Рассвет

Лотер воспринял извести о поездке в земли Сибона радостно. Он чувствовал, что его допустили до важного дела и гордился этим. Юноша выбирал лучшее снаряжение, велел наточить свой итак острый меч, подковать его идеально подкованного коня и вел себя так, словно собирался не в ближние земли, а, как минимум, на войну с целой армией. Асмес, торговых дел мастер, присматривающий за Лотером, только тихо посмеивался. Юноша увлеченно воображал себя в разных ситуациях: он то поднимался в неизведанные миры, то спасал прекрасную пленницу (по описанию напоминающую Эвелин), то сражал десяток лучших воинов Сибона. -Ты едешь с госпожой Эвелин, — вразумлял его Франсуа, недовольный тем, что последние дни редко видел Эвелин и тем фактом, что ее отправляют в путь именно сейчас. — Если вам даже где-то встретится племя людоедов, то стоит им услышать ее имя, как они вообразят себя бобрами и просидят на диете из коры дуба до конца своих дней. -Благо, конец их дней в таком случае наступит через три, два, один, — расхохотался какой-то усатый военачальник-картограф. Лотер оскорбленно схватился за ножны и обнаружил, что отдал меч на заточку. Эвелин в сборах участия не принимала. Ей нужно было время, чтобы сдать накопившиеся дела лично Габриэлю. По этой причине правитель и советница провели вместе много часов, и ведьма с удивлением обнаружила, что готова провести рядом с некромантом остаток своей жизни. Ей мучительно не хотелось уже бежать из Авьера, но на нее полагались, и отступать было поздно. Ведьму жгло предчувствие, что что-то идет не так, что она угодила чью-то игру, но она гнала от себя дурные мысли. Эвелин выехала из столицы Авьера ранним утром за час до рассвета в темном плаще после двух дней с событий на площади и смерти ее служанки. Лотер отправился с ней. Он не скрывал своего лица, гордясь своим положением. Столицу миновали быстро. Эвелин рассчитывала добраться до Сибона где-нибудь к следующему утру, но погода поменяла планы. Когда Эвелин и Лотер проезжали мимо рудников и градообразовывающих лесопилок по берегам реки — зарядил очень сильный дождь. Более опытная в путешествиях советница сразу оценила, что дождь затянется надолго и что реки, которые испещрили всю восточную сторону — вышли из берегов. Значит, нужно повернуть конец и поехать в Сибон не напрямую. А более длинным путем — через юго-восток. Рек там было гораздо меньше, зато леса хвойные и лиственные предлагали укрытие от любопытных слухов. -Поворачиваем на юг, — сообщила советница Лотеру. Его волосы намокли под дождем. Он поспешно прятался под капюшон. — Проедем немного на юг, до приозерных ярмарок и снова на восток — а там Сибон. Будет дольше, но зато реки не разольются, лошади нигде не увязнут, и проехать сможем. -А когда будем в Сибоне? — спросил Лотер. Ему уже не улыбалась поездка. Дождь и ветер расстроили его настроение. -К завтрашнему дню, — отозвалась советница. — Наверное, придется заночевать. Лошади устанут от пути. Впрочем, здесь поблизости, как раз недалеко от приозерной ярмарки есть одна деревня…там можем и остаться на ночлег. Деревня, которая позволила жить Эвелин с семьей. Деревня, которую она сожгла в темноте, притворившись прислужницей Абигора. Деревня, из которой пришла Асфер — убитая ею. Как чудны твои дела, Луал. До приозерной ярмарки путь прошел вполне спокойно. Дождь лил, не переставая, Лотеру не хотелось общаться в шуме и Эвелин это устраивало на все сто процентов. Она ехала по привычке, ее дух витал где-то далеко. Он то возвращался к Марии, то к Рудольфу и тому, как он обнял ее в последнюю встречу, а потом искал ее окна… Потом мысль возвращалась к Габриэлю. К его холодной душе и горящим зеленоватым отблеском, глазам. «И с тех пор для всех в мире людей — Они символ вечной жизни и смерти…» Эвелин — жизнь. Габриэль — смерть. Их цель — вечность. Вечное благо для людей. Всех людей. Солнце стремительно клонилось к закату. Уже пролегли красные и фиолетовые полосы по дождливому небу, уже виднелись темные полосы далекого леса и деревни… Они спешились, когда вошли в деревню. Крестьян было мало и все усиленно делали вид, что не заметили гостей — одеяние Эвелин, ее плащ выдавал ее как приспешницу правителя. Во всей же Авьере прекрасно знали кто у их любимого правителя приспешница. Кто-то ее любил. Кто-то ненавидел, но связываться с ней, сцепляться с ней взглядом не хотел никто. Эвелин наугад постучала в один из едва-едва обжитых с улицы домов. Покосившийся от старости, с закопченными окнами и трубой, давно уже не дымившей — домик производил впечатление почти что заброшенности. Лотер и высказал предположение, что здесь никто не живет, как вдруг донеслись из-за двери шаркающие звуки, отперся засов, и на пороге возникла кутающаяся в платки и шали женщина. На первый взгляд она казалась старой. Потухшей, закутанной в бесчисленные шали и платки, съежившейся, седой. В уголках ее глаз и рта виднелись морщинки. Но взгляд был жив и значительно моложе внешнего вида. И руки…на них не было вылезших вен, огрубевшей кожи — это были молодые пальцы и здоровые ногти. -Приветствую, — склонилась Эвелин, и Лотер повторил за советницей. — Мы посланники господина Габриэля. Проезжаем через эти земли, но наши лошади устали… Женщина кивнула и, не дослушав, пошла в дом, оставив дверь открытой. Эвелин, чуть ошарашенная реакцией, помедлила. К ней обратилась подошедшая женщина лет тридцати пяти-сорока, крепкая, фигуристая, звонкая. Ее лицо, раскрасневшееся от работы в соседнем за покосившимся домом огороде, было красивым, круглым и каким-то поистине добрым. -Вы, госпожа, не пугайтесь ее, — заговорила она быстро и громко. — Вам, ежели остановиться негде — так жалуйте к нам. — Она указала на свой гораздо более массивный и складный дом, — мы с дитятками не помешаем вашему отдыху. -Благодарю за приглашение, — размеренно откликнулась Эвелин. — Что с этой…? Она замялась, подбирая слово. Женщина кивнула понимающе и лукаво подмигнула Лотеру, от чего тот залился краской. -Да, она как я возрастом, — подтвердила рассказчица охотно. — Но у нее вторая дочь умерла. Она в горе вся. -Дочь? — вздрогнула Эвелин, смутно складывая все образы. -Да, дочь. Первая погибла еще во времена Абигора Окаянного, — радостно подтвердили ведьме. — Ее в амбаре заперли, да подожгли с остальными красивыми женами да сестрами. А потом матерей и отцов заставляли искать тела сожженных. И первая дочь Зары, ну хозяйки дома этого, там была. Зара тогда выла, волосы рвала, голову пеплом посыпала, да от беды ее да от самоубийства уберегло ее то, что вторая её дочь, в то время в городе была и от этой смерти ушла. Дочь-то по-столичному назвали. Асфер. Вот тут Эвелин окончательно внутренне сжалась. Ей казалось, что тысячи ледяных иголок укусили ее враз. Больше всего захотелось ведьме оказаться подальше, в безопасности. Прочь от этой проклятой деревне, в которую судьба ведет ее раз за разом своей коварною нитью. -А тут девчонка ее взяла и пропала. А потом мешок монет золотых пришел и письмо: дескать, мертва ваша дочь. По распоряжению правителя же… Эвелин не слушала дальше. Она поняла, как связала судьба ее насмешливой нитью с этой семьей. Первую дочь этой Зары убили в ту ночь, когда она, Эвелин, приехала сюда с остальными воинами под видами солдат Абигора. Вторую убила же недавно. Сама. Прознав о заговоре глупой девицы. О связи ее с Орденом Глубин. И не сообщила ведь ей Асфер ничего почти. Только дату назвала — праздник Святого Луала. Чудны дела твои, Великий! -Благодарю вас, — холодно оборвала словоохотливую соседку советница. — Но мы устали. Внутри дома было также заброшено и забито пылью, каким-то хламом и затхлостью, как и снаружи. Домик состоял из одной большой комнаты и кладовой. Комната перегорождалась печью, которая и делила комнату на две условные территории — первая как кухня, вторая — как спальня. За печью расположились две соломенные кровати, и на одной из них покрывало было удивительно ровного положения. Сердце Эвелин дернулось. На этой кровати явно никто давно не лежал. По подоконнику стояли засохшие горшки с цветами. Посуда была покрыта липким налетом. Сама Зара невозмутимо шевелилась у еле живой печи, что-то разогревая. Наверняка она слышала слова своей соседки с улицы, но понимала ли она, их или совсем тронулась умом — это был вопрос. Зара быстро поставила перед гостями глиняный кувшин, кружки, блюдо с пирогами и молча села в углу. -Вы Зара, верно? — спросила Эвелин, не притрагиваясь к пище. -Да, госпожа, — бесцветно отозвалась женщина. -Как вы живете? Нужно ли вам чего-нибудь? Дом поправить или огород отладить? — Эвелин пыталась заглушить и прогнать чувство вины. -Нет, не нужно, госпожа, — все также бесцветно ответила Зара. -Почему? — удивился Лотер, отпивая половину кружки молока. — Будете лучше жить. Разве плохо? -Плохо, — Зара непримиримо и слепо взглянула на Лотера, и тут же взгляд ее прошелся по пустому месту над его головой. — Моя младшая дочь за лучшей жизнью в столицу хотела податься, а теперь…? Кто мне ее вернет? Золото прислали. Да будь оно проклято! Эвелин беспомощно и жалко наблюдала за метаниями Зары. В ее душе бушевали страсти и бури. Она ненавидела себя за то, что отняла первую дочь у этой женщины, а затем и вторую. Но советница поняла, что это состояние еще не предел, когда осознала, сколько семей погибло и сгинуло в их войнах за власть. У многих пострадавших были дети, жены, матери… Острый ток кольнул ее в самую глубину души. Ей подумалось о Марии. О том, что чувствует Рудольф в эту самую минуту, как дрожит его душа в страхе за дочь. Тяжелая ненависть к самой себе навалилась на Эвелин и страшная невидимая змея тоски и боли сжала ее горло. Все ради блага. А стоит ли благо таких страданий… даже всеобщее благо не может быть куплено благом личных трагедий. И она тут же одернула себя. Она была Эвой. «Его» Эвой. Жила общими идеями. Жила общими мыслями. Общее благо. Цена невысока.