Истинная пара

Свобода. Какое лицемерное слово. Мой выбор был между тюремной камерой в Азкабане и этой... золотой клеткой в Хогвартсе. Я выбрал клетку. Не из-за страха, а из холодного расчёта: здесь хоть можно дышать, пусть и воздухом, пропитанным культом «мальчика-который-выжил». Я ненавижу этот воздух. Ненавижу эти восторженные взгляды, которые скользят по мне, как по призраку, и тут же устремляются к нему. Поттеру. Спасителю. Иконе.

***

Я сидел в своём последнем убежище — нише за аркой, скрытой от чужих глаз древним малфойским чарами сокрытия. Здесь пахло старой пылью и моим собственным отчаянием. Я не должен был здесь быть. Я знал программу последнего года наизусть ещё в прошлом мае. Это был не учёбы, а наказание. Публичное покаяние под присмотром Макгонагалл. Ирония судьбы — именно её урок я и проспал. Впервые за много недель сон не был полон кошмаров. В нём было... тепло. И зелёный свет. Я вылетел из гостиной Слизерина, проклиная всё на свете, и помчался по коридорам, пытаясь вытеснить из памяти навязчивый образ. Зелёные глаза. Не изумрудные, нет. Слишком просто. Эти глаза были как вспышка Запретного леса — опасные, живые, манящие в самую чащу. Я ворвался в кабинет трансфигурации ровно через пять минут после звонка. Весь класс обернулся. И среди этих лиц — его лицо. Поттер. Он смотрел на меня не со злорадством, а с... оценивающим любопытством? Как будто видел сквозь мой безупречный вид растерянность беглеца. — Мистер Малфой. На первый же урок. Минус пять очков со Слизерина. Садитесь, — голос Макгонагалл был холоднее стен подземелья. Я кивнул, избегая взглядов, и двинулся к единственному свободному месту — прямо позади Поттера. Проходя мимо, я уловил его запах — не «мёд и свежесть», как в идиотских романах. Это был запах дождя после грозы, озон и влажная земля. Запах силы, которая уже всё снесла на своём пути. Весь урок я чувствовал тепло его спины через два слоя ткани. Видел, как мышцы на его шее напрягаются, когда он наклонялся к пергаменту. Я *ненавидел* это. Ненавидел его спокойную уверенность, его широкие плечи, заполнявшие всё пространство передо мной. Он не герой на плакате. Он — факт. Физический, неоспоримый, как гравитация. И против гравитации не попрёшь. Когда прозвенел звонок, я замер, надеясь, что он уйдёт первым. Но он не спешил, медленно укладывая вещи. И когда я наконец поднял взгляд, готовый пройти мимо, я увидел. Те самые глаза. Из сна. Они смотрели прямо на меня, и в них не было ни осуждения, ни презрения. В них было знание. Глубокое, неудобное, обжигающее знание. — Что тебе надо, Поттер? — мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Ты никогда не опаздывал, — сказал он. Просто. Как констатацию факта о погоде. — Всё бывает впервые, — бросил я, пытаясь пройти. Он слегка сместился, всё ещё блокируя путь. Не полностью — всегда оставляя лазейку, выбор. Но этот выбор был унизителен. Отступить или столкнуться. — Гарри, ты идёшь? — позвала Уизли. И тут я совершил ошибку. Я задержал взгляд на нём на секунду дольше. Секунду, в которую он уловил что-то. Что-то помимо ненависти. Его губы тронуло едва заметное движение — не улыбка, а тень мысли. Опасной мысли. Я рванулся прочь, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От ярости. На себя. За эту слабость.

***

Астрономическая башня встретила меня ледяным ветром. "Что происходит?" — кричал внутренний голос. Это не любовь. Это не может быть любовью. Это отсроченный шок. Побочный эффект Проклятия. Старая ненависть, переродившаяся в нечто уродливое. Но память услужливо подкидывала образы. Не героические подвиги, а моменты краха. Его окровавленное лицо в Запретном лесу, когда он поднялся после Ужасной Смерти. Его голос, хриплый от дыма, в Выручай-комнате: «Драко...» Как он смотрел на меня в Большом зале после битвы — не как на врага, а как на часть общего кошмара, который наконец закончился. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была ясной, чистой. В отличие от всего остального. Спускаясь, я встретил его. Он стоял, прислонившись к стене, будто ждал. Его поза была расслабленной, но взгляд — сфокусированным, как у сокола. — Поттер, — пробормотал я, надеясь пройти, не останавливаясь. — Малфой. Тебя не было на ужине, — сказал он. Не вопрос. Констатация. Нарушение моего распорядка. — Не твоё дело. Подумай лучше, как отвадить своих фанаток. Я попытался пройти, намеренно задев его плечом. Он даже не пошатнулся. Просто повернул голову. — Малфой! — его голос настиг меня, обволакивающий, настойчивый. Я не обернулся. — МАЛФОЙ! Этот окрик не был злым. Он был... требовательным. Как будто он имел право меня окликать. И самое ужасное — что-то во мне откликнулось на этот тон. Что-то дрогнуло. В гостиной Слизерина меня ждал взбешённый Забини. Его беспокойство было искренним, а потому невыносимым. — Драко, ты где был?! Я... — Отстань, Блейз! — я рявкнул, и даже сам вздрогнул от злобы в своём голосе. — Я не ребёнок, за которым нужно присматривать! Мне плевать, что ты там «обегал весь замок»! Оставь меня в покое! Я захлопнул дверь спальни и прислонился к ней, сердце колотилось как сумасшедшее. Я видел его раненый взгляд. Забини — единственного, кто ещё оставался рядом. И я оттолкнул его. Из-за Поттера. Волна бессильной ярости накрыла с головой. Я схватил со стола тяжёлый фолиант по древним рунам и швырнул его в стену. Потом ещё один. Потом чернильницу, которая разбилась, рассыпав по стене синие звёзды. Поттер! Это всё из-за тебя! Ты как чума. Ты врываешься, захватываешь, отравляешь всё вокруг! Надо было согласиться на Азкабан. Там были бы только холод, тишина и чистая, беспримесная ненависть. А не... это. «Это» было страшнее ненависти. «Это» заставляло меня помнить не его триумф, а его усталость после битвы. Не его улыбку для толпы, а редкий, настоящий смех, который я подсмотрел раз или два. «Это» заставляло меня ненавидеть его ещё яростнее — за то, что он мог быть человеком, а не иконой. За то, что он имел наглость быть сложным. Настоящим. Я с силой провёл руками по лицу. Нет. Это слабость. Это ловушка. Мальфои не поддаются слабости. Мы выживаем. А чтобы выжить рядом с Гарри Поттером, нужно одно — держать его на расстоянии вытянутой палочки и помнить: он — наследник света, а я — отблеск тьмы. Наследство, которое он победил. Я лёг в кровать, стиснув зубы, и стал насильно перебирать в памяти каждую свою гадость, каждую насмешку, каждый момент, когда я был по-настоящему *ему* врагом. Я взращивал свою ненависть, как дракон — своё пламя. Но когда сон наконец сморил меня, пламя погасло. И в темноте снова вспыхнули те самые зелёные глаза. Не осуждающие. Не героические. Просто... смотрящие. Видящие. И во сне я не смог отвести взгляд. Я проснулся на рассвете с одним чётким, ледяным осознанием, пробившимся сквозь все баррикады отрицания: Это не закончится. Он не отступит. И я... я не знаю, хватит ли у меня сил отступить первым. Это была не капитуляция. Это было признание масштабов поражения. Любовь? Нет. Это было что-то древнее и страшнее. Участь, куда более тяжкая, чем тёмная метка на руке.