Рассвет

Эвелин выдохнула в темнице. Неожиданная прохлада камня и подземелья сказалась благотворно. Не то, чтобы ведьма часто оказывалась в темнице, но это бывало в её жизни порою. И каждый раз – заканчивалось вполне благополучно. В прохладе поросшего мхом камня клетки, она сумела привести мысли в порядок. Где-то капала вода, но для Эвелин это было лишь знаком проходящего времени – не более. Советница могла получить хоть какое-то представление о времени. О судьбе Лотера Эвелин не беспокоилась. Она была уверена, что юноша оказался где-то в соседней камере. А еще в ведьме жила надежда на то, что она сумеет выпутаться без потерь. В конце концов, если включить логику, можно понять, что посланники Авьера не могут быть заподозрены всерьёз. Да и Габриэль…не останется же он равнодушным к советнице и сыну союзника? Да, Габриэль, может быть и знал о творящемся в Сибоне, но мог не иметь полной картины, а ещё, Эвелин верила в то, что правитель благоразумен. Единственное, что сейчас вызывает реальную тревогу – упоминание вдовы кого-то таинственного. Он – сказала Наина. Но кого имела в виду? Абигор сейчас в Терре. Свергнутый правитель не смог бы обеспечить провоз и переворот вдали от своей обители. Самому бы уцелеть! Эвелин не ошиблась в том, что Лотера отвели в камеру неподалёку. Не в соседнюю, но через одну. Он ничего не понимал, требовал и звал Эвелин, Габриэля, отца – но никто не являлся. Грозно заскрежетали замки, повернулся ключ и вот он остался один…в подземелье – почти в абсолютной мгле – лишь узкая полоска света из освещаемого свечами коридора пробивается в щель между дверью и каменным полом. У Лотера не было самообладания Эвелин, да и в темнице он был впервые, а потому, очутившись почти в темноте, в каменном мешке, он бросился к дверям и стал стучать и царапать бездушное препятствие. Никто не приходил. Никто не отзывался. Отчаяние охватило юношу. Силы покидали его стремительно. В конце концов, он осел на пол возле двери и обхватил голову руками. В это время, в соседней земле – в Авьере царило зловещее торжество. Бесновалась на столичной площади толпа, безумная в своей жажде мести и горе, обратившаяся в истеричную жажду кровопролития. Сегодня был день очередной казни поджигателей церкви Святого Луала. Скиллар проводил дознание жестоко и быстро. Он не церемонился с методами. Всякого, кто оказался поблизости в минуты возгорания – поджигали. Несколько низших служителей Луала готовились к смерти, обвиненные в предательстве короны и толпа, отчаянно желала верить в их вину. Один из высших служителей (тот самый, что совсем недавно провожал в последний путь жену военачальника Рудольфа – Лауру), был прилюдно разжалован и теперь ожидал казни, как простой житель. В жажде крови и страданий толпа искала спасения от пугающего её Ордена Глубин. Ведь это они хотели покуситься на жизнь правителя. И именно они, узнав о раскрытии даты нападения, которую выдала Асфер, создали суматоху – провокация отвлекла от заговорщиков. Должна была отвлечь. Толпа, конечно, не знала про Асфер и про её убийство. Толпа знала только кусочек картины: их правителя хотят убить заговорщики и заговорщики будут казнены. И народу этого было достаточно. И народ был доволен. Кровопролитие, жажда мести, страх за свои жизни и знание, что Орден Глубин, продолжая свою деятельность, будет лишь нести смерти невинным обывателям, бросали толпу на городскую площадь, несли её вперед бурным потоком горных рек. Франсуа был очень слаб. Он прислушивался к гулу людей на улице, но сам смотреть казнь не пошёл, сославшись на дурное самочувствие. Министр финансов всё раздумывал, что сказала бы Эвелин, оказавшись сейчас в городе? Её не было меньше трёх дней, но уже столько изменилось! Знает ли она об этом? Одобрит ли…? А не одобрит, что сделает? Ни-че-го. Франсуа прошиб холодный пот. Эвелин ничего не сделает. Она не посмеет пойти против воли Габриэля, даже если не одобрит его идею. Потому что - Габриэль законный правитель не только в Авьере, но и в душе своей соратницы. На площади же распевались оскорбительные песни и частушки, суть которых сводилась к двум вещам: народ любит своего правителя и народ готов мстить в жестокой и извращённой форме за его врагов. Габриэль был уже на площади. Специальная ложа, построенная для него, охраны и ближайших советников уже была возведена. Её ставили до того, как возвести эшафот. И палач уже был здесь. Бесстрастный в своём ремесле, в серых одеяниях, он точил блестевший под болезненными лучами солнца топор. Два его помощника помладше, презренные, как и сам палач, но почитаемые вместе с ним в минуты казни за самих кровавых ангелов, проверяли другие инструменты казни – ведь не все были приговорены к простому обезглавливанию. Эта казнь – проект Габриэля, задуманный им давно, должен был устрашить народ, подчинить и покорить. Казнь была в Авьере редким делом. Последний раз здесь казнили ещё при правлении Абигора. И сейчас, помнившие ещё это, многозначительно переглядывались, но не могли противиться зову толпы, этой бурной морской пены, снимавшей маски с лица, разъедающей лицемерие и фальшь. Безумные нотки плача слышались в толпе. Это были близкие: жёны, дети, матери осужденных. Потемневшие лицами от горя, они вели себя по-разному. Некоторые с отчаянием бросались к ложе – их отгоняла сама толпа. Некоторые бросались к кому-нибудь, хватали за одежду и в отчаянно-яростной надежде восклицали: -Его же помилуют, правда? Отпустят? Схваченные же раздражённо сбрасывали цепкие пальцы и со смехом или злостью отвечали: -Отпустят, как же! Жажда убийства чужими руками сводила с ума толпу. Крики, вопли, стоны плача стали громче, когда в позорной телеге привезли девять жертв сегодняшнего дня. Седовласый старец, женщина – лет сорока, совсем молодой юноша – лет двадцати и шесть мужчин примерно одного возраста. У всех были одинаковые, землистые лица и грязное рубище. Они шли, скованные одной цепью, поднимались под проклятия своего же народа, спотыкаясь на деревянных ступенях эшафота, босые. Габриэль поднялся со своего места, повелительно взмахнул рукой, и толпа замолкла, словно бы отключили ей голос. -Друзья мои, мой народ, мои подданные, - некромант обвел рукой народ и приложил руку к сердцу, - я скорблю сегодня со всеми вами. Это день горечи и боли для каждого из нас. В нашей земле процветала, жила и разрасталась преступная организация, тайный Орден, грезивший свержением власти и осквернением нашей страны. Габриэль сделал паузу, дожидаясь реакции. Она не заставила себя долго ждать. По толпе пробежал яростный гул и шум. -Но! – Габриэль легко перекрыл этот гул. – Но им не удастся сломить наш народ и нашу власть. Они осквернили церковь, оскорбили нашего Бога, народ и землю. Они заслуживают смерти за это. Я готов принять эту жертву, но я принимаю её со скорбью и смирением. Каждый мой подданный – дорог мне, но мы приносим эту жертву, мы несём эту кару во имя будущего! Толпа разорвалась безумным восторгом. Толпа аплодировала, кричала и поддерживала своего правителя. Габриэль ещё раз прижал руку к сердцу, благодаря народ, и сел в своё кресло. Началось зачитывание приговоров. На эшафоте рядом с палачом и его помощниками, стараясь не глядеть в сторону орудий казни, возник ещё один человек с большим свитком. Он развернул его и принялся громогласно вещать: -Именем Правителя Авьеры, Освободителя, Защитника Святого Луала, Короля Габриэля Первого, Властителя Магии Смерти, установлено… Габриэль слегка откинулся на спинку кресла. Рядом с ним на более простом кресле восседал новый глава Церкви Святого Луала – Сарод, покорный и заискивающий перед волей некроманта. -Прекрасная речь, Мессир, - сказал он, доверитель улыбаясь. -Благодарю, - холодно отозвался правитель. Ему ненавистно было такое поклонничество, но сейчас оно несло выгоду. Казнь началась с женщины. Её приговорили к двадцати ударам плетью и клеймлению. Отныне на её лбу должен был красоваться выжженный треугольник – знак предательства. Вина этой женщины была в том, что она, живущая далеко от церкви, оказалась в ночь пожара слишком близко к ней. Причиной были начинающиеся гуляния к празднеству, но…нужна была жертва, и её схватили наудачу. Казалось, что отделалась она легко: плеть и клеймо. Причиной этого смягчения была традиция: у правителя есть право помиловать одного из осуждённых на казнь. В этот же раз, Габриэль просто растянул казнь, дал жертве выдохнуть с тем, чтобы потом ей причинили большую боль. Даже если допустить, что женщина сможет уйти с площади, её не разорвут за клеймо по дороге, не ополчатся соседи, не изведёт сама же толпа… Клеймо – это позор. Она – мать двоих детей. Отец семейства оставил их давно. Теперь же, ей невозможно будет работать – кто её возьмет с таким позором на лбу? Ей нельзя будет показаться в приличных заведениях: в замке, в богатых домах, на балах благотворительности и даже на многих центральных ярмарках. Её дети – автоматически превратятся в изгоев, чья мать – предатель. Женщину между тем секли на виду у толпы. Она закусила губы и вздрагивала каждый раз, когда плеть касалась её кожи. -Девятнадцать! – считал палач. Свист плети. Вскрик. Довольный возглас толпы. – Двадцать. Женщину окатили ледяной водой, и она сползла в окровавленном рубище своём с ложа, где её и секли. Взгляд обезумевшей бродил бездумно по площади и словно не видел её. Но вдруг она взглянула в глаза Габриэля и некромант вздрогнул. На мгновение ему почудилась Эвелин. Он даже привстал, но видение исчезло. Тревога сжала сердце некроманта. Он знал, что творится в Сибоне, но нужно было кое-что сделать, разузнать, попробовать договориться и удалить на время Эву, его Эву(!) от двора. Теперь же отсутствие её стало невыносимым. Надо ехать. Надо ехать за ней и этим…Лотером, будь он неладен! Место Эвы, его дорогой Эвы, его противника и его союзника, его Жизни, сплетающейся с его Смертью, здесь, в Авьере! Здесь и не иначе! Он сумел сохранить лицо. Казнь продолжалась. Раздавались крики боли и радости, топор блестящим смертоносным лезвием разрезал воздух с тем, чтобы опуститься на плот, взмахи плетей, просьбы и мольбы…все смешивалось в единый гул, такой близкий и такой понятный. На площади оставались трупы. Восемь из девяти осуждённых. Двое повешены, один колесован, остальные – обезглавлены. Трупы растерзает толпа. Головы казнённых пронесут на позорных шестах по городу. Толпа растерзает женщину с клеймом треугольника ещё до наступления вечера. Её разорвут на куски в буквальном смысле слова. Детей заберёт к себе соседка – добродушная старушка. Они будут жить дружно, хоть и впроголодь, им будет не хватать одежды и света в их бедном доме. Но через шесть лет их счастье закончится. Старушка умрёт. Старший сын возьмётся опекать младшего, будет много работать, но младший же свяжется с заговорщиками и будет отправлен в ссылку, по дороге он умрёт. Старший сын поедет на похороны брата и встретит девушку. Эта девушка станет его женой, но, возвращаясь в столицу, подхватит болезнь и уже в столице скончается вместе с нерождённым ребёнком. И тогда он, единственный сын, будет медленно, но верно спиваться, сломленный жизнью. И всего через одиннадцать лет после сегодняшних событий превратится в пьяницу и нищего побродягу. Его судьба закончится дракой возле трактира. Но к происходящему на данный момент в Сибоне это не имеет отношения. Палач равнодушно протирает лезвие топора. Ему всё равно. Он привык к смерти. В нём нет жалости. Через несколько лет этот палач будет вынужден казнить своего собственного сына, который сейчас ждёт его дома, в самом нежном, детском возрасте своих пяти лет. Таким будет наказание Правителя. После казни сына палач покончит с собой. Однако к происходящему в данный момент в Авьере это не имеет никакого отношения. Судьбы людей, которым Габриэль жаждал принести освобождение и осчастливить всех, сплетались на эшафоте и подле него. Печальные, горькие и радостные судьбы… Как у той девушки, что вырвала клок волос у казнённого юноши. Ей удастся открыть свой трактир, который быстро станет популярным местом. Она проживёт долгую жизнь, и единственный, раз репутация её заведения будет слегка подорвана: какие-то нищие пьяницы устроят драку на его заднем дворе и одного из них найдут на рассвете. Однако вскоре её трактир обретёт даже большую популярность, чем прежде – это место станет любимым местом новой волны заговорщиков… Судьбы, судьбы, судьбы – тысячи верёвок в руках кукловода. Кукловода, который отчаянно нуждается в своей советнице и за которой собирается ехать в этот же день…