Рассвет

Эвелин проснулась с легкой тошнотой и помутнением. В лачугу уже пробивался сквозь деревянные полуразрушенные, полусгнившие ставни солнечный свет. Вечером она отказалась от предложенной кровати Асфер. Не смогла заставить себя лечь там, где спала, Луал знает, сколько лет убитая ею девушка. Эту кровать занял Лотер. Сама же Эвелин устроилась на кровати напротив. Хозяйка лачуги — Зара, исчезла в полутьме и не ответила, куда отправилась спать. Эвелин отряхнула свой дорожный костюм от прилипшей соломы, достала из кармана костяной гребень, украшенный россыпью рубинов, и расчесала русые волосы. На пол упало еще несколько запутавшихся в волосах соломинок. Лотер зашевелился и проснулся. Некоторое время он молча смотрел на советницу, расчесывающую волосы, на ее несовершенные, легкие, но запоминающиеся черты лица, движения, холодные, изящные, но какие-то природно-резкие, потом подал голос: -Доброе утро. -Доброе, — отозвалась советница. Встала. Привычным движением заправила кровать и Лотеру вдруг подумалось, что, наверное, она сделала это как-то…слишком привычно. Словно бы несколько лет заправляла сама соломенную деревенскую кровать. Что-то зашевелилось за печкой, и Эвелин крикнула: -Доброе утро, Зара! -Приветствую, госпожа. — Зара ответила бесстрастно. Безлико. Так требовалось правителю: подчиняться и оказывать прием высшим чинам. Так она и делала. Эвелин скользнула за печь и Лотер, приподнявшись на локте, слушал ее слова: -Благодарим за приют, Зара. Мы сейчас уедем. -Ваша воля. -Не нуждаетесь ли вы в чем за помощь? — Эвелин решила снова начать этот разговор. -Нет, госпожа, — тот же ответ, что и поздним часом. -Я все-таки оставлю… — Лотер услышал, как звякнули монеты. Затем кто-то ловко отсчитал несколько штук и положил их на стол. -Ваша воля, — Лотер встал с кровати и кое-как закрыл соломенное ложе покрывалом. — Только я не возьму, госпожа. Юноша остановился, поправляя сползшую за ночь бляху ремня. Ответ поразил его. Ладно, она еще из гордости и горя отказалась от помощи вчера, но сейчас советница положила ей деньги сама и…отказ? В семье Лотера вообще не принято было отказываться от денег. -Вы отдайте соседке моей. Или в огород бросьте, — продолжала Зара. — Мне ни к чему. Уже. Меня огород прокормит. А дочки…одна в земле, а другая незнамо, где захоронена. Лотер осторожно выглянул из-за разделяющей комнату печи. Эвелин стояла спиной к нему. Услышав шевеление, она обернулась и кивнула Лотеру. Ее лицо выражало досаду и растерянность. В окно раздался стук. Зара распахнула ставни и стекло, в комнату впорхнул белый почтовый голубь. -Это мне, — Эвелин схватила птицу и принялась судорожно отвязывать письмо. На лице ее проскользнула тень разочарование, когда она увидела печать Франсуа. В глубине души советница надеялась на письмо от Габриэля, где он зовет ее вернуться в замок и отвлечься от поездки в Сибон. Зара даже не возражала. Она понимала, что ей никто не напишет. Никогда. Ее жизнь превратилась в свечу, которая вот-вот затухнет под порывом ветра, но пока от каждого дуновения пламя лишь слабеет. Зара не боялась смерти. Она чувствовала ее присутствие совсем близко. Она боялась жизни. Каждый день, час и даже минута ее жизни отдавались невыносимой болью утраты, время, отпущенное ей, жгло ее калеными щипцами по самой душе, вырезало клеймо и терзало. Этой ночью, проведенной в кладовой, как и многие другие ночи, проведенные в метаниях, в комнате, в полубреду, она молилась Святому Луалу и девяти рыцарям-адептам его о порыве ветра, который задует, наконец, ее свечу жизни. Она молилась о своей смерти, потому что жизнь ее обращалась в ад каждый день. Каждый рассвет до каждого заката несчастную терзала боль утраты. Первую дочь она похоронила давно. Очень давно. И тогда молодой организм помог пережить ей потерю. Сейчас было совсем иначе. Сейчас у ее Асфер не было даже могилы. А выплата, полученная от правителя Авьеры, подсказывала чуткому материнскому сердцу, что Асфер погибла не просто так. -Что-то случилось? — Лотер, лениво потягиваясь и зевая, появился возле печи. — Письма так рано? Эвелин не отреагировала. Ее глаза лихорадочно метались по двум строчкам письма, написанного неровным почерком твердого Франсуа. Губы беззвучно шевелились, повторяя содержание. -Эвелин? — Лотеру отчаянно не нравилось состояние советницы. Что могло ее так сбить с толку? И даже…напугать? Немыслимо. Мысли ведьмы проносились в ее голове образами, вспыхивали и загорались. Разум отказывался воспринимать информацию. Какая гражданская война? Какой переворот в вечно мирном Сибоне? Сибон издревле был сельскохозяйственной страной, без амбиций на захват власти, торгующий со всеми зерном и спокойный. Откуда взяться захвату власти и гражданской войне? И, самое главное — почему об этом пишет Франсуа? Не Габриэль, а Франсуа? Правитель не знает? Или приказал министру финансов сообщить? И что теперь делать? Возвращаться в столицу? Продолжать путь? Написать Габриэлю? -Нет, — неожиданно для себя произнесла Эвелин, отодвигаясь от Лотера, вцепившегося в нее задумчивым и настороженным взглядом. Зара даже не дрогнула. Упрямо и тускло, размеренно и мертвенно она помешивала какое-то варево. Эвелин через силу улыбнулась юноше и снова пробежала глазами письмо. Франсуа, действуя с подачи Габриэля, написал бы развернуто, аккуратно и смело. В любом случае, Габриэль передал бы приказ. Значит…министр финансов действовал самостоятельно. Написать Габриэлю — погубить его. Если в Сибоне бушует гражданская война, то Габриэль обязан об этом знать и…и что? Не счел нужным предупредить ее? Понадеялся на ее, Эвелин, сообразительность? Ладно, она, советница, ведьма, соратница, бок о бок существующая со смертью далеко не первую сотню лет. Но Лотер? Что если пострадает он? На войне, тем более на войне гражданской, далеко от родины, бывает всякое. Что если Лотер — сын главного торговца дружественного Яра пострадает? Вряд ли Торвуд захочет продолжать сотрудничество с Авьерой. При условии, что Торвуд сдержит удар и останется у власти в торговых путях. Но рынок торговцев суров. Стоит одному пошатнуться, хоть ненадолго, на его место придет другой. Удастся ли заключить мир с ним? Ведьма почувствовала, как в голове смешивается какая-то очень острая горечь, словно проходящая через все ее существо с печалью и тревогой. Выбора нет. -Лотер, ты возвращаешься в столицу, — жестко сказала она, на ходу застегивая плащ. -Что? — оторопел юноша. — Нет, никогда. Приказ правителя Авьеры, приказ Габриэля… Имя правителя подействовало на Эвелин магически. Она прислонилась к косяку дверей и тихо выругалась. -Как гость ты не обязан подчиняться приказу нашего правителя, — попыталась соврать советница. Но Лотер был знаком со Святым договором Темных Территорий лучше, чем Эвелин. -Я нахожусь в гостях, следовательно, являюсь временно подданным принимающей страны, — Лотер не был до конца честен в ответ. Он знал, что есть масса приложений к договору и уточнений, кого можно считать подданным, а кого нет. Знал юноша и то, что по приложению восемь к четвертой статье второй главы может быть освобожден от временного подданства сразу же по трем пунктам: нахождение в принимающей стране меньше лунного месяца, родственную связь с официально отбывшим послом и наличие редкой болезни, пока еще неразрушительной для молодого организма, подхваченной в далеких землях Валарс. Болезнь эта, опасная лишь для приезжих, которые долгое время проводили на соленых морских берегах под фиолетовыми лучами солнца, постепенно сокращала жизнь. Обостряясь, каждый раз, при нахождении возле Соленого Берега, она разъедала человека изнутри. Внутренние органы, кости, кожный покров — все. Жизнь вдали от Соленого Берега не предвещала ужасную смерть, но все равно сокращала продолжительность существования. Когда эту болезнь обнаружили у Лотера в детстве, она разрушила уже некоторую часть желудка. Ценой денежных вложений Торвуда, лекарей из Нимлота — болезнь остановилась. Эвелин не знала о болезни. Не знала полный перечень приложений к договору. Да и не стремилась знать. В глубине души, ведьма даже была рада твердому решению Лотера остаться с ней. Какая-никакая, а все же — компания. Союзник. Лотер же очень хотел остаться с советницей. Его терзало чувство того, что величие, глобальная цель приближается к нему. -Твое право, — отмахнулась Эвелин. — Но ты сам за себя в случае чего. Если я погибну — возвращайся в Авьер. Юноша покорно кивнул. Советница застегнула последнюю пряжку на плаще и вышла на двор. Лотер еще некоторое время поколебался, отчего-то не смея поднять глаза на хозяйку лачуги — Зару. Глубоко вздохнув, он сделал шаг за дверь. Лотер не видел неожиданно внимательного и сочувственного взгляда хозяйки, глядевшей ему вслед. Что-то тяжелое, как прошлое и холодное, как тень легло на ее сердце. Светловолосый юноша, с мечтательным лицом и верой во что-то великое и прекрасное явно не ведал ничего об интригах…и, тем не менее, путешествовал с Ней. Про Эвелин в деревнях говорили даже с большим рвением и готовностью, чем в столице. Ее дела прошлого обрастали потрясающими и ужасающими слухами и подробностями. Ей приписывалось все: от венца мученицы до клейма порочности, от спасения сирот, до детоубийства и использования мертвых в своих зельях, от заступничества за невинных людей, до пожирания живой плоти. Образ ведьмы — злой и доброй сплетался воедино, как сплелась когда-то судьба Габриэля и Эвелин, жизни и смерти. Зара увидела советницу в первый раз. Вернее, так она думала. Усталость и какое-то свое горе скользило в каждом ее движении. И испуг, тревога. Ведьма не походила на убийцу, палача и интриганку. Она больше напоминала тоскливую и несущую свой долг — относить души мертвых в чертоги Луала — Синюю Птицу. Гордое создание, которое сопровождает душу до самого конца. До слияния с сутью Луала. Хозяйка увидела оставленные все-таки золотые монеты. Небрежно лежали они, и было в этой небрежности что-то, очень близкое к покаянию. «Куда бы они ни ехали, чего бы ни искали, я помолюсь за них…», — пронеслось в голове Зары. И она почувствовала, что мысль о молитве не несет больше боли. Лишь печаль. Поднимался новый день. Набирал силу. Возвышался. Жил… Два всадника во весь дух скакали к землям Сибона, к уже видневшейся вдали крыше Городской Ратуши, где и размещался управитель земель.