Старые русские драбблы

— Ты думаешь, я тебя не заметил, что ли? — неспешно осведомился Матотаупа. Его голое тело влажно поблёскивало, отливая бронзой в предутреннем свете. И тёмные глаза поблёскивали — весёлой издёвкой. Он небрежно скрутил иссиня-чёрные волосы в узел на затылке, но они всё равно рассыпались по мускулистым плечам. Он смотрел прямо на Платона, притаившегося в кустах. Лагерь спал: в двух типухах, одна из которых принадлежала Матотаупе, и трёх обычных туристических палатках. Народ угомонился только к утру, вдоволь наоравшись под гитару и наплясавшись под барабан. Была даже загадочная церемония «инипи» в потельне, тесном шалаше из веток, прикрытых одеялами: с дымом шалфея и священными песнопениями — как у настоящих индейцев. А Матотаупа был настоящим чифом. Вождём. Он отдавал распоряжения, что, кому и как делать, и все повиновались беспрекословно. Он привёз продукты и разжёг костёр. Он поставил типи. Он собрал потельню и спокойно провёл всю эту священную «инипи», когда пятеро парней, неловко хмыкая и перешучиваясь, нагишом набились в шалаш. Он реально верил в эти индейские загоны, в Красный Путь, Великого Духа и во всё такое! А когда все стали разбредаться по палаткам, он невозмутимо осведомился: — Ну, и кто ко мне? И к нему в типи радостно нырнула Речка — вертлявая девчонка, веснушчатая и курносая, чьи светлые кудри с трудом удерживала налобная повязка, расшитая бисером. Настоящая скво, индианка, блин! Индипетька. И ещё одна «скво» тоже рысью устремилась туда же — высокая, грудастая, темноволосая. Остальные называли её — Сойка. У всех тут были псевдоиндейские имена, взятые из книжек или самолично придуманные. А Платону индейского имени не полагалось, он был здесь неофитом. Новичком-чудачком, напросившимся по объявлению ВКонтактике сюда, на это Пау-Вау, как они его называли. Когда девки залезли в палатку к Матотаупе, остальные «индейцы», посмеиваясь и зевая, тоже разошлись кто куда. А Платон побрёл на берег небольшого озерка, неподалеку от которого расположился лагерь. Он не мог не думать о том, чем сейчас занят Матотаупа в палатке с девками. Тем самым и занят. В смысле — ещё один священный обряд проводит. Обмен ДНК — священнее некуда. Платон сидел на гальке и уныло бросал в озеро камушки, глядя, как плещется на мелководье рыбёшка. Ему даже спать не хотелось, так он был взбудоражен. И обескуражен одновременно. Он снова и снова прокручивал в голове эту странную церемонию в потельне — с горьким шалфейным дымом и жаром раскалённых докрасна камней. Ему казалось, что и сам он раскалился похлеще этих камней и никак не может остыть. В ушах его всё время звучал спокойный голос Матотаупы, а перед глазами маячило его крепкое бронзовое тело. Он не услышал, а почуял за спиной чьи-то шаги и торопливо попятился в кусты, надеясь, что сделал это незаметно. К озеру вышел Матотаупа. Один, без девок, что характерно. Прошествовал своей плавной рысьей походкой к воде, потянулся всем телом — мускулы под кожей так и перекатились — снял кожаную набедренную повязку — у тру-чифа всё должно быть тру! — и зашёл в озеро. А Платон остался сидеть, как дурак, в кустах, ошеломлённо таращась на него. Матотаупа вдоволь наплескался, вышел, снова сладко потянулся и, даже не прикрываясь, шагнул прямо к кустам, где торчал онемевший Платон. Шагнул со словами: — Ты думаешь, я тебя не заметил?.. Платон представления не имел, что на это ответить. Думать он перестал ещё в потельне, и мозг у него окончательно отключился, когда он вылез из кустов и встал столбом перед Матотаупой. А тот пристально разглядывал его, нисколько не стесняясь своей наготы. Зато Платон не знал, куда девать глаза, и едва не вырубился, когда вдруг услышал: — Соснуть, что ли, хочешь? Так давай. — Я не уме-мею, — пробормотал Платон падающим голосом и проклял себя за это мемеканье. У него подламывались ноги, и он был почти уверен, что спит и видит самый стыдный и счастливый сон в своей жизни. Матотаупа небрежно повёл широким плечом: — Научишься. Тебе же сосали? Он подошёл вплотную к Платону, который почувствовал жар, исходящий от его большого тела. Казалось, что блестящие капельки воды прямо-таки испаряются с его смуглой кожи. Платон неверяще вскинул глаза и натолкнулся на взгляд Матотаупы, уже не насмешливый и не бесстрастный. Напряжённый взгляд. Так он этого действительно хотел?! Последняя мысль окончательно надломила Платону рассудок. А дальше он, наверное, всё-таки потерял сознание, потому что внезапно обнаружил себя стоящим на коленях перед Матотаупой. Тот держался левой рукой за ветку какого-то деревца. Пальцы его правой руки путались в волосах Платона, а член торчал у Платона во рту. Насчёт «научишься» Матотаупа всё-таки зря сказал. Учиться следовало раньше и на каких-нибудь тренажёрах. Платон, во-первых, очень боялся поранить зубами то живое и горячее, что держал сейчас во рту и в руке. Держал, сосал, облизывал и водил губами по всей длине. А во-вторых, он боялся задохнуться, потому что стояк у Матотаупы был такой, что упирался ему в самое горло... или в гортань, или что там вообще у человека бывает. В отоларингологии Платон тоже не был силён. Он сопел, давился, мычал, когда Матотаупа тянул его за волосы слишком сильно, но члена изо рта не выпускал. О Великий Дух Маниту, он же владел Матотаупой, крутым чифом, настоящим вождём, владел целиком и полностью, абсолютно, до самого конца в прямом смысле этого слова. Он с почти невыносимым торжеством слушал, как тот тяжело дышит и хрипло стонет, чувствовал, как подрагивают мускулы его напрягшегося живота, по которому Платон самозабвенно шарил свободной рукой. По твёрдому животу, груди, влажным бёдрам, ягодицам — докуда мог дотянуться. Сверху на них сыпались листья и кусочки коры с деревца, беспощадно встряхиваемого сильной рукой Матотаупы. Платон почувствовал себя таким же деревцем, до боли зажмурился и кончил первым — прямо в штаны. И тут же едва не захлебнулся струёй семени Матотаупы, ударившей ему в глотку. Матотаупа поднял его с земли под локти, кашляющего и рефлекторно отплёвывающегося. И продолжал так держать — невозмутимый и спокойный, как подобает вождю, несмотря на свою наготу и на всё происшедшее. Священный обряд. Обмен ДНК. Платон взирал на него, как на видение, вскинув голову и вцепившись пальцами ему в предплечья. — Дай мне… — еле дыша, прошептал он, — индейское имя. Настоящее. Пожалуйста. И съёжился, понимая, что тот сейчас его засмеёт. Варианты имени могли быть самыми похабными, учитывая случившееся, и все они услужливо пронеслись у Платона в мозгу. Матотаупа поднял руку и задумчиво поворошил светлые волосы Платона, вытряхивая из них древесный мусор. — Лисёнок, вот кто ты будешь, — сказал он решительно. — Шунктокеча. Похож.