Рассвет

Рудольф бессмысленно глядел на посеревшее, выцветшее тело своей жены. Возвращаясь с празднества, он был весел, но в покоях царила непривычная тишь. Он предположил, что Лаура собирает вещи, но… Он увидел ее. Изодранное ее ногтями платье в районе груди и кожа…она задыхалась, царапала и рвала ткань, умирая. Ее лицо омертвело и огрубело. Она была холодна. Ее неестественная поза — подогнутые, вывернутые ноги и руки наводили ужас. Рудольф бережно вернул ее тело в обычное состояние — теперь его жена просто лежала прямо. Какая холодная… Военачальник не отвечал за свои поступки и ничего не осознавал. Ощутив холодную кожу жены, он подхватил ее на руки и отнес на софу. Зачем-то укрыл пледом. Сознание его блокировало факт смерти Лауры. Оно просто осознавало холод ее тела и предлагало самый простой вариант — согреть. Он стоял и просто смотрел на ее безжизненное тело. На разодранную грудь. На застывшей в предсмертном крике рот. На распахнутые навеки стеклянные глаза. На кровь на ее аккуратных ногтях. На слипшиеся от рвотной массы и чего-то липкого волосы… В его глазах было сухо. Так сухо, что жгло. Он не замечал этого. Рот его пересох. Вся гортань ныла от болезненной жажды. Он не замечал этого. Рудольф медленно опустился на колени возле софы. Прислонился к ножке мебели. Он не знал, как быть дальше. Как жить без его солнечной Лауры. Лауры, которая смешно боялась темноты и гроз. Он спас ее, сделал ей новые документы и привез в новую жизнь, которая оказалась для нее тоскливой ловушкой смерти. Но Лаура умерла. Умерла, пока он танцевал с Эвелин. Пока они кружились — она здесь в агонии каталась по полу, разрывая ногтями ткань и плоть. Пока он, Рудольф, пытался быть нежным с этой проклятой советницей…его жена… Мысль казалась невыносимой. Нужно было кого-то позвать, попросить. Установить причину смерти… Лаура слишком молода для такой страшной беспричинной смерти. Убийство? Кто мог покуситься на мать его будущего ребенка? Кто? Кому Лаура, хрупкая Лаура могла навредить? Мать…мать…что-то шевелилось в его сознании, пытаясь уловить мысль. Мария! Где Мария? Как во сне он оббежал все покои, заглянул в шкафы и сундуки, звал, кричал — тщетно. Обрывки ее платья, в котором она была на празднестве, сиротливо брошенные подле ее кровати, стали страшнее смерти Лауры. Осознание нахлынуло на него. На коленях. У кровати своей дочери. Держа в руках кусочки ее платья… Рудольф завыл. Этот вой поднялся из самого его сердца и заполнил невыносимой болью и тяжестью весь его мир. Мир посерел. Выцвел. Солнце Лауры ушло. Ушел луч Марии. Только безысходная бездна. Горечь и боль. Теперь они стали его спутниками.