Рассвет

Если в прошлый приезд Торвуда Эвелин открыто перешучивалась и посмеивалась над купцом, пренебрежительно усмехалась, глядя на его манеры и слушала его речи, откровенно издеваясь, то сейчас всё изменилось. Эвелин вглядывалась в Торвуда как в призрак ещё недавно спокойного прошлого, прошлого, в котором нет ни ритуалов, от которых зависит существование всех Тёмных Территорий, зато есть её друг – Франсуа, жива Лаура, на месте Мария и начинают налаживаться отношения с Рудольфом. Ничего зловещего впереди. Никакого плена, лишь в далёкой Терре дремлет неосязаемый враг – Абигор. А сейчас всё перепуталось, смешалось и исчезло привычное… Ничего не было из всего того, что вновь и вновь било по Эвелин за столь короткий срок. Слухами полнится земля, и советница недавно узнала, что случилось с Сибоном, и новая волна горя и ответственности за произошедшее сдавила ей горло. Да, это был поступок Габриэля, но он сделал это из-за того, что она позволила себе попасться на заведомую ловушку, а после – в плен. Да, это было деяние некроманта, но Эвелин принимала его деяния как свои. Советницу раздражало в этой новой обстановке буквально всё, отзывая произошедшее душою, она восхваляла прошлое, цеплялась за него. Краски тусклые, свечи чернеют и шипят, прислуга медленная, разговоры глупые, смех слишком громкий и неестественный, песни надоели и не звучат искренне. Опять эта баллада, про «Символ вечной жизни и смерти»! надоели! Нет никакой жизни – есть лишь смерть с размеренным шагом своим, есть лишь смерть с надменным ликом и усмешкой холодных черт. Ведьма мучилась всей этой фальшью, лживостью блеска и треском. Арфы и лютни, разговоры и звон приборов – всё впивалось осколками в её мозг. Рядом с ней сидел новый министр финансов – такой же бесцветный, взлохмаченный, с болезненным обликом, как и в первую встречу. Эвелин отчаянно не желала иметь с ним никаких дел, до сих пор она даже не зашла разведать бумаги к нему, передать документы, разузнать о прибылях и убытках с шахт, лесопилок по странам Территорий, не узнала про караваны… Никто и не гнал её к новому министру, прекрасно понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет. Сейчас же, чувствуя неприкрытую недоброжелательность советницы и не понимающим толком её причины, он пытался иногда заговорить с ведьмой непринуждённо и весело, но натыкался на стену отчуждения. Он пытался ухаживать за ней, подливать вино, подкладывать кушанья, но она не ела, только лишь мрачно и как-то отстранённо-злобно пила. И молчание грозно висело над этой частью стола. Причина была, конечно, не в самом министре – тот старался, как мог, он был преемником Франсуа явно не просто так, а поставлен был за заслуги, но Эвелин никак не могла примириться с ним чувствами. Вдобавок – её разум был направлен в сторону предстоящего ритуала, путешествия к смертельному мысу, к предстоящим жертвам… Слишком просто! Слишком странно и легко – для спасения всех Тёмных Территорий нужно отдать лишь малую часть, окропить кровью бушующие под скалой воды и…всё? Какие-то мифические чудовища Глубин, их создатели и поглотители уйдут? Слишком просто. Слишком подозрительно легко! нелепо! Торвуд веселился. Казалось, ничего не может омрачить его веселья, его радостного буйства, заглушить его громкого смеха. Рядом с ним сидел Лотер, молчаливый, затаённый в своей юности, он оглядывал зал и напрасно пытался встретиться взглядом с Эвелин, недавно отославшей его к отцу. Купец видел изменения в своём сыне. Он хоть и был потомственным торговцем, но всё-таки, как не чернил его Лотер, отцом был заботливым. Однако списывал Торвуд все изменения в сыне на юную влюблённость, а может быть и на любовь. Способствовало этому то, что Лотер напросился в поездку по «дипломатическому установлению связей Авьеры и Яра», и то, что Лотер выискивал хоть какой-то намёк от Эвелин, постоянно смотрел в её сторону. Торвуд не знал, что конкретно случилось во время поездки Лотера и Эвелин по землям Сибона. Знал лишь, что что-то пошло не так, они задержались дольше, чем планировали и по возвращению Лотер стал более замкнутым. Отвечать Торвуду никто не собирался. Габриэль умело уклонялся от разговора, отзываясь общими фразами, а сам сын либо молчал, либо открыто темнил. Рьяное желание самоутверждения, ухода от пути торговца помножились на странное чувство одной упущенной возможности и в трепете перед чем-то грядущем, более сильном. Именно эта смесь и бросила Лотера в объятия Авьера ещё раз, заставило мыслить с надеждой, вглядываться в столы и лица придворных, искать… Габриэль успешно лгал Торвуду о предложении развивать взаимное обучение дипломатии между землями Яра и Авьера. Судя по всему, Торвуда всё устраивало, его хмельные глазки блестели в радостном возбуждении. Первоначально Габриэль предложил взять пять человек – сыновьих купцов в земли Авьера… Габриэль рассчитал верно! Эти сыновья должны были умереть. Если бы он взял людей из народа и умертвил бы их пусть и ради благой цели, о которой никто не узнает – тогда народ взбунтуется. Велика вероятность того, что народ поднимется против купеческой республики и позиции Торвуда будут утрачены. Пришедший к власти через переворот некромант видел кругом и сплошь опасность именно в народном гневе. Именно по этой причине он и замаскировал «под обучение» приезд будущих жертв. Народ не пойдёт мстить за богачей. Народ усмехнётся, довольный смертями пяти семейств торговцев. Да и сами торговцы… кто-то останется без наследника, кто-то утратит свои позиции, уйдя в горе. Значит, позиции Авьера легко будет укрепить – поддержать кого-нибудь, возвысить над другими и Яр полностью в подчинении Габриэля! Но тут произошло внезапное. Лотер, который приехал «лишь в гости», внезапно осознал, что конкретно ему ничего не было предложено, хотя он истово в это верил. И он, движимый своим внезапным юношеским порывом, взорвался: -Позвольте мне быть шестым! Или поменяться с кем-нибудь… на правах сына главы купеческой Гильдии, я хотел бы занять место в таком важном дипломатическом сближении двух дружественных земель: Яра и Авьера! Это не входило в планы некроманта, но тот смутно ожидал подобного, завидев юношу на пороге замка. Лотер был ещё нужен самому Габриэлю, как наследник Торвуда, да и он догадывался, что Эвелин будет против такой жертвы. Лотер выступил в обход разговора с отцом, но сейчас это было уже вторично. Звенящая тишина рухнула на зал, смолкли даже музыканты. В руках Габриэля задрожал серебряный бокал… Эвелин выронила в изумлении вилку и та с серебристым звоном упала в тарелку. Лотер вмешался в планы… Как это забавно! Как до нелепого проста ошибка, как слаб оказался расчёт! Прикинув реакции, разработав решения и тактику по выкручиванию нужных ответов из Торвуда, что правитель, что советница забыли в своём ослеплении о его сыне… какой блестящий провал! Если Габриэль рассчитывал на Лотера, как на продолжателя дела Торвуда, то в душе Эвелин просто всё затрещало от забытого сожаления. Лотер стал воплощением всего грядущего и надёжного, верного и чистого, свободного от участи властвовать, рисковать и распоряжаться чужими жизнями, легко тасовать их колодой карт… Лотер был единственным спасением измученной совести Эвелин. Не имея возможности связаться с Франсуа, найти Марию (Габриэль ничего не хотел слышать о ней), и не будучи в силах написать Рудольфу, гонимая своей памятью, не находящая покоя в ночной горести – она хотела спасти хоть что-то из прошлого света, который оставлял её вместе с уходом друга; благородное, что ушло во время пленения и раскрытия Габриэлем предназначенного деяния. Эвелин отчаянно желала сделать что-то благое, предвещая себе горечь от приближающегося ритуала. Она больше не осознавала себя как раньше – что-то в ней надломилось, истаяло утренним туманом, что каждый новый день открывал страницу Авьера. Любовь к Габриэлю омрачила и иссушила её, терзала и теперь ведьма видела себя рабой его воли, а не равной. И всё существо советницы протестовало против этой новой роли. Во всём зале же, по мнению отравленного сознания Эвелин, единственный, кто заслуживал спасения – Лотер. И именно о нём она не подумала, рассчитывая ходы… спасая жизнь, забыла о его духе. Своим возгласом, что шёл в разрез с планами отца, первым порывом обиженного человека, он обнажил свою скорбь. Наверное, счёл, что его после пленения Абигором сочли слабым и недостойным… Эвелин же, поддавшись на его порыв, на возглас Лотера, потеряв опору в своей душевной боли, наполнившись слабостью, оттолкнула и сама оборвала последние шансы на примирение. Что ей стоило отшутиться? Что ей стоило перевести диалог в другое русло? Положение советницы позволяет многое! А самое главное – она изначально не подумала о нём как о человеке, что способен жить и чувствовать! Увлеклась своей миссией спасителя, повлеклась на идею стать вершителем хоть одной счастливой судьбы, отравилась обманным видением освобождения… как далеко ушла Эвелин от людской души! И как же опасно близко стояла теперь духом к Габриэлю. Но в этом была горькая ирония – раньше, до плена, до побега Франсуа, она многое отдала бы за то, чтобы быть ближе к некроманту и дальше от человека, но в тот миг, когда внутри что-то разрушилось карточным домиком, она приблизилась! Пусть невольно…