Истинная пара

Просыпаться после той ночи в Нигде было подобно медленному, мучительному всплытию со дна океана. В сознании ещё плескались отголоски его дыхания, вес его тела, вкус его кожи — не сон, а осязаемая реальность, врезавшаяся в память на уровне инстинктов. Я лежал, уставившись в балдахин, и впервые за долгие месяцы чувствовал не ледяную пустоту или яростное сопротивление, а… странное, зыбкое спокойствие. Удовлетворение хищника, наконец-то вкусившего добычу, которую так долго выслеживал. И тут же, как удар хлыста, пришла тревога. Чистая, холодная адреналиновая волна.

Он тоже там был. Он всё помнит. Он знает, что это был не просто мой сон, а наше общее пространство. И теперь он будет ждать продолжения.

План созрел мгновенно, с малфойской чёткостью и цинизмом. Я буду делать в Нигде всё, что захочу. Всё, на что не хватит духу или возможности в реальном мире. Я буду исследовать эту связь, этот канал, эту опасную игру до самого дна. Но здесь, в Хогвартсе, в этих стенах, пропитанных его славой и моим позором, — я буду непроницаем. Я буду косить под дурачка. Удивлённо поднимать бровь. Делать вид, что не понимаю его намёков. Не вспоминать. Не признавать. Гордость диктовала одно, инстинкт выживания — другое, а это новое, тёмное, жаждущее что-то внутри меня — третье. Пусть смешиваются. Пусть воюют. А я буду стоять посередине, сохраняя холодную маску. С этой не самой радостной, но твёрдой мыслью я поднялся, намереваясь найти Забини и как-нибудь ненароком выведать, что он ещё раскопал о нашей «петле». В гостиной было пусто, но в спальне Блейза горел свет. Я приоткрыл дверь без стука. Он сидел, сгорбившись над тем самым потрёпанным фолиантом, но поза его была не сосредоточенной, а напряжённой, почти болезненной. Пальцы впивались в виски. — Забини? Он вздрогнул так, будто его ударили током, и резко обернулся. На секунду — всего на одну, леденящую душу секунду — его глаза были абсолютно пустыми. Стеклянными. Невидящими. Как у человека под Империусом, но хуже. Безвольно-отсутствующими. Потом он моргнул, и в глазах проступило привычное выражение, но в нём читалось смятение. И — я не ошибся? — тень страха. Настоящего, животного страха. — Ох, Драко. Привет. — Голос звучал хрипло. — Я… встал пораньше. Хотел разобраться. — И? — я переступил порог, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Не выходит, — Блейз с отчаянием провёл рукой по страницам. — Я дохожу до определённого места — там, где речь идёт о стабилизации таких… связей. И дальше — стена. Буквально. Текст плывёт, буквы складываются в абсурд, смысл ускользает. Как будто сама книга… сопротивляется. Или моё сознание отказывается это воспринимать. Его слова повисли в воздухе, густые и нехорошие. «За всё приходится платить», — вспомнилось его же предупреждение. Что, если плата — это не что-то в будущем, а уже сейчас? Что, если наше вторжение в сферу сновидческих связей уже имеет последствия? — Оставь, — сказал я резче, чем планировал. Страх Блейза заразителен. — Это сейчас не главное. Пойдём на завтрак. — Да… а, ладно. Сейчас. В общей гостиной, на столике у камина, лежал свежий номер «Ежедневного пророка». Механически, по старой привычке следить за тем, что пишут, я взял газету. И мир сузился до заголовка на первой полосе, выведенного жирным, чёрным, бездушным шрифтом.

«СПУСТЯ ГОДЫ: МИНИСТЕРСТВО ВЫШЛО НА СЛЕД ЛЮЦИУСА МАЛФОЯ II. ОДИН ИЗ БЛИЖАЙШИХ ПРИСПЕШНИКОВ ТЁМНОГО ЛОРДА В ШАГЕ ОТ АЗКАБАНА»

Бумага выскользнула из непослушных пальцев. В ушах зазвенело. Пол ушёл из-под ног, и я осел на ковёр, спиной ударившись о край кресла. Боль была далёкой, неважной.

Отец

Он сбежал в ночь после победы, превратившись в призрака, в тень, в набор зашифрованных фраз в письмах без обратного адреса. Мать жила от одного такого письма до другого, цепляясь за них, как за доказательство, что её мир не рухнул окончательно. А если письма не приходили вовремя… Я видел, как она замирала у окна, как тень падала на её лицо, как она тихо плакала в своей комнате, думая, что я не слышу. Сейчас, после этой газеты, она, наверное, не плачет. Она просто сидит в темноте большого, пустого дома и медленно замерзает изнутри. Долг. Холодный, неумолимый, вбитый в кости с детства. Семья прежде всего. Кровь важнее всего. Ты — наследник. Ты — опора. Мои личные войны, мои проклятые сны, моя новая, хрупкая и опасная одержимость по имени Гарри Поттер — всё это оказалось жалкой, ничтожной игрушкой перед этим. Я обязан быть там. Сейчас. Ноги подкосились, когда я попытался встать. Пришлось опереться на кресло. Глубокий вдох. Ещё один. Соберись. Покажи вид. Поешь. Потом — к директору. Потом — домой. В Большом зале Забини, шедший рядом, вдруг фыркнул, зажал рот рукой и, давясь смехом, выскочил обратно в коридор. Я, ошеломлённый, проследил за его взглядом. И обледенел. За гриффиндорским столом, мрачнее тучи, сидел Гарри Поттер. И на нём была водолазка. Такая же чёрная, с таким же высоким, плотно застёгнутым воротником, скрывающим шею, как у меня. Ощущение было сюрреалистичным, будто я увидел своё отражение в кривом зеркале другого факультета. Кровь ударила в лицо, потом отхлынула, оставив лёгкую дурноту. Не может быть. Это был сон. СОН! Но доказательство сидело в двадцати метрах от меня и злобно ковыряло вилкой яичницу. Отметины. Мои отметины. Поставленные в Нигде, проявились здесь. Значит, связь работала в обе стороны не только на уровне сознания. Она оставляла шрамы. Мои мысли, хаотичные и панические, прервал тяжёлый, будто физически ощутимый взгляд. Он смотрел на меня. Не злобно. Не вопросительно. Смотрел с такой интенсивностью, будто пытался силой воли прочесть всё, что творилось у меня за показным спокойствием. Я вспомнил свой план. Лёгкий, скептический подъём брови. Наморщил лоб, изобразив что-то среднее между «Интересно, что с тобой?» и «Позорище, Поттер». Надеюсь, это сработало. Он отвернулся первым. Резко, будто обжёгшись. Я смог, наконец, сделать глоток воздуха и машинально отправить в рот кусок тоста, не чувствуя вкуса. Внезапный гул крыльев, хлопанье, крики — время почты. И среди десятков сов и сычей — он. Наш семейный филин, Аристократ. Крупный, серебристо-серый, с глазами жёлтого, недоброго янтаря. Он с важным видом планировал прямо ко мне, оттеснил тарелку и бросил на стол конверт с узнаваемым изящным почерком матери. Пальцы дрожали, рванули бумагу.

«Драко, сердце моё.

Писем от отца нет уже два месяца. Я стараюсь надеяться,

но тишина пугает больше любых дурных вестей. А сегодня газета…

Драко, милый, я знаю, как важно тебе доучиться, но я прошу — вернись домой.

Скоро каникулы. Ты и так знаешь всё. Мне нужна твоя поддержка.

Мне нужно, чтобы ты был здесь.

Дом пуст и холоден без вас обоих.

С любовью и надеждой,

Мама.»

Бумага была чуть смята, и в одном месте чернила расплылись едва заметным, неровным пятном. Она плакала, пока писала это. Воображение нарисовало её в парадной гостиной, в платье, которое стало ей велико, с одним этим листком на коленях, в тишине, которую не нарушал даже скрип её пера. Что-то острое и горячее подкатило к горлу. Я зажмурился, но было поздно. Две предательские слезы выскользнули из-под ресниц и скатились по щекам, оставив влажные дорожки. Я грубо смахнул их рукавом мантии, но они были замечены. — Драко? Что случилось? — Голос Забини был лишён обычной ехидства. Только тревога. Я посмотрел на него. На его искренне испуганное лицо. И понял, что за последние месяцы этот наглый, слишком умный для своего же блага слизеринец стал, возможно, единственным человеком, которому я мог хоть что-то доверить. Не из-за клятвы. А потому что он видел. И не отвернулся. Переполненный вихрем отчаяния, долга и странной благодарности, я резко повернулся и обнял его. Крепко, по-мужски, пряча лицо у его плеча. — Спасибо, — выдохнул я, и голос снова подвёл. Забини замер в недоумении, потом похлопал меня по спине. — Э-э-э… Ты чего? Всё так плохо? — Отца, наверное, уже взяли. Мать в отчаянии. Мне надо домой. Сейчас. — Проклятье… Конечно. Тебе к директору. Сходить с тобой? — Нет. Я должен один. Спасибо. Ещё раз. Он кивнул, понимающе. Я выпрямился, вновь обрёл контроль над лицом, стряхнул с мантии невидимую пыль и направился к выходу из зала, чувствуя на спине жгучий взгляд, который, я знал, принадлежал не Забини. Кабинет директора встретил меня запахом старого дерева, воска и слабого аромата шотландского вереска. Макгонагалл, в своих строгих зелёных одеждах, показалась мне не начальницей, а стражем. Стражем, которого мне предстояло обмануть. — Здравствуйте, директор. — Мистер Малфой, — она отложила перо, её взгляд был проницательным, но не враждебным. — Чем обязан вашему визиту? — Мне необходимо досрочно покинуть Хогвартс. Матушка… её здоровье пошатнулось. Врачи рекомендуют покой и семейную поддержку. Я хотел бы провести с ней время до и во время каникул. Я говорил гладко, глядя ей прямо в глаза. Полправды — лучшая ложь. Её здоровье действительно пошатнулось — от горя и страха. Макгонагалл изучала меня молча, секунд десять. Её взгляд скользнул по моим безупречно уложенным волосам, по строгой форме, задержался на глазах, в которых, я надеялся, она увидит только сыновнюю озабоченность, а не панику наследника обречённого дома. — Понимаю вашу ситуацию, — наконец сказала она. — И, учитывая ваши безупречные академические результаты — за исключением, конечно, инцидента на зельеварении, о котором мне уже доложили, — я не вижу непреодолимых препятствий. Я подготовлю документы для сдачи зимней сессии экстерном. Ожидаю вас после каникул. Облегчение было острым и почти болезненным. — Благодарю вас, директор. — Надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, — её голос стал твёрже, — что, отпуская вас за пределы школы, я принимаю на себя ответственность. Однако ваше поведение в этом семестре… даёт основания полагать, что вы осознали серьёзность положения. Я верю, вы не предпримете ничего, что могло бы омрачить это хрупкое доверие. В её словах не было угрозы. Был холодный, безличный расчёт и намёк на ту пропасть, в которую я мог сорваться одним неверным шагом. — Разумеется, профессор. Ничего подобного не произойдёт. — В таком случае — удачной дороги. Вас отвезёт одна из школьных карет. Она будет ждать у ворот через час. — Ещё раз благодарю. До свидания. — Счастливого пути, мистер Малфой. Ждём вашего возвращения. Через три часа карета, запряжённая фестралами, чей скелетообразный вид уже не пугал, а казался странно подходящим ситуации, въезжала в знакомые, слишком правильные ворота Малфой-мэнтора. Особняк возвышался, белый и холодный, как надгробный памятник. Он не светился уютом. Он демонстрировал мощь. Мощь, которая сейчас трещала по швам. Мать встретила меня в холле. Она похудела так, что платье висело на ней, словно на вешалке. Тени под глазами были густыми, фиолетовыми, но она держалась с той ледяной выправкой, которой учила и меня. Только дрожь в пальцах, сжимавших платок, выдавала её. — Драко! О, милый! Как ты быстро… Ты, наверное, проголодался с дороги. Отнеси вещи и спускайся в малую гостиную. Я велю подать чай. Её голос был тонкой, хрупкой нитью, натянутой до предела. — Здравствуй, мама. Директор всё поняла. — Я подошёл и, нарушив все наши холодные светские правила, обнял её. Она замерла, потом обхватила меня руками, коротко и сильно прижалась щекой к моему плечу, и я почувствовал, как она едва заметно дрожит. — Всё будет хорошо, — сказал я в пустоту, в холодный мраморный холл, не веря своим же словам. Отнеся сумку в свою комнату — слишком большую, слишком тихую, слишком полную призраков детства, — я остановился у окна. Замкнутый, прекрасный парк. Решётка ворот. И где-то там, далеко, за лесами и холмами — Хогвартс. Комната в подземелье. Ниша за шторой. Общее Нигде. И он. Гарри Поттер, который сейчас, наверное, злится, или недоумевает, или… тоже скучает? Я отогнал мысль. Она была непозволительной роскошью. Я дома. И дом был осаждённой крепостью. А долг, страх и тяжёлое, ледяное наследство Малфоев ждали внизу, за чашкой чая, который не согреет. Тяжесть опустилась на плечи, знакомая и в тысячу раз более страшная, чем раньше. Потому что теперь я знал, каково это — чувствовать лёгкость. И знал, что, возможно, навсегда потерял на неё право.

Я дома