивых девичьих глазках злобы. Тонкая атмосфера момента почему-то всегда проходит мимо него. — Это Света, — представил меня Август, — Света, это — Настя, Алевтина, Милена, Арина, Таисия, Софья и Виолетта. Он перечислил одноклассниц слева направо. Последняя, Виолетта, меня заинтересовала. Видно, что она как-то отличается от остальных и не очень вписывается в компанию гламурных сучек, она чувствует себя среди них неловко. К тому же у неё одной глаза не светят мерзкой злобой. Она, наверное, слишком боится выделиться, стать чужой в стае гиен, поэтому тоже скалится мне, но так фальшиво, что хочется смеяться. Полнейший абсурд. Жалкий спектакль. Тут дверь подъезда громко хлопнула, снизу набежали грубые голоса. Они поднимались всё выше и выше, пока не накрыли нас лавиной. Толпа ввалилась на пятый этаж, все с красными лицами, уже возбужденные чем-то и грубо-весёлые. Запыхавшиеся парни сразу обратили внимание на меня, но это понятно: всё-таки новая девчонка в этой глуши, приятное разнообразие. Надеюсь, мне не придётся слишком тесно с ними контактировать. — Что за прелесть! Здравствуй, блондиночка. Мне Август про тебя уж всё рассказал, нам осталось только познакомиться, — это был светловолосый паренёк с вытянутым лицом и короткими, до смешного убогими кудряхами. Он протянул мне руку, на ней была вязаная варежка с рисунком кота. — Эй, как ты с дамой здороваешься! — строго, но шутливо упрекнул Август, и я поняла, что они товарищи или вроде того. — Ой, простите-с меня-с, дорогая мамзель… Я был до дурного неучтив. Позвольте вашу ручку, — «джентельмен» снял варежку и обнажил жилистую костлявую ладонь. Я вынула из перчатки чуть заиндевевшую руку и так же наигранно подала ему. Он коротко, по-елейному чмокнул её и картинно раскланялся. Мне стало даже смешно от этой упёртой дурашливости, и я решила чуть поучаствовать в этом спектакле для удовольствия. — Какие у вас английские манеры, просто прелесть! — искренно рассмеялась я. Видимо, увидев мою весёлость, Август слегка заревновал, потому что в следующий момент полуигриво-полуобиженно заулыбался и произнёс: — Жеманство и клоунада! — А ведь послушайте, леди, во мне и вправду сидит англичанин. И даже имя у меня, можно сказать, английское… — Чарльз! — весело крикнул Август. — Дарвин! — рассмеялся парень собственной шутке, — На самом деле я, конечно, не Дарвин, просто очень люблю изучать массивы данных по эволюционным процессам… — А ещё он будет учёным. Биологом-эволюционистом, — вставил Август. — А ещё меня правда зовут Чарльз. Лучше просто Чарли, — вся его блезирность исчезла, и он предстал передо мной милым, но чересчур дурассным парнем. — Что ж, приятно познакомиться с ещё одним человеком науки… Я резко замолчала и повернулась в сторону девчонок. Мне уже немного надоело замечать на себе их жадно-завистливые взгляды и улавливать обрывки язвительных шепотков. Правда, теперь они наконец замолкли. Их большие раскрытые глазища почему-то так раздражают меня. Ну, чего уставились, дуры? Как всё это скучно, уже тысячу раз было, тысячу тысяч раз. Я красноречиво взглянула на Августа, проскользила усердно-тоскливым взглядом по парням. Скучно и пошло до изнеможения. — Упс… Пока мы тут вели светские беседы, господа успели оттаять, а дамы — намокнуть… — двусмысленная фраза. Многие издали смешки, рассеивающие напряжённость атмосферы. — Нда… Просим прощения. Эту задержку нужно немедленно компенсировать, — пролепетал Август. — Господа товарищи! — Чарли обратился к толпе парней, рассевшихся на лестнице, — Это вот — Света. Мы вам её не сразу представили, теперь вот исправляемся. Только, увы, при всём желании пококетничать вы с ней не сможете. — Это ещё почему? — полушутливо-полудерзко спросил один из парней. — А потому что она — моя. То есть — наша, — Чарли подмигнул Августу и неожиданно чмокнул меня в щёчку. Я, однако, ничего не имела против этого спектакля. Если уж и играть, то играть интересно, талантливо, ловко, поражая зрителя неожиданностью! И даже мне теперь не будет скучно. Кажется, представление впечатлило всех. Девушки с опозданием заулыбались, признавая свою никудышность как актрис, парни же после секундной паузы легонько засмеялись. И Август тоже. Только в его смехе было что-то такое навроде обиды или ревности, так что я состроила удивлённо-возмущённое личико, и, после того, как всеобщий смех утих, картинно пожаловалась ему: — И что, он целуется с каждой, кого знает две минуты? Каков донжуан! Парням эта моя фраза понравилась — они засмеялись пуще прежнего. Август снова улыбнулся, теперь уже веселей. А девицы как-то ропчуще зашипели между собой. — Уж занимается рассвет. Ну что, идём? И все пошли на крышу. Там был слой снега свеженанесённый, и мы на нём устроили перину. Все облепили нас, как мухи дохлую псину: меня, Августа и Чарли. У парней в глазах читалось желание познакомиться со мной поближе: новая красивая девочка ведь — необычно, интригующе. Но Чарли не давал никому, кроме него, завладеть моим вниманием. Мы болтали без умолку, и вскоре остальным надоело пытаться общаться со мной в такт с кудрявеньким клоунишкой. Он, конечно, уверенный в себе малый и вроде как главный и всеми любимый чмошник-скоморошник, но ведь даже у тупых рано или поздно кончается терпение. Хотя… Он с таким удовольствием манипулирует настроениями окружающих, что вполне может заниматься этим прямо сейчас. Всё-таки занятный он парень. — Итак, коллега, что вы думаете по вопросу эволюционной конкуренции австралопитеков с homo sapiens? — У них были действительно незначительные различия в физическом и умственном развитии. Про формирование социальных межобщинных и родовых отношений многого сказать не могу, однако же, насколько мне известно, австралопитеки и homo sapiens в большинстве своём в симбиотические отношения не вступали. Предпочитали враждовать. И, поскольку мы сейчас живы, можем утверждать, что homo sapiens полностью подавили и истребили австралопитеков. — И всё же, почему австралопитеки, — и не только они, — оказались подавлены homo sapiens? Ведь они же впоследствии расселились по всей земле, значит, были причины, породившие данное следствие. Некоторое эволюционное преимущество… — Может, и было. Я когда-то книгу читала… В попытке объяснить данный факт автор ссылался на данные о различии в строении лобной доли передней коры головного мозга австралопитеков и homo sapiens. Да… И приводились гипотетические объяснения навроде: «homo sapiens обладали статистически большей креативностью, чем любой антропоморфный вид. Изобретательство было для них незаменимым помощником в процессе адаптации к различным средам обитания»… И так далее. — Вот это-то и казалось мне всегда таким непостижимо забавным! Выжили и расселились по всей планете за счёт своего фантазёрства… Ну просто умора! — Чарли восторженно, почти маниакально улыбнулся. — Допустим, что этот момент про креативность, способствующую более успешной адаптации, имел место в реальности, но моё мнение таково: собственному выживанию и повсеместному распространению наш вид обязан прежде всего слепой и невежественной удаче. Чем больше мы с Чарли дискутируем, тем больше пива заливается в наши брагаприёмники. Август же становится всё более молчаливым, зажатым, отстранённым. Он с тревогой и каким-то страхом поглядывает на Чарли и бросает грустно-тягучие взгляды в мою сторону. Ну что, что это за тоска? Неужто ревность?.. Но ведь он сам меня сюда привёл, сам познакомил со своим другом. Чарли всё сильнее распалялся, приводил аргументы, цитировал сторонников генетического детерминизма, убеждал меня во вселенской взаимосвязанности вещей, и в том, что никакой случайности не существует и существовать не может. Мы хлебали пиво из пластиковых стаканчиков, оно было холодное, кислое и противное. Если бы не нарезка из сушёной рыбы, я бы вряд ли смогла пить эту бурду. Однако же мы, гении естественнонаучной мысли, предпочли страдать от кислятины, чем разбавлять жизнь водкой, разбавленной со сладкой газировкой. Кроме Августа. Он вообще не пьёт. Может, это и к лучшему. Ведь мы, по сути, пьём от скуки, безделья, и потому, что все пьют. Ещё немножко потому, что без водяры слишком трудно порой бывает открыться ближнему. Хотя Чарли, пожалуй, для откровенных разговоров спиртовое топливо не нужно. Он — актёр широкого масштаба и потенциала, а всё почему? Дело не только в нежном поцелуе Бога в темечко. Актёр талантлив, если умеет безоговорочно верить в свою роль, а для этого нужно хорошо убеждать себя. Убедишь себя — и другие поверят тоже. Так вот, достаточно ему убедить себя в своей раскованности, он станет раскованным, поверит в свою честность — сделается честным. Однако фокус ещё и в том, что он любит играть. Любит чувство подлого восхищения, которое возникает, когда понимаешь, что врёшь напропалую, а верят — верят ведь всё равно! В этом-то мы с ним похожи, в этом я его, пожалуй, понимаю. И потому открыто усмехаюсь в лицо белобрысому подлюге, строящему мне глазки, как шлюховатая пьяненькая одалиска. Я смотрю на горизонт. Из-за макушек высоких смоляных елей, укрытых снежным одеялом, поднимается солнце. Его пока не видно, но небо стремительно светлеет, позволяя лучше рассмотреть хлипенькие деревянные домишки, разбросанные на окраине посёлка, и кирпичные крепости, которые сгущаются ближе к центру. Вид отсюда открывается хороший, в самую даль. Милую, русскую даль. Вот уже из-за густого бело-зелёного моря показалось солнце. Оно медленно, лениво выползает из-за горизонта, нехотя роняя на всё вокруг холодные тусклые лучи. Природа замерла в этот предрассветный час, будто ожидая небрежной солнечной ласки… А потом тихо проснулась, неся с собой радостное благоговение. Август легонько сжал мою руку. Я увидела, что он смотрит прямо в мои глаза, но так, будто не видит меня. Будто я — мимолётное видение, сон, с которым очень не хочется, но придётся расстаться. В его взгляде плещется грусть, отстранённость и ещё что-то, чего я не могу понять. Я представляю, как медленно целую его в потрескавшиеся губы, затем трусь своей холодной щекой об его щёку. Я знаю: он тёплый, он меня не оттолкнёт. Впервые я позволяю себе подобные нежные, сентиментальные фантазии с тех пор, как застряла в убогом цинизме, и это странно, но приятно. Я смотрю на Августа, в его задумчивые глаза; бросаю взгляд вдаль, на занимающийся рассвет. Ах, как хороши эти розовые, оранжевые, жёлтые оттенки..! Рисовать бы и рисовать низенькие полукруглые сопки, на которых блистающим сиянием отражается нежное касание зари. Улыбаюсь от радости, невежественно и по-дурацки. Чарли заметил, что я не слушаю бесконечный поток научных терминов и кокетливых шуток, вытекающих гнилостным безвкусием из его рта. Гляжу на Августа. Он совсем грустен, тоскливо и робко дрожат глаза. Пиво не согревает, и я хочу тепла. Его тепла. Вся скука жизни здесь собралась, объяв нас, как мёртвая тьма. Вокруг расселась тупая шваль, бухают в два горла и ржут, как не в себя. Беда и тоска. Ну, милый, что за дела? Тебе не нравится пьяная суета? Или не нравлюсь пьяная я? Прости, виновата. Не сердись, прими обратно заблудшую душу, прогнившую душу в божье стадо. Ты ведь жрец Христа, ты ведь голая правда, всеми покинутая, не нужная никому правда. Моя отрада. — Похоже, мы мешаем влюблённым уединиться. Давайте дадим им немного личного пространства, — съехидничал Чарли, видимо, обидевшись на отсутствие внимания, — Вот, допей пиво, — вручил он мне почти конченую полторашку. Компания ушла на другой край крыши. На нас кидали презрительные, насмешливые, язвительные взгляды, но мне было скучно их замечать. Казалось бы, я должна быть счастлива, что сейчас не нахожусь дома с отбитым отчимом, матерью-жертвой и крикливым братом, что я далеко-далеко, и рядом со мной милый парень, и я ему нравлюсь, и… Человеческая психика устроена удивительно кривым образом: когда мы получаем, что хотим, то перешагиваем радость от обретения желаемого, как дохлого голубя, безрадостно гниющего, никому не нужного, оставленного на съедение мясным мухам. Я своими руками изменила сценарий своей жизни, но чувствую, что это — нелепые усилия, щепка от ноева ковчега. Я вернусь домой и всё будет по-прежнему, и Август, и спокойные деньки в посёлке забудутся за ширмой беспросветной грязи. Когда-нибудь я стану жить самостоятельно, устроюсь на работу, буду променивать жизнь и время на деньги — материальный эквивалент труда. Стоит ещё объяснить брату, что справедливости в жизни нет и никогда не существовало. Чтобы он не обманывался ложными надеждами и сразу понимал, что вся его жизнь — ебучее дерьмо. Как и моя. Как и жизнь вообще всякого, кто бесцельно живёт. Я чувствую, что движусь по чьему-то хитровыебанному сценарию, не очень убедительно его отыгрывая. Уставшая актриска и полторашка кислятины. Сплошная экзистенциальная параша в стиле Сартра. Август с силой дёргает меня за руку. Пиво радостно проливается белой пеной на снег. Мне его не очень-то жалко. — Хватит пить! — шипит он точь-в-точь как пиво на снегу. Я не отвечаю. Мне не хочется двигать ни одной частью своего тела. Замереть бы вот так — и всё… Август дёрганый, беспокойный. Глаза его вращаются быстро и тревожно. Я смотрю в них и думаю: ну неужели ты понял то же, что и я? — …Прости, — он потупил взгляд и стыдливо обхватил себя руками, — Не знаю, что на меня нашло. Просто Чарли и ты… И ты рядом с ним такая весёлая, что… Не знаю, может, это ненормально, но мне вдруг стало так горько. А когда ты поднесла бутылку к горлу — просто невыносимо, — зашептал он. Я ничего не ответила. Ни выходка Августа, ни его проникновенный монолог не вызвали у меня желания нарушить естественное молчание. Но потом я лениво спросила: — Чарли же твой друг, вроде как? — Да нет… Просто товарищ. Почему-то мне казалось, что познакомить вас — это хорошая идея. Но теперь всё это ощущается как большая ошибка. — Почему? Из-за того, что мы заболтались в двухстороннем диалоге? — Ну, не совсем, хотя это, конечно, тоже было неприятно… Скажи, почему ты так благосклонно реагировала на его заигрывания? Он тебе понравился? — встревоженно спросил Август, стараясь не выдавать волнения. — Ну а почему он должен мне не нравится? Хороший парень, весёлый… — я остановилась, глядя на помрачневшее лицо Августа, — А почему тебя это так волнует? Это же был просто шуточный флирт. — Нет, я… — Август вздохнул и запустил пальцы в чёрные кудри, — Он ведь хорош? Он смелее, увереннее, раскрепощённее меня. Харизматичный, смешно шутит, плавно говорит… Тебе действительно интересно с ним. Это видно. Между вами… Много общего. — Да забей. Это всё гормональная херня и скоро пройдёт, — жаль, что я не курю. С сигаретой мой образ похуистичной философки заиграл бы новыми красками. — Но ведь… Это чувства духовного тела, а не материального. Пускай они и приходящи, но оставляют свой след. Как я могу забить на них? К своей душе нужно относиться со вниманием, ведь как иначе понять себя? — Забей, говорю. Всё равно все сдохнем, сознание погаснет и сердце перестанет гнать кровь. Наши души сгинут среди мириадов звёздных скоплений и космического мусора. О каких бесследных материях может идти речь, пусть даже материя эта и нематериальна? — мысленно я сделала глубокую затяжку и медленно выдохнула дым. Мои слова бесприютно безразличны, а тон холоден, как будто я в сотый раз повторяю академическую истину упрямому юнцу. Или как будто это говорю не я вовсе. А разница разве есть? Пускай трансцендентная пустота говорит за меня, шепчет моим голосом, передаёт мысли моими нейронами, пока я буду купаться в свете обезличенного солнца. С солнца хорошо брать пример: оно светит на всех и вся без разбору и утопает в совершенном безразличии. Ему не важно, какие чувства вызывает и какие последствия провоцирует его фотонная природа. Оно просто есть и просто светит. И ничего не собирается менять во имя чьего-то блага. Август смотрит с беспокойством и жестоким непониманием. Берёт меня за руку, спрашивает жалким беззвучным голосом: — Света, с тобой всё в порядке? — Нет. Не знаю. Не совсем. Я никогда не хотела слушать свою душу, рассматривать отметины и шрамы на ней. В конце концов, чувства — лишь порождение моего слабого человеческого рассудка. Да, именно рассудка. Мне они всегда казались бесполезными, бессмысленными, назойливыми. Но иногда, оставшись наедине в гулкой ночи, я погружаюсь в непрожитое, непознанное эмоциональное отражение своей жизни. Это чувственное нечто всегда вязко и грязно, как мазут, и, погружаясь в него, чувствуешь, что выбраться никак не получается. Это можно сравнить с болотом. Чтобы вырастить что-нибудь на болоте, его требуется осушить, но оно настолько глубокое, там сгнило столько живых существ, что… — Слушай, у тебя когда-нибудь было чувство, что ты в ловушке? В бесконечной череде бесконечных дней? Каждодневное дежавю? Фрактальное подобие тысяч тысячей прожитых жизней..? — само собой вырвалось у меня. Август в ответ лишь покачал головой. Нет, кажется, всё совсем не в порядке. Меня сейчас накроет паническая атака или что? Почему это чувство холодного омерзения подкатывает к горлу? Почему я не могу перестать думать о смерти? Почему я вижу, слышу её, дышу ей? Почему я не могу перестать думать о ней, в то время как у других людей не возникает трудностей про неё забыть… И не вспоминать. Не могу забыться. В лицах вижу пустоту, пустые впадины глаз, полый каркас костей. Стоит только расслабиться, испытать наслаждение, как вдруг она возвращается и обнимает меня неистово, с глубочайшей любовью. Мне плохо. Жизнь сон, сон, сон во сне. Я умру и проснусь, быть может, но я не могу сама решать, когда это произойдёт. Любой, любой момент станет последним, любой миг, любая случайная секунда. И с чем я уйду на ту сторону? С сожалениями о бессмысленной и краткой жизни? Ну уж нет! Нет! Я жить хочу! Если это сон, то просыпаться мне ещё рано, рано, нет, не хочу, это невозможно выносить… Я хочу не бояться, что моё время оборвётся внезапно, хочу жить, пускай даже мир станет отвратительным и убогим местом, словно общественный толчок в заброшенной сибирской деревне. Только бы у меня была возможность творить, творить, растворяясь во времени, насмехаясь над страхом, над смертью и неизбежностью, ведь… Ведь… Я могла бы успеть… Ещё так много… Всего… — Ты плачешь!.. — Август встревоженно вглядывается в моё лицо, и я чувствую струящийся по щекам мороз, — Что случилось? Не молчи. Пожалуйста, не молчи. Расскажи мне. Мне ты можешь рассказать. Я обещаю. Это… Из-за меня? Прости, прости меня, я много лишнего наговорил… Правда, прости. Я ничего не ответила, только с силой сжала губы, чтобы не вскрикнуть от отчаяния. Глубокая грязная бездна вновь накрыла с головой. Смотрю на солнце, и мне страшно. Гляжу в глаза опустошённой полторашки. Любой предмет всё больше провоцирует надрыв, и чёртова рана дрожит и дрожит. Так больно. Зачем снимать коросту вновь и вновь, зажить ей не давая? Плоть задубеет, не придётся больше, обнажая, терпеть её трепещущую боль. Разве нельзя обмазать рану йодом? Зачем на мясо сыпать соль? Но корка сорвана, и кровь бежит слезами по щекам, мешаясь с сукровицей жёлтой. От неизбывного отчаяния дрожат ладони, в грудине жжёт песком калёным. Глаза блестят рассветом золотым. На чёрные глухие дали всё наползает, наползает бледный дым.