Рассвет

В главной церкви Святого Луала хранится Священная Книга, в которой есть фраза: «…и девять рыцарей-служителей его, разошедшись по стране, отыскали друг друга по мудрой печали взгляда, по скорбно великому духу мучений и, пришедши на место казни своей, увидели десятого…и прозрели в нём предателя, ибо не было во взоре его ни скорби величия, ни духа мучений…» Горе лучше переживать сообща. Зара и Франсуа, два непохожих человека, оказавшиеся в затаённой деревушке, которая столь мистически проходила через жизнь советницы, негласно поняли это. Франсуа, отвыкший от искренности и немоты стен, прошедший через мучения и пытку, никак не мог оправиться от потрясения в одиночестве. И только Зара, потерявшая двух дочерей и метавшаяся в бессонных бдениях по комнате, от одиночества избавляла. Они почти не говорили. Каждый занимался своим делом. Франсуа раздобыл пару книг и занимался литературным переводом «Искусство двора. За кулисами», а Зара пряла или шила. Она была почти слепа от своего горя, но прозорливый министр финансов…низложенный министр финансов не мог не заметить, что иголка и нитки слушаются всё лучше. Не сердечным разговором, но трудом и компанией, близостью чужой печали и потери, сошлись падший царедворец и простая селянка. И постепенно, в немоте своих вечеров они узнавали друг друга. И постепенно иголка и нитки ложились всё ровнее в ещё не старую, не измождённую непосильным деревенским трудом руку. И также постепенно слова ложились изящнее, вернее. Никаких пустых вопросов. Никаких пустых ответов. Существуя сами по себе, но чувствуя неколебимую потребность в утешении, в послеполуденный час они садились за деревянный стол и принимались за свои дела, изредка поглядывая украдкой друг на друга. Когда темнело – зажигали лампадку. Она трещала, нарушая тишину, но и треск этот был каким-то сухим… Потом Зара гасила лампадку, вытирала натекшее масло и отправлялась спать в кладовую, а Франсуа – за печку, на соломенную кровать. И начиналась бессонница, прерываемая терзанием тревожного сна. Провозившись же некоторое мгновение, не сговариваясь, поднимались к столу снова. Пили травяной чай, молчали. Но сердца переживают потери в компании легче. И перерывы между отправкой на сон и подъёмом к ночному травяному, горькому от дождей, чаю, становились всё длиннее. Однажды оба даже провалились в сон до утра. Зара постепенно начала приводить дом в порядок, Франсуа бродил по деревне, вступая в бессмысленные разговоры с жителями. Назывался низложенный министр финансов, путешественником, собирал истории по славным землям Тёмных Территорий. И, конечно же, словоохотливые жители поведали историю Зары и того жестокого зрелища, когда всадники сумасшедшего Абигора грабили и рвали в клочья всё и всех. Франсуа знал, что с этого и начался народный гнев, зажигаемый умелой рукой политического дипломата, в разных уголках Авьера. Наслушался сказок и про Эвелин. Франсуа не связал набег всадников Абигора с ней, да и не мог этого сделать, но что-то отметилось в его памяти острым порезом. Про советницу же наговорили ему и гадостей, и добродетели. Выходило так, что ведьма то открывала школу и монастыри в посёлке, то вдруг травила половину жителей. То уводила чьих-то мужей, то возвращала их в семью. Никто из селян не сказал Франсуа, что не знает ничего об Эвелин. У каждого наготове была история, лживая до самых малых слов. И всё-таки, о репутации советницы судить долго не приходилось. Про Габриэля говорили мало. Если и говорили, то с неприкрытым восхищением и лестью. Любить его было проще, чем бороться. Любить было безопаснее. Во все бранные слова ругали и клеймили Орден Глубин – фанатиков, жаждавших возвращение Абигора и понятия не имеющих, что такое Глубины на самом деле. Почерпнули из Легенды красивое слово, не ведая, что кое-кто из этих фанатиков скоро пойдёт на корм этим самым Глубинам. Словом, недостатка в собеседниках, слухах и пересудах у Франсуа не было. Его манила жажда деятельности, возвращение в неосвещённые холодные каменные коридоры дворца, сжимающиеся, ветвящиеся… И пленила природа окружного спокойствия и размеренности. Определённости. Министр финансов, низложенный и уничтоженный, понимал, что оказался в плену своих амбиций и властолюбия. Искать утешение в чужом страдании…как это было эгоистично и как же спасительно! Молчание вечеров и пустые дневные фразы сближали. Упиваясь своими мыслями, Франсуа и Зара стали куда ближе, чем был последнее время изгнанный царедворец и советница. Пустые разговоры с селянами, слухи – ничего не перебивало ветер… Франсуа почувствовал его приближение интуитивно. Он ждал. Знал. И когда ночь разбудила его, серебряным полотном света пролившись на его лик, он был внутренне готов. И только горечь травила! Как больно, как тягло и невыносимо было осознание приближающегося конца. Говорят, люди предчувствуют свою смерть. Франсуа тихо поднялся с постели, пересёк комнату, стараясь не шуметь, вышел на двор и ждал, вглядываясь в черноту лесов с посеребренными верхами высоких деревьев. Говорят, люди предчувствуют свою смерть… Зара проснулась от того же света. Сквозь полуопущенные ресницы она наблюдала за крадущимся гостем. Выждав для порядка четверть часа, женщина поднялась, набросила на опущенные под тяжестью памяти плечи пуховый платок и вышла на улицу. -Ночь красива, - тихий неожиданный голос напугал Франсуа не своим появлением, но своей безжизненностью. Зара заговорила с ним. И это был не вопрос об обеде. Пуста, казалось бы, фраза… -Зара, идите в дом. – Франсуа не узнал и своего голоса, подивился спокойствию. Он чувствовал приближение ветра. И не хотел, чтобы ещё и Зара… А чего же хотела она сама? Женщина не шелохнулась. Упрямо глядя в спину гостя, сказала: -Я понимаю, что вы прибыли из столицы. Вы…бежите. И всё. Она не сказала, от кого и куда он бежит. Но удивительной крестьянской точностью овладело её слово. Правдой. Зара и сама бежала. Сначала от памяти о потере старшей дочери она бежала в полное поглощение жизнью младшей, затем – в отчуждение, когда Асфер, маленькая Асфер вдруг стала такой взрослой, гордой и заговорщической. Затем горе. И она бежала теперь от этого горя к смерти. -За мной придут. Франсуа понял, что решимость Зары неколебима. Странное дело – он ощутил облегчение! Он был не один. Всю жизнь, в Авьере быть одному, у престола, у двора, даже в разговорах с Эвелин и тут, в последние минуты… Он опёрся на перила и продолжал смотреть на дорогу, на лес… Смотрел и не видел. Перед его мысленным взором меняющимися разноцветными стёклами храмовых витражей Святого Луала крутились воспоминания. Дворец, приход к власти Габриэля, коронация, признание… возвышение и вот он уже входит в Совет с неизменной полуулыбкой, призванной скрывать маленький шрам в уголке рта. Эвелин, закутанная в чёрную шаль, приходит к нему под покровом ночи, чтобы просить об услуге. Вот и вино из Яра в его бокале играет рубиновым блеском, и в пламени свечей ярко горят глаза ведьмы… Дипломатическая поездка в Яр, в Сибон, скупка заброшенных, неработающих рудников, шахт и лесопилок – всё, конечно, с немого приказа Габриэля, в обход Совета и народной молвы. Вот и Скиллар. Безумный, безликий, бесстрастный. Почему же именно он приходит на ум первым? Непроницаемый каменный взор, кажется, совсем близко. Габриэль…властитель! Эвелин – запутавшаяся в его сетях птица. Асмес – хамелеон придворья. Со всеми и сам по себе. Халет… Лица, лица…память, камни. Как они дальше? Как оно, дальше? Франсуа представил себе рассветный час, свежую горькость росы, сонных хозяек, направляющихся в хлев, замок, Эвелин с Габриэлем, злого Скиллара…Асмеса, возвращающегося с очередным караваном. Получается, ничего не изменится? Проснётся мир, а его не будет уже? И ничего не дрогнет? Вот так закатывается жизнь придворного? Вот так он отправляется в изгнание памяти? Вот так выглядит конец? Ветер усиливался.