Ты с ним.

Неторопливыми касаниями мягкого спонжа Куроо замазывает тональником засосы, оставленные его губами прошлой ночью. Юноша как-то болезненно усмехается, обводя подрагивающими пальцами рваные контуры покраснений. Ему хочется оставлять метки, хочется всем своим существом показать, что девушка, подставляющая шею под его губы редкими ночами, принадлежит ему. Всецело. Но это было не так, не так просто, не так реально. В порыве страсти покусанные нежные участки кожи лишь служили напоминанием для /Т.и/ о её неосторожности, очередном мелком провале. Она царапала его, цепляясь за рельефную спину, прикусывала влажные скользящие по ней губы и стонала, так часто, что голос мог стать чем-то похожим на внутренний. Но знала, каждую проведенную с ним ночь она знала, что утром снова оставит возле парня лишь холодную простынь, едва уловившую аромат её цветочных духов, сладких, почти приторных. И Куроо ненавидел такие. Также как и ненавидел то, как голос девушки плотно засел в голове, доводя его до сумасшествия, до потери рассудка, до псевдогаллюцинаций, болезненно появляющихся перед ним в самые неподходящие моменты. Он ненавидел себя, каждый раз молчаливо приходя к двери номера, снятого в отеле наспех, лишь бы закрыться в нем, спрятаться. Куроо чувствовал как самостоятельно загоняет себя в капкан, как нарочно загоняет иголки под ногти, называя это любовью. Не любовь, не насилие, не симпатия. Это было чем-то другим, чем-то ощущаемым на другом уровне, неподвластном для других, только они вдвоем знали, что чувствуют, зачем чувствуют. Им хотелось остановиться разрушать друг друга, но построить на руинах что-то здоровое едва ли возможно, но они бы могли. Куроо был удостоен редких встреч, мелькающих ответов в чате, который она постоянно удаляла, жаркого секса, после которого оба плакали, бесшумно, но понимающе прижимаясь друг другу. Было больно, нетерпимо больно сейчас проводить тонкими пальцами по исцарапанной спине парня. Оставляя отметины ногтей /Т.и/ не думала, что ей будет больнее, чем ему. Она не хотела думать вообще ни о чем, отдаваясь лишь своим желаниям, своим чувствам, которые на самом деле руководили ей. Сбегать от него не хотелось, Тецуро с его глупой прической, неровными пальцами, слегка покрасневшими непонятно от чего, улыбкой, редко светящейся на его лице, был домом, который был словно бункер, не пропуская никакой опасности. Он был сильнее /Т.и/, которая слезно бежала от проблем, моля всех известных божеств прекратить её мучения. Но она сама виновата и выход найти сможет только сама. —Я хочу разбить рожу твоему ублюдку. Тецуро ядовито, но грустно шипит, смотря на девушку через плечо, морщась от щипающей боли. Он ненавидит причины по которым она должна уходить, он ненавидит себя, своё бессилие, свою покорность перед ней. Она судоку, кроссворд, который парень едва ли может разгадать и найти волнующий ответ на вопрос «что скрывается за хрупкой сталью?». —Тецуро, не смей. Она не лучше, дуя на оставленные ногтями следы, желает остаться, прикасаться губами к его израненному ею сердцу, забирая хоть малую часть боли, которая выжжена её именем в груди парня. —Я не хочу чтобы ты уходила. Разговор снова заходит в то русло, в которое возвращается каждое их совместное утро и черноволосый уверен, что он будет продолжать до тех пор, пока она не ответит, пока не согласится, пока её напыщенный парень, каким-то чудом приковавший её к себе, не отрубится где-то в канаве или на рельсах, он не остановится. —Мы обсуждали. —Нет, мы не обсуждали, ты принимаешь решение уйти и снова оставить меня без моего согласия. —Тецуро поворачивается, но не смотрит в глаза, сцепляя руки в замок перед собой— Если я не нравлюсь тебе, если не горит рядом со мной, то зачем? Зачем ты все ещё зовешь меня? Зачем я прихожу? Куроо не стыдится слез, капающих на чистый пол номера отеля, ему все равно каким его увидит девушка, он действительно устал держатся на тонкой ниточке надежды, устал быть верным псом, которого выгоняют на улицу. —Я не могу от него уйти. Она никогда не отвечает на вопрос «почему?», а Куроо его никогда и не задает, боясь услышать, что любят не его. —Давай снова притворимся что ничего не было, да? —парень пытается улыбнуться, но полностью отрешенно смотрит на девушку, стискивающую зубы до крошки— Я снова не скажу как люблю и снова провожу тебя лишь до двери, оставшись здесь один. Тебе просто нравится иметь рядом кого-то вроде меня, я понял. Прости, снова завелся. Очередь плакать пришла к девушке, она успешно принимает эстафету и обжигает щеки горячими слезами, омывающими её разум. Нужно бороться, ломать всё, что не устраивает и быть с тем, кто нужен, кто по настоящему в сердце, кто странно спит на животе, прижимая руку ко лбу, кто может унести домой котенка, подобранного в подворотне заботясь о нём как о сыне. Быть с тем, кто сейчас ласкает усталым взглядом её оголенные голени. —Куроо, я.—слова как-то не выходят из горла, останавливаясь даже не на половине, а на четверти—. не уйду. Поехали к тебе? Я останусь, правда, останусь, не хочу больше убегать, ты только… —Помоги мне? Ты просишь моей помощи? —Помоги, пожалуйста помоги мне выбраться. —Я сделаю всё, что смогу, только будь с собой честной, будь честной со мной. Темная тушь на белой футболке Куроо отпечатывается подтеками слез, оставляя напоминание о просьбе, которая прозвучала лишь спустя два года. Два года издевательств и молчания в трубку, удаляющихся диалогов и не доставленных смс, спрятанных засосов на молочной шее. Ему оставалось лишь ждать, когда она попросит помочь, когда она захочет закончить. И он дождался. Перепачкав своими слезами не одну подушку, ни раз замазав засосы на мягкой коже и далеко ни раз разбив телефон о стену, не видя там сообщения или звонка. —Тецу, Тецу, Тецу, не отпускай, пожалуйста, просто будь сильнее меня, сделай меня своей. Повторяя имя парня так, как он всегда любил, /Т.и/ ещё слабо верила, что он поможет, но Куроо давно был сильнее, чем она, иначе покончил бы с собой ещё полтора года назад, не написав даже записку. Юноша крепко держит содрогающееся в истерике тело, топя гортанные всхлипы в своем плече, целуя уставшую голову девушки, которая неустанно скрывала её истинные чувства, которые открылись лишь надорванным криком. Спустя гребанные два года.