Как убедить себя, что ты его ненавидишь

Вот блин, можно сказать, что сам виноват. Можно сказать, что сам протупил и «попался». Можно, но кому говорить-то? Себе, что ли? Спокойнее от этого, или как? А всё грёбанное паникерство и привычка додумывать. Мне ещё не сказали ничего, а я уже всё знаю сам. Так и в этот раз: только увидел чужой расквашенный нос и верхнюю губу — и всё, и пиздец. Решил, что этому красавчику набили морду за его гейские шуры-муры. Он ещё рта не раскрыл, а я уже даже прикинул, кто мог и не мог ему втащить. Бросился жалеть, идиотина. Почти повис на нём, и уже после Ноэль со смехом поведал, что это мяч. Баскетбольный. Сам себе в табло и засветил отскоком от пола. А уже поздно. Я уже успел испугаться и напридумывать себе. И завалиться на его кровать тоже успел. Вот вместе с ним, ага. Хорошо ещё, что у Ромыча там свои лямуры, и он только ночевать и заявляется последнее время. Но спасибо уже и на этом. Спасибо родителям его идеальной, превозносимой на все лады Венеры за строгие нравы и то, что девочка ещё слишком мала, чтобы жить самостоятельно, и потому Рома ночует в общаге, а не у неё. У них всё правильно и возвышенно. Они держатся за руки и целуются на парковых лавочках. Мы… Да нет никаких мы. Мы так, иногда сталкиваемся ночью в толчке. Иногда я не высыпаюсь, потому что Ноэль под настроение и одному ему известному графику может подвалить ночью и прижаться к моей спине грудаком. Тянет его, видно, на обнимашки, когда грустит. Или когда не набирает свою норму другими, то добивает в итоге мной, грёбанный экстраверт. Ему постоянно надо кого-то трогать. Надо гладить, теребить чужие застёжки на одежде, касаться коленок и обязательно здороваться за руки или обниматься. Ему просто постоянно надо… Кого-то. Трепаться, переписываться, вот даже целоваться. Правда, в комнату он почему-то «своих друзей» водить перестал. Не помню ни одного, чтобы не по делу или дольше, чем на три минуты, заскочил. Не помню и упорно стараюсь это не анализировать. Ну прекратил и прекратил, может, личного пространства захотелось? Может, просто все интересные парни закончились, а на второй круг выходить он почему-то пока не хочет. Хер его знает, короче, этого пришибленного мячом. Этого пришибленного, которому я в порыве сочувствия и испуга ляпнул, что «приду» сегодня сам. Навещу его пожалеть ещё раз. Ночью. Сука, ну как так-то? Как я так ляпнул? Зачем? За-че-м-м-м-м… Тут всё это время он сам меня то туда, то сюда дёргал, приходил тоже сам, а тут я. Тут я, можно сказать, предложил. Блин, блин, блин. И почему-то мысль о том, чтобы взять и уснуть раньше Ромки, я просто отсекаю. Типа, ну не, стрёмно же сливаться. Нужно же держать своё слово. Дебил, прости господи. Нет бы признать уже хоть что-нибудь. Молча признать про себя, но нет, ни за что. Только думаю про это, как внутри словно сигнализация включается. Всё паникует и орёт. И тут же он мне и не нравится, и вообще… Вообще всё это не для меня. И зачем, и нахуя, и только бы никогда никто не узнал. Никогда-никогда. Ничего о нас, которых нет. А потом, как человек-логика, касаюсь его пластырей, спрашиваю, сильно ли болит и может ему притащить чего с кухни, приложить к синяку под глазом. А потом, после того как он, что-то сладко мурлыкая себе под нос, прикладывает к себе меня, не особо охотно пихаю его в плечо и говорю, что не днём. Он спрашивает, когда, и я, как дурак, ОБЕЩАЮ, что приду ночью. Полежать на одной подушке, под одним одеялом, подуть на его царапинки, потрогать язык языком и руками за спину… Как-то так. Что-то такое наблеял и сбежал в коридор, а оттуда на общую кухню, хотя вроде и не собирался. Тёрся там, сколько было возможно, а после вышел на улицу и, к своему огромному облегчению, столкнулся с Ромкой. И вместе с ним вернулся в комнату. Чтобы обнаружить, что подбитый коварным мячом Ноэль уже куда-то смылся. Ну класс, можно было и не бегать. Так и не появляется до вечера, а когда является, то сразу же сваливает в душ. Я доделываю домашку, Ромыч, не выпускающий телефон из рук, даже похавать не спускается со своего второго этажа, и томный вечер перетекает в раннюю ночь. На омовения успеваю чуть ли не последним перед закрытием наших шикарных купален и, вернувшись, обнаруживаю, что верхний свет в комнате уже не горит, а только тускло подсвечивают два экрана телефона. Снизу и сверху, по разные стороны комнаты. Успел на конец их диалога, но не вслушивался и не понял, о чём они. Да и пофиг, как бы. Чего им там обсуждать? Текстуру баскетбольного мяча или что подарить девушке на две недели отношений? Глаза постепенно привыкают к полумраку, последний раз промокнув голову полотенцем, оставляю его на спинке стула. Вещи, в которых уходил, кладу на него же и, запнув тапки под кровать, забираюсь под одеяло. Укладываюсь набок и, глядя перед собой, вижу только подсвеченное экраном лицо Ноэля. Припухший нос и правый глаз. Что-то там смотрит, воткнувшись в наушники, и я в который уже раз вспоминаю, что у него один из моих вакуумных. Надо забрать назад. Надо напомнить. Надо… — Спокойной ночи, пацаны, — зевая, желает Ромка прямо над моей головой, и я невольно прикусываю губу. Наконец-то наобщался. — И тебе кошмаров покрасивее. Отзываюсь спустя пару секунд и вижу, как Ноэль тоже гасит мобильник. Возится, стаскивая наушники с головы, и, потянувшись, оставляет их вместе с телефоном на подоконнике. Спускается вниз и закрывает глаза. Я даже на секунду обижаюсь, а после испытываю смутное облегчение. Ну или мне кажется, что это облегчение. Это же хорошо, если его вырубит раньше Ромки, да? Тогда и я смогу с чистой совестью укатиться к стенке и дрыхнуть. Тогда и я смогу. Вздрагиваю от скрипа каркаса над головой, выдыхаю и тоже укладываюсь набок. Я на правом, Ноэль на левом. И у обоих ладонь под щекой. Зеркально почти. На расстоянии полутора метров. В темноте блин всё сразу так просто. В темноте не хочется щемиться и бегать. Хочется уже, чтобы Ромыч вырубился побыстрее. В самом деле: устроил свою личную жизнь, так не мешай другим немного пожить. Особенно когда они перестали психовать. Когда я перестал психовать. Минуты идут, не считаю их, чтобы не казаться себе же совсем конченным, и вроде как становится тихо. И в комнате, и в коридоре. Комендант зачем-то слоняется по этажу, но не заглядывает ни к кому. Так, по прямой туда-обратно и назад к лестнице протаскивается, уходит, хлопнув дверью, ведущей к ступенькам, и это срабатывает не хуже выстрела. Это срабатывает сигналом. Прикусываю губу и спускаю ноги на пол. Поднимаюсь, привстав на носки, заглядываю на второй ярус, присматриваюсь к короткостриженому затылку и пячусь. Переступаю через подлючую скрипящую половицу и поворачиваюсь уже около чужой кровати. Ноэль тут же откатывается к стене и гостеприимно отгибает край своего одеяла. Укладываюсь на его вытянутую руку не глядя и, только потянувшись вперед своей, уперевшись пятернёй в его грудь, понимаю, что он как бы того. Голый. Сверху точно. Хихикаю от испуга и тут же затыкаюсь, понимая, что вышло слишком громко. Затыкаюсь и, глянув в его глаза, подставляюсь под губы. Чтобы он вроде как сам поцеловал своим разбитым ртом. Чтобы он вообще всё сам, а я так ничего такого и не делаю. Я просто к нему пришёл. Я просто… Чувствую обе его пятерни на плечах и спине, его губы на своих. Обнимаю за шею, глажу по затылку и ещё и ногой на его бок давлю, чтобы притащить поближе. Не знаю, сама тайна или он так заводит. Может быть, всё вместе. Может быть, темнота и правда прибирает все стыдливые сомнения, и потому становится так хорошо. И жарко. Даже несмотря на то, что жмётся ко мне через футболку. Ощущаю каждый сантиметр его кожи сквозь тонкую ткань так, будто и нет её. По крайней мере, я так думал, пока он не задрал её почти до моей шеи и после навалился снова. И, блин, ойкнул только один раз, когда я задел его нос. Но тут же сам же и замял это, втягивая меня в новый поцелуй. Странно, но получается делать всё очень тихо. Почти беззвучно. Даже кусаться и играть моей серёжкой на языке. Никакого стука о зубы или влажных хлюпающих звуков. Это заставляет расслабиться и окончательно потеряться. Позволить ему спуститься и к шее, и по ключицам, неудобно дёргая мешающую футболку то вверх, то вниз. Раздвигает мои ноги, сгибает обе в коленях и, опираясь на правую, неторопливо стекает вниз. Зависает ненадолго, прижавшись к груди своей кучерявой головой, которую очень сложно не обнять в этот момент, и, выдохнув, щекотно касаясь волосами, соскальзывает. И это реальный повод умереть. Сердце стучит под кадыком, если не выше. Сердце вот-вот в башке лопнет, а он целует мой живот и активно наглаживает между ног. Он вот-вот стащит с меня и шорты, и трусы, и всё, и пиздец, я либо умру окончательно, либо бесповоротно влипну. Целует мой живот… Какие-то линии на нём выводит, может быть, даже забавляясь, цифры пишет, и я прикусываю ладонь, чтобы лишнего раза не выдохнуть, не то что пикнуть. Всё так быстро, что сложно понять. Вроде бы только что целовались, а мгновение — и оставит меня с голой задницей. Начинаю немного паниковать, когда опускается ещё немного, прихватывает зубами резинку на шортах и, оттянув на сантиметр, отпускает, чтобы тихонько шлепнула по коже. Остановить или не остановить? Остановить или… Опускаю ладонь вниз, глажу его плечо и, едва коснувшись шеи, путаюсь пальцами в непослушных кудрявых волосах. Жмурюсь, сжимаю их и тяну его ниже. Хочу, чтобы он был ниже. Губами и пальцами. И как же щекам от этого горячо. Как хорошо, что можно закусить серёжку на языке и заставить себя поверить в то, что её никак нельзя отпустить. И дышать можно только носом. Тихо-тихо, вздрагивая от каждого касания губ. Конечно же, он перестал торопиться. Назло мне, не иначе, чтобы растянуть вот этот мучительный момент, который между почти ни к чему не обязывающими засосами и чем-то другим. Большим, что ли. Или глубоким, прости Боже. Ладонью гладит мою ногу и забирается пальцами в свободную штанину шорт. Щекочет бедро и замирает где-то на середине, не поднимаясь дальше. Не вижу, но чувствую, как улыбается, щекотно дыша на мой живот. Прижимается к нему щекой прежде, чем продолжить, коротко целует чуть выше пупка. Нарочно потянувшись шеей, чтобы надавить подбородком. Шиплю на него и тут же замираю с распахнутым ртом. Глаза раскрываются тоже. Мгновенно и так, что в уголках режет. Ромкина кровать скрипит. И не от того, что он перекатился на бок, нет, он взял и выпрямился, садясь на месте. И тут же, не раскачиваясь, повернулся и начал спускаться вниз, на пол. Первым моим порывом было желание вскочить на ноги. Вторым зажмуриться, притворяясь мертвым. Сердце колотится так громко, что кажется, именно это и выдаст. Спалит к херам своим грохотом. Ромка на второй ступени уже от пола, когда Ноэль, очухавшись, натягивает на себя одеяло. Я же втягиваю голову плечи и просто лежу пластом. Спускается… Наступает на скрипучую половицу и, не торопясь, шлёпает в сортир. Бьёт ладонью по выключателю и зажигает свет. Даже дверь, блять, не закрывает! Отливает и, сполоснув руки, возвращается назад. Кажется, будто вообще не открывая глаз. Даже лампочку потушить забывает, так и забирается к себе назад и замирает без движения, откатившись к стенке. Ноэль выдыхает под одеялом, и я готов спорить, что ему сейчас смешно. Что у него горло дрожит явно не от тщательно сдерживаемых рыданий. Ему смешно, а я ощущаю, как всё внутри, каждый завиток моих кишок, заполняет ужас. Он же видел. Если он реально видел?.. *** Эта мысль преследует меня и буквально не даёт пожрать нормально. Кусок в горло не лезет, и потому я только пью. Давлюсь мерзкой тёплой колой из бутылки и гадаю: Ромка из комнаты с утра смылся раньше всех потому, что у него очередное свидание до первой пары, или потому, что охуел ночью настолько, что не знает, как теперь со мной разговаривать. К Ноэлю-то какие вопросы, он изначально ТАКОЙ, а я… А я столько бил себя пяткой в грудь, что, кажись, добился. Сам себе и пробил. Да блять, ну кто же знал, что ему прибьёт в сортир посреди ночи? Может, мы его и разбудили? Может, он вообще нихрена и не спалил, а я седею ногами на самом большом перерыве между парами совершенно зря? Нет, ну, если даже допустить, что он что-то там и расчухал со сна, то что? Попросит, чтобы переселили в другую комнату? Перестанет здороваться? Делаю ещё глоток из бутылки и, закрутив крышку, прикрываю глаза. Будто печёт их под веками. Нихрена не спал же до самого рассвета, уже после того, как посветлело за окнами, вырубился, замотавшись в одеяло как в кокон. Можно сказать, что спрятался. Как стрёмно-то блять… — Привет. — Вздрагиваю от резкого шлепка по коленке куда больше, чем от голоса, и тут же отсаживаюсь на полметра от пихнувшего меня локтем в бок Ноэля. Принесло, блять, пообщаться! Мало ему ночью было! — Ты почему такой грустный? Кошусь на него как на не самого умного и неприязненно морщусь, обнимая свой рюкзак. — По кочану и по кочерыжке. — Это что значит? Ну да, конечно. Куда ему в такие сложные речевые обороты. — Ничего, — отмахиваюсь и горблюсь ещё сильнее. Хочется и вовсе затащить ноги на лавку и сжаться, но за такое можно и от уборщицы, драящей лестницу, получить. Не стоит оно таких рисков. — Бабушка моя так говорила. Ноэль хмурит брови, раздумывает с секунду, а после кивает, тряхнув своими кудрями. — Какое-то просторечие? — Типа того. Соглашаюсь, почти не вникая, и надеюсь, что он свалит. Вообще никакого желания говорить. Как отшептали. Но это, видимо, у меня. У него вот всё в порядке. У него разве что пластырь на носу, и тот скорее потому, что «прикольно» и кто-то заделился с ним таким дебильным, с розовыми котиками. — Так что с лицом? — продолжает допытываться, а мимо снуют люди. Мимо то и дело проходит кто-то, кто оборачивается на него. Косится на его светлую фиолетовую толстовку и на меня тоже заодно. Раздражает не то слово. — Выглядит хуже моего. Не в смысле, что ты… — Спасибо, я понял! Прерываю с нажимом и повышая голос. Не надо мне тут рассказывать про то, какой я милый, или ещё того хуже. И смотреть вот так, пытливо, тоже не надо. — Да что не так-то? — Ты не понимаешь или прикидываешься? — Злюсь на него почти против воли и тут же сам себя и одёргиваю. За дело злюсь! Что он это вот всё начинает? Да ещё и где? — И вообще какого хера мы говорим об этом в универе?! — А где нам говорить? — Господи Божечки, его реально роняли. Мяч, стукнувший по голове, перемешал в ней последние мозги. — И да, я не понимаю. Выдыхаю, чтобы не послать, и какое-то время просто сижу, вцепившись в рюкзак. Комкаю его боковину пальцами и дёргаю за боковую молнию, а после, мысленно смирившись с тем, что собираюсь произнести, будто выношу себе приговор: — Рома всё видел. Именно так, с утверждающей интонацией. И готовый к круглым глазам и волне отрицания. Если он раньше не понимал, то после того, как я озвучил… — Да перестань. Отмахивается и касается края разбитой губы. Трёт образовавшуюся коросту и морщится. Тут же очень вовремя вспоминаю о том, что целоваться это ему не мешало. И всё остальное тоже. Блять… Ну блять! — Видел, я тебе говорю! Убеждаю его и сам не замечаю, как прикрикиваю. Ноэль на это только закатывает глаза и даже успевает поздороваться с кем-то, пробежавшим мимо. — Даниэль. — Даня. Одёргиваю и тут же получаю приступ раздражения в ответ. — Не гони, Даня. Оказывается, его тоже можно выбесить. Надо же. Не всегда позитивно-невозмутимый. Тогда какого хера такой спокойный сейчас?! Когда вся конспирация полетела по кроссовкам! — А если. Упрямо стою на своём, и он вдруг поднимается на ноги. Становится напротив меня и складывает руки поперёк груди. Нависает и даже улыбку из себя давит, надо же. Очень такую натянутую. — То ему должно быть наплевать. — Ага. Конечно. Так же, как и каждому правильному пацану в этом самом домике со множеством кабинетов, в котором мы сейчас сидим. Всем им наплевать. — Тем более, что так ничего и не было. Замечаю проскочившее раздражение, но не цепляюсь за него. Это кажется мне вообще не проблемой на фоне моей. У него обломилось, а я чуть не поседел. Очень равносильно же. — Он этого не знает. И вообще мог и придумать. Мог уже написать заявление о переселении. — Ну так расскажи ему. — Предлагает вдруг в лоб и улыбается так, что у него сечка вот-вот по-новой треснет. Улыбается, а сам сжимает свои плечи пальцами. Так и наминает мягкую ткань. — Объясни ситуацию. — Стебёшь, да? Выдыхает и какое-то время молчит. Просто стоит, запрокинув голову, и не замечает никого вокруг. Когда в спину неосторожно пихают, тоже не замечает. Даже не оборачивается. Прикусывает губу и заговаривает, только размяв шею. И только после того, как смерит меня взглядом. — Я не понимаю, почему ты вообще переживаешь. Даже если он и заметил. Наверняка решил, что приснилось. И пытается изобразить что-то ободряющее на своём лице. Но почему-то не получается у него. Напротив, будто сник весь, и, не понимая, чего он так, осторожничаю. — Я надеюсь. И голос понижаю, и неосознанно втягиваю голову в плечи. Не знаю, почему так, но хочется стать поменьше и перестать чувствовать себя виноватым. Перед ним-то с чего вдруг? Перед ним, который никак не перестанет кривиться и, покачав головой, задаёт вдруг какой-то даже слегка странный вопрос: — Я тебе вообще не нравлюсь? Вскидываю бровь и распахиваю рот, не зная, как даже сформулировать. Это-то тут сейчас вообще к чему? А Ноэль ждёт ответа так, будто не какую-то бредятину ляпнул. Он, блин, всерьёз со своими чувствами тут. Решил повыяснять. Сглатываю и уже собираюсь отбрить его, как крупно вздрагиваю от знакомого и настолько жизнерадостного голоса, что невольно захотелось спросить, что он пьёт по утрам вместо кофе, и попросить поделиться. И выдохнуть. Выдохнуть тоже захотелось. — Привет, пацаны! — Ромка оказывается по левую сторону от Ноэла и на волне своего бешеного энтузиазма пихает его в плечо. Тут же протягивает ладонь, которую тот пожимает и переводит взгляд в бок. Следую его примеру и наконец-то лицезрю причину всех Ромкиных витаний в облаках собственными глазами. — Это Венера! Венера, это мои соседи по комнате! И правда Венера, оказывается. Милосская. Низенькая и с рыжими убранными назад кучеряхами, которые вьются мелким бесом и торчат во все стороны. Такая вся белокожая и будто мягкая. Тут же покрасневшая и кивнувшая сначала мне, а после и Ноэлю, который уже тянется целовать чужие пухлые пальцы. — Безумно польщён, мадемуазель. – Тоже мне, дамский угодник, блять. Какой смысл во всех этих «польщён» и отсвечиваниях зубами, если и не польщён и вообще не по девушкам? — И к сожалению, вынужден бежать. Социология в другом корпусе. Подмигивает девушке, на меня даже не смотрит, но пишет спустя несколько минут. Когда Ромка и его подружка, потеснив меня, усаживаются рядом. «Приходи в старую раздевалку вместо пары? Поговорим». Социология, значит, да. Бегу уже, как же. Придурок, блять. Знаю я, как он говорит. Запихиваю телефон в карман и забываю про Ноэля сразу же. Ну его, у меня такой камень с души упал, а там какие-то разговоры. *** Ромка вроде окей. Ничего не сказал, никуда не переехал. Видимо, и правда спросонья не заметил, кто в чьей кровати. Он окей, а Ноэль нифига. Ноэль последние пару дней будто обратно пропорционально мне. Чем я спокойнее, тем он мрачнее. И не распускает рук вообще. Даже когда столкнулись вечером, чистя зубы. Даже не потрогал и не приобнял. Увидел, что занято, и свалил. Заебись вообще. Что ему-то не так теперь? Вроде так никого и не нашёл и случайных на «репетиторство» не приводит. Мог бы быть и поласковее. Тем более, когда одни и дверь закрыта на защёлку. Даже странно теперь как-то общаться с ним исключительно по-соседски, учитывая, что друзьями мы никогда не были. «Привет», «пока», «передай». Прям херня какая-то. Мне совсем не нравится. Сегодня вот тоже всё по ставшему привычным, новому сценарию идёт, но ближе к вечеру Ноэль, продалбливающий время в своем тик-токе, присылает мне смс. «Какие у нас с тобой отношения?» Не в телеге пишет, не в инсте. А смс. И даже глаз не поднимает, так и сидит поперёк кровати, уткнувшись в экран. Слушает что-то в наушниках и игнорирует весь окружающий мир. Я даже карандаш откладываю, которым пытался что-то записать в тетради. Перечитываю раза три, прежде чем ответить. «Никаких». Отправляю и сомневаюсь. Потому что вроде как правда, а вроде и сразу как-то паршиво становится. Но у нас же и правда ничего. Не как у Ромыча с его этой Венерой. Никаких прогулок за ручки, одной картошки фри на двоих и походов. Куда-нибудь. Так только, пососались немного, и всё. «Совсем? Даже шутливо-поцелуйных?» Уточняет, а я боком к нему сижу и, скосив глаза, вижу, что так и палит что-то там у себя. Цепляется ко мне, а сам на своей волне. Сам вообще будто и не здесь. «Ты издеваешься или что?» Набираю ответ и откладываю телефон. Даже переворачиваю его экраном вниз, чтобы увидеть, что придёт не сразу. И плевать, что как только завибрирует, тут же его хватаю. «Хочу ясности». Бля-я… Вот это мы приехали. Он всё это время загруженный ходил, потому что думал? Решал и взвешивал? Офигеть… Ясности ему. Именно в этот момент лежащий на своём втором этаже Ромка негромко смеётся над чем-то, что пришло, видимо, от его девушки. От девушки, которую он разве что ещё с комендантом не познакомил и наверняка выслал целую пачку фото родителям. Это вот «ясность», да? «И чтобы вся общага знала, что мы лижемся?» Если так, то лучше убейте меня. Лучше уж никогда и ни с кем. Ничего. Совсем. «Это не обязательно, если ты не хочешь никому говорить». Надо же, как великодушно. И попробуй разбери, он сейчас мне свою руку в постоянное пользование предложил, или что? Или намекнул на то, что может предложить? Не знаю, что на это можно написать даже, но он, видимо, и не ждёт. Шлёт сообщение за сообщением и поднимает голову. Тут же перестаю косить на него, когда замечаю это. «Давай я выйду первый, а ты за мной?» «Я напишу, куда идти». «И что потом?» Убеждаю себя, что спрашиваю, потому что он этого явно ждёт, а не потому что мне стало интересно. Конечно же, нет. С чего бы мне? «Отсосу у тебя там, где нас никто не застукает» Сглатываю, чуть не подавившись, и громко стучу шариком пирсинга по верхним зубам. Только несмотря на то, что обещание вроде как заманчивое должно быть, кажется, что звучит с наездом. Как-то грубо звучит. Или угрожающе. Может, с издёвкой? Ищу ответ, вскинув взгляд, и смотрю на лицо напротив. Ноэль глядит в ответ и тут же равнодушно отводит зрачки в сторону. Толкается лопатками от стены. Встаёт с кровати и, оправив рукава толстовки, поднимает свой полупустой рюкзак. Ничего не говорит Ромке и на меня ноль внимания. Хватает свои наушники и, нацепив их на шею, уходит, сжимая в руке телефон. Хлопает дверью, и я уверен, что не пойду никуда. Я, конечно же, продолжу делать домашку, и… Подрываюсь и, наспех переодевшись, распихиваю всякую мелочёвку по карманам. На Ромкино лениво-удивленное: «Ты куда?», — отвечаю что-то невнятное и выбегаю. Ноэль ожидаемо свинтил, пока я копался. Проверяю телефон и, надо же, скинул всё-таки адрес. Спускаюсь на первый этаж и уже там, во дворе, вбиваю в поиск гугл-карт. Вроде недалеко и жилой комплекс. Логово у него, что ли, там? Сверяюсь со стрелкой и, сунув свободную руку в карман, прибавляю шагу. Надеюсь нагнать его. *** Не догнал. Видимо, потому что меня стрелка вела по проспекту, а он дворами прошёл. Коротким путём. И ждёт теперь на лавке, которая одна стоит больше, чем наш внутренний общажный двор, облагороженный недалече, чем пару месяцев назад. Сидит, спустив наушники на шею, и даже без телефона. Думает о чём-то своём и замечает меня, только когда подхожу вплотную. Становлюсь напротив и скрещиваю руки поперёк груди. Совсем так же, как он недавно, когда нависал надо мной в универе. Только тут кругом никого, разве что пара чинно прогуливается с коляской неподалёку да девочка качается на качелях. Тут всем как-то не до нас, и кажется, что и Ноэлю не до чего тоже. Он слишком в себе и замечает меня, только когда прочищаю горло, и то поднимается не сразу, а после поворачивает к одному из подъездов и отпирает дверь своим магнитным ключом, который вытащил из кармана толстовки. У него там, наверное, целая Нарния, в этом кармане. Ключи, мобильник, какая-то брякающая мелочь. Реально склад. Как только не валится, когда выдёргивает кисть наружу? Пропускает меня вперёд, придерживая дверь, и зачем-то обгоняет на первых же широких ступеньках, ведущих к лифту. Сам тычет на кнопку открытия дверей и снова пропускает вперёд. Нажимает на подсвеченную цифру одиннадцать. Так ничего и не говорит до самой квартирной двери. Отпирает её, последнюю в длинном ряду, кивает внутрь и заходит за мной. Стаскивает кроссовки и уходит вглубь комнаты-студии с маленькой, вынесенной сюда же, в коридор, кухней. Осторожно тянусь следом и нахожу его открывающим балконную дверь. И правда, душно внутри. Пыльновато немного, но места много. Высокие потолки. Распахнутые серые шторы. — К кому ты меня привёл? Озираюсь и опасаюсь наткнуться взглядом на хозяина хаты. Может на диване?.. Или в толчке? Вроде нет, дверь в ванну распахнута, и тихо. — К себе, — Ноэль оставляет рюкзак на краю дивана и, глянув на оранжевое, оставленное солнцем пятно на светлой стене, переводит глаза на меня. — Родители снимают мне квартиру. На всякий случай. Поясняет как что-то само собой разумеющееся, а у меня бровь невольно лезет под чёлку. Вот как, значит. А он в общаге трётся, ненормальный. — На какой всякий? Уточняю, даже не пытаясь задушить подозрительность в голосе, и он становится немного виноватым. Немного, будто не понимая, почему должен, но смутно ощущая что-то эдакое. — Если устану от общей комнаты и захочется побыть одному. Я сюда иногда прихожу. Очень иногда. Объясняет мне и попутно вытряхивает содержимое своих карманов прямо на диван, рядом с брошенной сумкой. Невольно отслеживаю плюхнувшийся экраном вниз телефон. Почему-то не могу оторвать взгляд от его задней крышки. И говорю, тоже пялясь на тройную камеру. — А я тут затем, чтобы?.. Он вроде как что-то там нёс на эту тему, но… — Поговорить. — Но вот. Истинная причина. Да и не то чтобы я надеялся на какой-то там секс. Скорее опасался. Да, именно так, опасался его. — Спокойно, без свидетелей. — Ладно. — Сглатываю и быстро прохожусь пальцами по краю и без того не лезущей в глаза чёлки. — О чём нам нужно поговорить? Ладони сразу мокрые. Ладони незаметно даже для меня оказываются заведёнными за спину, и одна цепляется за другую. Выкручиваю пальцы и надеюсь, что здесь хорошая звукоизоляция. Просто так. На всякий случай. Ноэль кивает, но так, словно не мне, и, взъерошив свои волосы, отстранённо, будто и не спрашивал уже, задумчиво произносит: — Мы встречаемся или нет? Как-то очень уж задумчиво. Так, если он сам ещё не решил. Но я же уже отвечал. Вот только что. Каких-то полчаса назад. И вынужден теперь, как идиот, напоминать об этом, произнося вслух. — Я уже написал тебе, что нет. И в смс звучало как-то получше, блин. В смс было мягче, что ли. Просто не так уебански, как моим голосом. Но он не хмурится даже. Не настаивает, когда я уже готов доказывать и объяснять, что идти бы ему нафиг со своими встречаниями. Только снова опускает голову. Показывая, что «ок», он понял. — Тогда это всё, что я хотел услышать, — улыбается, просто лучась доброжелательностью, и протягивает открытую ладонь. Сначала я даже решаю, что ко мне, чтобы потрогать. Потом понимаю, что указывает. На входную дверь. — Проводить, или не заблудишься? Вот это охуеть. Выпроваживает, а я вместо того, чтобы бежать и радоваться, торможу на месте и пытаюсь осознать. Это что, меня сейчас вежливо послали? Просто вот так вот? «Спасибо», «пожалуйста», «не будете ли вы любезны пойти на хуй?» Даже не верится. Совершенно не верится! Да ну нафиг! Ну он же не всерьёз! Не может же он всерьёз стоять и ждать, пока я свалю? Быстро облизываю губы, невольно стучу шариком серёжки по кромке нижних зубов и, сам не понимая зачем, начинаю тараторить. Отмазываться или убеждать. Обьяснять что-то. Что-то, чего, видимо, и сам не понимаю. — Послушай, ты клевый, и, блять, мне нравится, правда нравится то, что мы делаем, но… Осекаюсь и беспомощно развожу руками. Поднимаю глаза в надежде, что подскажет, а он только и делает, что светит своей идеальной улыбкой. — Но что? Ты не пидор? Вот это спасибо, конечно. Очень по-доброму. И совсем без затаённой обиды. Послал бы его нахер, да только откуда-то знаю, что если выйду за дверь, то реально всё. Закончит со мной так же, как и с многочисленными остальными. Закончит не колеблясь, а я понимаю, что не хочу этого. Понимаю, что мне хочется и с ним, и не можется по его. И я понятия не имею, какого хера со всем этим делать. — Я не могу взять и признаться во всём. — И зачем пытаюсь оправдаться со страдальчески перекошенной рожей, тоже не понимаю. Почему ещё не залетел вниз и не радуюсь тому, что всё закончилось, и дальше можно не выёбываться. — Не могу, и всё тут. Невольно тянусь вперёд, но вместо того, чтобы схватить его за руку, вцепляюсь в диванную спинку. Выхожу из дверного проёма, в котором застыл до этого, и как-то сразу тревожнее. Ещё опасливее. Ноэль наконец перестаёт улыбаться и становится уставшим. Будто умылся, и вот это доброжелательное выражение, приклеенное к его скулам двадцать четыре на семь, тоже ушло. Теперь потирает висок, хмурится и глядит исподлобья. Выдыхает по-настоящему мученически, застывает, как если бы считал про себя, и, сглотнув, возвращается к исходному бесконечно терпеливому тону. — А я не помню, чтобы просил о чём-то подобном. Вижу, как прячет кулак в карман, но не отступает. Остается на месте и ждёт, пока я обдумаю. Пока продолжу этот тупой неловкий диалог. — И в чём тогда смысл? — Правда, ну в чём? Не понимаю, и всё тут. Не понимаю! И невольно делаю ещё один шаг вперёд. — Какая разница, встречаемся мы или нет, если про это никто не знает? — В том, что ты не шарахаешься от меня, как от больного чахоткой, когда мы просто разговариваем. В том, что я знаю, чего ждать и ждать ли. В том, — набрасывается почти, перечисляя так быстро, что то и дело путает окончания. Каждое следующее слово ломаннее предыдущего, но он не замечает этого. Он шагает вперёд тоже, почти толкает меня, но вдруг замирает. Смаргивает и, клацнув челюстями, затыкается. — Да не важно. Ты же уже сказал. Отмахивается, прокрутившись на пятках, носки легко скользят по гладкому ламинату, отступает к балкону. Выходит на него, а я тянусь следом. Напоминаю сразу же, не дав отдышаться. — Ну?.. Напоминаю осторожно, из-за плеча и не касаясь его толстовки. Но так хочется схватить и дёрнуть за капюшон, чтобы повернулся. Дёрнуть хочется, а чтобы смотрел в упор — как-то не очень. Страшно, несмотря на всю его мягкость. — Не «ну», — отвечает наконец и нагибается, опираясь на тонкие перила. Так и глядит вдаль, улыбаясь чему-то своему. И каким-то хером остается вежливым. — Ты мне нравишься. Очень нравишься, и я согласен молчать и прятаться, хотя мне это и не по душе, но только имея хотя бы что-то взамен. Не вот так, как сейчас. Поворачивается и теперь глядит. Теперь мне не хочется, чтобы смотрел. На мои вспыхнувшие щёки и округлившиеся глаза. — Ты про секс? Переспрашиваю тревожным шёпотом, и он, не сдержавшись, фыркает, на секунду перестав быть собранно-трагичным. — Про ясность, дубина, — веселится, одёргивая меня, и тут же снова становится серьёзным. Даже взгляд тяжелеет. — Либо мы вместе со всеми вытекающими, либо нет. — А если нет, то… Улыбается, потянув уголок губы, и выпрямляется. — То просто живём, как раньше. Как ничего и не было. Можем даже не здороваться, если тебе так будет проще. Нарочно не касается больше, даже когда обходит, сторонится, а я никак не могу поверить, что всё это по-настоящему. Что он остаётся спокойным. Наверное, просто культурный. Просто воспитанный. Привык расставаться друзьями и без сцен. — А тебе?.. Тянусь за ним назад в комнату и теперь стоим наоборот. Он ближе к маленькому коридору без вешалок, а я у длинного углового дивана. Поменялись местами. — Как-то поздновато ты начал волноваться обо мне. Проговаривает с затаённой усмешкой в голосе и качает головой так, будто смешно ему. Хмурюсь, ожидая, что скажет что-то ещё, объяснит, в конце концов, что это было, но нет. Молчит, рассматривая плитку на кухонном фартуке, и очевидно ждёт, пока я уйду. — Значит просто как раньше? — Делаю ещё пару шагов и замираю, только ткнувшись ногой в край дивана. — Будешь таскать парней пачками и лапать всё, что под руку подвернётся? Не замечая, начинаю теребить верхнюю ручку его рюкзака. Сжимать её в пальцах и всю лёгкую сумку дёргать вверх. Хрен знает, почему. Просто сейчас мне надо. Надо держаться за что-то, когда он повернется ко мне, наконец, улыбнётся в очередной раз и разведет руками. — Я люблю обниматься. Не вижу причин себя в чём-то ограничивать. Окей. Отлично. Самый лучший ответ из всех возможных. Сжимаю ладонь, по инерции закидываю сумку на плечо и, обогнув его с правой стороны, шлёпаю к входной двери. И ни коврика перед ней, ни хрена. Только две пары кроссовок. Наклоняюсь, чтобы поближе подтащить свой, и вдруг отшвыриваю его. Просто импульсом. Злость вскипает так сильно, что даже немного пугает. — Ты! Это ты меня засосал тогда ночью! — Выпрямляюсь, проворачиваюсь на носках, и, не выдержав больше этой холодной, присущей приличным людям вежливости, начинаю орать. И похуй, услышат ли соседи. Пускай слушают. Решат, что он ебанутый, раз связывается с истеричками. Так ему и надо! — Я что, просил?! Ты это начал, а теперь: «иди нахуй, Даниэль»! Коверкаю его голос, и даже сейчас просто смотрит. Даже сейчас, когда у меня челюсть дрожит, он спокоен. Он вообще глыба. Терпит и ждёт, пока свалю. Терпит и… Не понимаю даже, как, но стягиваю рюкзак с плеча и, сжав за лямку, замахиваюсь им. Швыряю в него полупустой сумкой только для того, чтобы стереть эту невозмутимость с рожи и заставить злиться. Заставить испытывать хоть что-то. Показать мне что-нибудь ещё, кроме парадно-конфетного мальчика, у которого со всеми все окей! Не реагирует на удар в грудь совершенно никак. Только прикрывает глаза и, опуская их, смотрит на упавшую к его ногам сумку. Больше ничего мне не говорит. Ждёт, пока уберусь уже и оставлю его одного. Отдыхать от общей комнаты и недостойного своей царской персоны общества. А мне всё никак не уходится. Мне хочется услышать от него хоть что-нибудь. И дверью хлопнуть тоже. Мне хочется по лицу ему дать. Придумал тоже… Ясности ему. Сказал бы ещё, что официального статуса и подписи «Любимый лох» в телефоне. Любимый лох. Ха. Отмахиваюсь от этого, как от чего-то материального, и возвращаюсь к кроссам. До последнего почему-то думаю, что остановит. Спросит ещё раз или, там бросит что. Молчит. Обуваюсь и сваливаю, хлопнув дверью. Ощущения даже не странные. Никаких ощущений нет вообще.