Рассвет

Однако в тот ночной час, когда Франсуа и Зара стали вглядываться в черноту надвигающейся смерти, Габриэль только собирался отправлять палачей «за беглецом». Первое утро, когда обнаружился побег, Скиллар обратился в чудовище. Его черты заострились, омертвели. С яростью, фанатизмом, он допрашивал всех и каждого, кто мог бы спуститься или оказаться рядом с камерами. Не брезговал и рукоприкладством, пытками, угрозами. Габриэль вызвал к себе Скиллара. Коротко и сухо объявил, что бежать Франсуа помог Асмес, но прежде, чем казнить предателя, необходимо выяснить местонахождение беглеца и дождаться приезда Торвуда из Яра, так как купец вёл дела традиционно с Асмесом. Это под силу только Скиллару… И Скиллар цепным псом бросился в погоню по пыльным дорогам, загнал коня, но выяснил, что Франсуа бежал в сторону Приозёрных ярмарок. Дальше было уже проще. Слушать пересуды обитателей и искать в пустых словах намёки, тонкие игры сплетен о визитёре, о случайном госте… Отправляя Скиллара, Габриэль колебался… был риск, что Франсуа перешёл границу и искать его в пределах Авьера – пустое дело. Но фанатичного придворного нужно было удалить от двора в любом случае (тот мог навести на подозрения Асмеса, чья участь вырисовывалась всё отчётливее) и потому некромант решился. Послы из Яра во главе с Торвудом ожидались совсем скоро. Торвуд по договорённости с Габриэлем должен был привезти пять юношей на «обучение дипломатическому искусству» в Авьер. Разумеется, потом Торвуду бы объяснили, что произошёл несчастный случай, хворь… Авьер сожалеет, Авьер скорбит. Конечно, купцу правду никто не сказал бы. О каком посвящении человека могла идти речь, когда сама Эвелин, советница правителя не знала всей картины? Эвелин вызвалась привести в порядок замок к приезду гостей, подготовить пир. Сам же Габриэль хотел бы видеть ведьму на другом задании, но из-за истории с Франсуа и глубокого чувства вины перед ней, пожалел и позволил заниматься чем угодно. Эвелин, скрываясь от путаницы мыслей, от охватывающей её калёной ржавой сетью тоски, развивала по замку бешеную деятельность, была везде и всюду – выходила из теней в самые неожиданные моменты, что-то организовывала и переорганизовывала, бесконечно что-то украшала и выдумывала. В конце концов, дошла до того, что украсила всю пиршественную залу по стенам живыми магическими светлячками, которые смешно попискивали и мерцали светло-синими и белыми огоньками. Габриэль тревожился за ведьму. Он хотел, чтобы она была рядом с ним всегда, слушала лишь его, была предана и слепо верила лишь в него! Всю жизнь, что была у некроманта до встречи с Эвелин, он чувствовал себя одиноким и непонятым, и, поэтому советница стала его единственной нитью, связывающей его с реальностью, доказывающей, что он сам жив. Взамен её преданности Габриэль проявлял заботу. Внимательный взгляд некроманта раскрывал в ней дёрганые повадки, нервное поведение, дрожь при каждом резком звуке, окрике. Она постоянно куталась в плащи и шали, теперь застать Эвелин в одном лишь платье было делом редким. Казалось, ведьма никак не может согреться. Но то был внутренний холод, не имеющий ничего общего с холодными, но привычно холодными стенами замка. Ведьма оставила и изучения ядов и зелий. И совсем встревожила Габриэля, первый раз за всю историю их совместного деяния отказавшись от дружеской дуэли под предлогом усталости. Правитель видел в этом зловещие признаки… В надежде на оживление советницы, которую тяготили и ритуал, приходивший к ней в ночных кошмарах, и Франсуа, с непонятным ликом судьбы, Габриэль и позволил ей готовить приём купца. Эвелин металась по коридорам, пугала поваров, требовала изысков, идеальной дисциплины, налетала на слуг… Приставленные к ней служанки докладывали по вечерам Габриэлю, что советница иногда замирает посреди работы, обводит залу полубезумным взглядом, впадает в оцепенение. Служанки рассказывали это преувеличенно торжественно, не забывая кокетливо поглядывать на некроманта и глупо хихикать. Загадки особенной здесь не было. В прошлый приезд Торвуда за Эвелин тенью кралась Мария – девочка двенадцати лет, канувшая куда-то в пропасть хитросплетений дворов, жертв, любви, путаницы мыслей. В прошлый раз всё было иначе. Веселее, надёжнее. Сейчас же – даже краски словно поблекли в представлении Эвелин. Серебро, начищенное до зеркального блеска, казалось ей мутным. Золотые ткани, развешенные по стенам замка, пропахли, по мнению советницы, дымом. Шёлковые ленты, подхватывающие тяжёлые бархатные портьеры, ножки стульев и скамеек, балдахины, неприятно хрустели. Даже портреты Великих смотрели уныло, с укором. Эвелин помимо воли тянулась ночами к аллее. Здесь она неизбежно застывала перед статуей Бога Войны, что властвовал в землях, далёких от Тёмных Территорий. Впрочем, это лишь легенда, рассказанная когда-то Габриэлем в холодную ночь… Но мысли Эвелин далеки были от богов и легенд так же, как далеки от скульптурного мастерства. Советница вспоминала одну из последних встреч с Рудольфом. Здесь. В этой аллее. Подле этой статуи. Вопреки представлению Габриэля, именно Рудольф к вещему удивлению Эвелин, стал частым гостем её мыслей. Он ненавидел Эвелин. Он перехватывал ей руку однажды. Однажды – обвинял в смерти своей жены. И как-то раз танцевал с ней на балу. На последнем балу своей лихой военной и весёлой жизни. на последнем балу для весёлой и размеренной жизни Эвелин, когда всё шло по отлаженному пути и единственное, что нужно было делать – верить Габриэлю, служить ему. Тогда жива была Лаура, тогда не потерялась Мария, что ходила за нею следом. Не было плена. Не было странного путешествия в Сибон. Не было странного отпущения Абигора. И ритуала, что предстояло провести рука об руку со своим недавнем похитителем. Ничего не таилось в будущем, всё было просто! Единственная проблема – дрязги и брань среди придворных, и такой странный танец двух врагов на виду у всего изумлённого народа. Эвелин погрузилась в воспоминания и порыв смутного желания, ветром налетевший на неё, заставил поддаться. Она протанцевала несколько движений из того танца с Рудольфом, который был жизнь назад, душу назад. Лёгкость…забытая лёгкость. Он был аккуратен в танце, старался не причинять неловкости, но её хватало. В этих огнях, в отзвуках памяти… А она ведь даже не догадалась спросить, почему он её пригласил! Где же ты, военачальник Авьеры? помнишь ли ты своего врага – советницу? Считаешь ли её виновной во всех бедах? Клеймишь? Клянёшь? Забыл, может?.. Закончила танец Эвелин также внезапно, как и начала. Вся магия того вечера: свечи, «Они символ вечной жизни и смерти…», шутки с Франсуа, бледный юноша – Лотер, Рудольф – всё исчезло, оставив вкус пепла на её ещё живых губах. Она оглянулась: не заметил ли кто? Увидела белеющее платье служанки, что мчалась к замку и с усмешкой поняла вдруг, что ей всё равно, что будет донесено Габриэлю. Пусть тот решит, что она сумасшедшая! В Голову Эвелин скользнула тёмная змеиная мысль о приближающемся ритуале. Что-то не так… слишком просто! Пятьдесят человек за жизнь всех Тёмных Территорий? Мало! просто! Нелепо. Забывшись в своих мыслях, прикидывая, что на этот раз таит Габриэль, Эвелин прислонилась к скульптуре Бога Войны и тут же отскочила, словно бы ожглась… Внезапно слёзы её подступили к горлу. Она зажала руками рот, но губы успели шевельнуться в последнем проявлении слабости: -Рудольф… Где же ты, бывший военачальник Авьеры? помнишь ли ты Эвелин? Забыл ли её? Не забыл. Он не забыл! Что-то позвало капитана городской гвардии Терры сквозь сон по имени. Рудольф зашевелился, проснулся. Сел на постели, тупо глядя перед собой в пустоту. Что-то терзало, томило…безотчётно и глухо стучало в рассветной тиши. Именно в этот час, когда Рудольф услышал чей-то зов, а Эвелин беззвучно рыдала в аллее… В тот миг, когда Асмес заканчивал готовить новый торговый договор для Торвуда, а сам Торвуд подъезжал вместе с Лотером (что отлучался к отцу по причине его нездоровья, а теперь в радостном предвкушении возвращался в Авьер) и пятью юношами, готовыми к «обучению»… В этот момент Скиллар получал от Габриэля распоряжение захватить Франсуа живым и привезти во дворец… Но Франсуа и Зара уже стояли на крыльце, на пути у Смерти. Она шла за измождёнными душами и шла совсем не от рук Габриэля.