Истинная пара

Боль перестала быть чувством. Она стала средой обитания. Воздухом, который невозможно вдохнуть, но и выдохнуть тоже. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов медленного растворения в тишине собственной спальни. Я лежал, наблюдая, как луч света от щели в шторах ползёт по стене, отмечая бесполезное течение времени. Сегодня день рождения. Девятнадцать. Цифра пустая и плоская, как бумага. — Милый, тебе стоит поесть. — Голос матери за дверью, истончённый беспокойством. — Я выйду чуть позже, мам. Спасибо. — Хорошо. Просто… выйди. Её шаги затихли. Я повернулся на бок, и волна дурноты накатила с привычной, подлой силой. Горло сжалось. Странная слабость в коленях. Отвращение к определённым запахам — например, к аромату жареного бекона, который раньше обожал. Тело вело себя как предатель, добавляя физический дискомфорт к душевной агонии. Я списывал это на стресс. На истощение. На то, что я просто разваливаюсь на части. Стук в окно. Резкий, настойчивый. Я поднялся, и мир на секунду поплыл. Открыл створку. В комнату впорхнула Хлопа, белая сова Гарри, и устроилась на спинке кресла. Она смотрела на меня, и в её круглых глазах, казалось, было знание. На её лапке — маленькая коробочка, перевязанная серебряной лентой. Что-то ёкнуло в самой глубине груди, тупой и тяжелой болью. Я взял коробку, освободил сову. Птица мягко ухнула, ткнувшись клювом в мою ладонь, и вылетела обратно в сумеречное небо. Я долго сидел, держа в руках этот маленькую, изящную коробочку. Потом развязал ленту. Письмо. Его почерк, торопливый и неровный. Я прочёл. Каждое слово было как удар током. Истинная пара… могут быть дети… наши дети… Скорпиус… я мечтаю… Он писал это. В то время как его губы… Нет. Я не позволю мысли закончиться. Я скомкал пергамент, швырнул его в угол. Но коробку не выбросил. Внутри, на мягком бархате, лежали ботиночки. Крошечные, для новорождённого. Совершенно абсурдные. Совершенно прекрасные. Я взял один в руку. Он был легче пера и тяжелее всей вселенной. Что-то внутри меня, какое-то древнее, глубинное нутро, сжалось в тугой, тёплый комок. Потом разжалось, наполнив грудную клетку таким безумным, таким невыносимым вихрем чувств, что я задохнулся. Не от горя. От чего-то другого. Паники? Ужаса? Я швырнул ботиночки обратно в коробку и отшвырнул её под кровать, как опасный артефакт. Дышал, как рыба, выброшенная на берег. По щекам текли слёзы, но я даже не заметил, когда начал плакать.

***

Становилось темно. Скоро начнётся этот дурацкий ужин. Мысль о необходимости видеть людей, говорить, улыбаться вызывала новую волну тошноты. Надо было что-то сделать. Остановить это. Остановить боль, мысли, память. В лаборатории царил холодный порядок. Полки, флаконы, тишина. Мой взгляд упал на один сосуд — с густой, перламутровой жидкостью, переливающейся в слабом свете. Зелье Забвения. Не то дурацкое варево для первокурсников, а настоящий рецепт, сложный и рискованный. Снейп предупреждал: последствия непредсказуемы. Оно может стереть не только боль, но и куски личности, смешать воспоминания, оставить после себя пустоту или нового человека. Именно то, что нужно. Руки действовали сами. Я взял флакон. Он был холодным. Я не думал. Не взвешивал. Просто поднёс к губам. Густая жидкость обожгла горло, оставив послевкусие полыни и металла. Я выпил всё до дна. Сначала ничего. Потом — волна оглушающей легкости. Как будто тяжёлый, мокрый плащ, в котором я тонул все эти дни, вдруг слетел с плеч. Голова прояснилась. Белый шум стих. Я глубоко вдохнул. Воздух показался свежим, почти сладким. Я обернулся, оглядев комнату. Всё было знакомым, но каким-то… отстранённым. Как декорации к пьесе, которую я когда-то смотрел. На полу валялся смятый листок. Я поднял его, разгладил. Чей-то почерк. Какие-то сентиментальные глупости о детях и мечтах. Никаких чувств. Пусто. Я бросил его в камин. Пламя жадно лизнуло бумагу. Я почувствовал лёгкость. И голод. Дикий, животный голод. И ещё одно странное, новое чувство — острую, почти физическую нехватку чего-то. Чего — я не знал. Но знал, что должен это заполнить.

***

Я вошёл в гостиную не как призрак, а как ураган. Двери распахнулись, и я влетел в комнату, наполненную тихим ужасом и запахом еды. — Блейз! Чёрт, как же я соскучился! Я прошёл через зал быстрыми шагами, подошёл к матери и опустился перед ней. Её лицо было бледным, глаза — огромными от потрясения. — Матушка, дорогая, что случилось? Ты плачешь? — Драко… — она прошептала, сжимая мои руки. Её пальцы тряслись. — Ты… ты в порядке? — В порядке? Я прекрасно! — я рассмеялся, и звук вышел звонким, чуть неестественным. Я вскочил, потянулся. Тело слушалось, было лёгким, будто я сбросил десять лет. — Просто голодный, как волк. А где же всё самое вкусное? Я устроился за столом. Запах жареного мяса ударил в нос, и желудок предательски сжался. Но это было не отвращение. Это был голод. Я наложил себе полную тарелку. — Так, народ, — объявил я с набитым ртом. — У меня есть новость. Важная. Пэнси замерла с бокалом у губ. Блейз, стоявший у камина, медленно выпрямился. — Я принял решение. Хочу взять ребёнка. Мальчика. Из приюта. Тишина стала абсолютной. Мать ахнула, прикрыв рот рукой. Блейз прищурился. — Внезапно, — произнёс он ровно, но его взгляд сканировал моё лицо, как страж-аврор. — Не внезапно! — я отмахнулся вилкой. — Я давно об этом думал. Хочу, чтобы он был похож на меня. Серебряные волосы, стальные глаза. Я уже и имя придумал — Скорпиус. Звучит мощно, да? Скорпиус Малфой. Имя сорвалось с моих губ само, как будто я знал его всегда. Откуда-то из глубин, куда зелье не добралось. Оно показалось мне идеальным. — Драко, милый, — голос матери дрожал. — Это так… серьёзно. Ты уверен? Может, подождать? — Ждать? — я фыркнул. — Мама, мне уже девятнадцать! Я всё обдумал. Этот дом… он слишком тихий. Слишком печальный. Мне нужна жизнь здесь. Настоящая, громкая жизнь. И я её создам. Я говорил с горящими глазами, с искренней, почти маниакальной убеждённостью. Я и сам верил в каждое слово. Это чувство — желание заботиться, создать семью, наполнить пустоту — было таким ярким, таким настоящим. Оно затмевало всё. Во время ужина я ловил на себе взгляды. Матери — полный растерянности и надежды. Пэнси — озадаченный и осторожный. Блейза — тяжёлый, аналитический. Когда я на минуту вышел в гардеробную за платком, я услышал его приглушённый голос за дверью: — Это Зелье. Настоящее. Смотри, он даже почерк его не узнал — то письмо в камине сожгёл. Всё стёр. Как чистый пергамент. Я улыбнулся своему отражению в зеркале. Чистый пергамент. Да. Именно так я и чувствовал себя. Лёгким. Свободным. С неясным, но мощным желанием построить что-то новое на этом чистом листе. Позже, уже в своей спальне, готовясь ко сну, я наткнулся ногой на что-то мягкое под кроватью. Нагнулся, достал. Маленькие замшевые ботиночки. Я повертел их в руках. Милые. Странные. Чьи? Не мои, точно. Наверное, какой-то старый сувенир, забытый с детства. Я пожал плечами и забросил их на верхнюю полку шкафа, в дальний угол. Лёг в постель. В животе было тепло и как-то… по-особенному спокойно. Рука сама легла на него, ладонью вниз. Просто так. Откуда-то из самых глубин, из тех мест, куда не проникает ни свет, ни память, ни зелья, поднялось смутное, тёплое чувство. Не мысль. Предчувствие. Я закрыл глаза. Впервые за долгое время сон пришёл быстро и без сновидений. Без зелёных глаз. Без боли. Только тишина и это странное, новое чувство — будто внутри меня тихо зреет семя чего-то очень важного. Чего-то, что принадлежит только мне.