Истинная пара

Гарри стоял перед бесконечным стеклом. Шесть с половиной лет. Две тысячи триста семьдесят с лишним ночей. И одна и та же картина: кабинет Малфой-мэнора, залитый холодным лунным светом, и он. Драко. Сидящий за столом, склонившийся над пергаментами, или стоящий у окна, смотрящий в ночь — всегда один, всегда недосягаемый. Каждую ночь Гарри бился в эту невидимую преграду. Руками, локтями, плечом. Проклинал её, умолял, пытался пробить заклинанием, которого не существовало. Иногда на стекле появлялись паутины трещин, и сердце его бешено колотилось от надежды — ещё немного, ещё чуть-чуть, и он сможет коснуться его плеча, повернуть к себе это бледное, замкнутое лицо. И каждый раз, в самый последний момент, сон рушился, возвращая его в холодную, пустую постель в Гриммо-плейс. Но сегодня… сегодня было иначе. Драко сидел не за столом, а в глубоком кресле в углу кабинета, почти растворившись в тенях. В руках у него была книга, но страницы не перелистывались. Единственный источник света — маленький ночник в форме дракона на столике — отбрасывал мягкие блики на его платиновые волосы и острые скулы. Его глаза были закрыты. Книга медленно выскользнула из ослабевших пальцев и с тихим шорохом упала на ковёр. И в тот же миг стекло — то самое, непреодолимое, вечное — исчезло. Просто растворилось в воздухе, как мираж. Гарри замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это невозможное чудо. Он медленно, как по тонкому льду, сделал шаг вперёд. Ничего не произошло. Он был в кабинете. Он чувствовал запах — старых книг, воска, и едва уловимый, призрачный аромат Драко, тот самый, который сводил его с ума все эти годы. Он подошёл к дивану, взял сложенный там шерстяной плед. Подошёл к креслу. Драко спал, его дыхание было ровным и глубоким, но между бровей залегла привычная морщинка беспокойства. Гарри наклонился и с бесконечной, трепетной осторожностью укрыл ему ноги. Потом поднял книгу, положил её на столик. И, не в силах устоять, опустился на ковёр рядом с креслом, осторожно положив голову на его колени. Ткань брюк была мягкой и тёплой. — Драко… — его голос прозвучал хриплым шёпотом, срываясь. — Я… я так безумно скучаю. Эти годы без тебя… это не жизнь. Это существование в тумане. Первые два года я просто не выходил из дома. Рон и Гермиона вытащили меня силой, запихнули на работу аврором… Ты знаешь, мне сделали два предложения. Возглавить Хогвартс. Или стать министром магии. Я ненавижу всё это. Славу, внимание, эти дурацкие ожидания. Но если не я, то кто? Снова какой-нибудь Амбридж? И я буду винить себя до конца дней… Блейз сказал мне… — Гарри сглотнул ком в горле. — Он сказал, что ты выпил зелье в тот день. Что ты не помнишь. Не помнишь ничего из того, что было между нами. Скажи… скажи, солнце моё, зачем? Ты действительно возненавидел меня так сильно? Последние слова потонули в зевке. Невероятная, непривычная тяжесть навалилась на веки. Чувство безопасности, тепла, близости, которого он был лишён столько лет, обволакивало его, как наркотик. Он больше не боролся. Он прижался щекой к колену Драко и погрузился в глубокий, безмятежный сон — первый за долгие-долгие годы. *** — Скорпиус, солнышко, вставай. У нас сегодня много дел. В кроватке под одеялом с вышитыми серебряными змеями шевельнулся комочек. Потом появилась голова с тёмными, совершенно мальфойскими волосами, вечно вставшими дыбом, словно мальчик только что пережил встречу с электрическим граффи. Он потёр кулачками серые глаза, точь-в-точь как у отца, и на лице его, бледном и тонком, расплылась капризная гримаска. — Не хочу… Ну, пааааа… — Милый, но ведь завтра Рождество. Эффект был мгновенным. Серые глаза расширились, полные восторга. — Правда? Ура! Мальчик, будто пружина, выскочил из кровати и влетел в объятия отца, вцепившись в него так крепко, как только могли его маленькие ручки. Драко, держа сына на руках, казался островком спокойствия. За шесть с половиной лет время словно обошло его стороной. Тот же безупречный профиль, те же холодные, но сейчас мягкие глаза. Лишь в уголках губ залегли едва заметные линии — не от возраста, а от постоянной, бдительной собранности. В Малфой-мэноре царил новый порядок. Тихий, упорядоченный, счастливый. Имя Гарри Поттера стало негласным табу, стёртым из разговоров, словно его никогда и не существовало. Нарцисса, похорошевшая и помолодевшая от счастья быть бабушкой, посвятила себя внуку. Блейз и Пэнси, обзаведясь сначала дочерью Силь, а теперь ожидая сына Кайна, стали почти что семьёй. И в центре этой вселенной сиял Скорпиус Гиперион Малфой — мальчик, унаследовавший отцовскую внешность и непонятно откуда взявшуюся солнечную, открытую душу. Он обожал отца до обожествления, и любое косое слово в его адрес означало для обидчика немедленную и беспощадную войну. — Так, заяц. Умывайся и одевайся. Бабушка уже ждёт внизу. А после завтрака мы с тобой поедем куда? — В Косой переулок! — выкрикнул Скорпиус, подпрыгивая на месте. — Правильно, солнце. Вещи на стуле. Час спустя Нарцисса, сияя, вела внука по сияющим предрождественским улицам Диагон-аллеи. Мальчик жадно впитывал всё вокруг, но больше всего его, конечно, манила витрина «Волшебных Вредилок Уизли». Драко шёл чуть позади, его взгляд скользил по толпе с привычной, вежливой отстранённостью. Всё было под контролем. Именно в этот момент контроль дал трещину. Едва они переступили порог магазина, наполненного хлопушками, смехом и запахом пороха, Скорпиус, как стрела, умчался вглубь, к полкам со сладостями. Драко собирался последовать за ним, как вдруг… — Драко?.. Голос. Тот самый. Грубоватый, низкий, прожигающий годы и расстояния. Драко замер, потом медленно, с ледяным спокойствием, повернулся. Гарри Поттер стоял среди ящиков с «Пердёльными поросятами», в простой тёмной мантии, без знаков отличия. Он выглядел… изношенным. Не старым, а именно изношенным, как дорогая, но давно не менявшаяся одежда. Его глаза, скрытые за стёклами очков, были огромными и пустыми. — Поттер, — Драко кивнул с холодной вежливостью, в которой не было ни капли узнавания. — В Министерстве зарплату урезали? Или у авроров теперь творческий отпуск в магазинах игрушек? — Джордж попросил помочь перед праздниками, — тихо ответил Гарри, не сводя с него глаз. Как будто пытался прочесть что-то между строк его безупречного лица. — Ах, да. Уизли, — Драко сделал легкий, презрительный жест рукой. — Ну что ж, удачи. Он уже начал разворачиваться, чтобы уйти, найти сына и немедленно покинуть это место, как громкий, радостный крик разрезал воздух: — Папа, смотри, что я нашёл! Скорпиус, красный от возбуждения, с охапкой всякой всячины, мчался к нему, едва не сбивая по пути пару первокурсников. — Скорпиус, осторожнее, — Драко автоматически присел на корточки, чтобы поправить сбившуюся на мальчике куртку. Его движения были быстрыми, защитными. И тут голос Гарри прозвучал снова, на этот раз с дрожью, которую было не скрыть: — Скорпиус?.. Это… твой сын? Драко поднялся, медленно, как хищник, чувствующий угрозу. Он встал между Гарри и мальчиком, его поза стала жестче, а в серых глазах вспыхнули холодные искры. — Да, — его голос стал резким, как удар хлыста. — А что? Есть какие-то проблемы, Поттер? — У него… твои глаза, — прошептал Гарри, и его собственный взгляд, полный невыразимой муки, перебегал с лица Драко на смущённо жмурящегося Скорпиуса. — И улыбка… — Поттер, что с тобой сегодня? — Драко фыркнул, раздражённо, и это раздражение было слишком настоящим, чтобы быть полностью наигранным. — Ты, прости, головой приложился? Конечно, он похож на меня. Он мой сын. Он резко оборвал себя, наклонился к мальчику, и его голос стал нарочито светлым, неестественным: — Милый, пойдём скорее на кассу. А то тут, кажется, кто-то уже начал праздновать Рождество по полной. Он взял Скорпиуса за руку и повёл прочь, не оглядываясь, спиной чувствуя пристальный, обжигающий взгляд. Они расплатились, вышли на холодную улицу. Драко дышал ровно, собранно. Он улыбался сыну, отвечал на его болтовню. Всё было идеально. А в магазине, среди ярких упаковок и смеющихся детей, Гарри Поттер стоял, прижавшись спиной к стеллажу с «Нюхательными носовыми платками», и смотрел в пустоту. В его ушах ещё звучал звонкий голос мальчика. Перед глазами стояло его лицо — точь-в-точь лицо Драко в детстве. Но с одной, маленькой, чудовищной деталью. — И мои волосы… — выдохнул он в гулкий, праздничный воздух магазина. — У него… мои волосы. Это осознание ударило в солнечное сплетение, лишив остатков сил. Он не заметил, как из его глаз скатилась единственная, горячая слеза, тут же растёртая грубым движением руки. Надежда была хуже отчаяния. Она была тихой, изощрённой пыткой. А он был её добровольным пленником уже шесть с половиной лет. И, судя по всему, останется им до конца своих дней.