Как убедить себя, что ты его ненавидишь

Ничего не изменилось. Всё так, как он и сказал: живём, как жили, и всё. Живём, как будто не успели пососаться примерно три тысячи раз и подрочить друг другу. А так, конечно, как раньше. И никакой ненависти. Я вообще ничего не испытываю. Мне на ненависть не хватает ранее испытываемых к нему чувств. Осталось только какое-то неверие, что ли. Не могу я взять и принять то, что он меня, по сути, бросил. Не мутили — не бросил. Больше нравится игнорировать. Делать вид, что ничего не было, да. Да с кем не бывает. Я убеждаю себя в этом с утра до вечера и в какой-то момент начинаю верить. Да и, как говорит бабушка, что ни делается, — всё к лучшему. А значит, любая закончившаяся херня — это хорошо. У нас и была «херня». Вернее, у нас вообще ничего не было. И снова думаю о том, что так лучше. Повторяю это про себя. Так не приходится заморачиваться и седеть в самых неожиданных местах, опасаясь, что в любую секунду могут случиться палево и последующий за ним пиздец, но… Но мы же видимся каждый ебучий день. Мы видимся постоянно, когда он заходит в комнату, и мне будто в собственной шкуре становится неприятно. Вдруг на этот раз кого-нибудь приведёт? И в универе, стоит только увидеть его идиотский хвостик на макушке, тоже сразу же отворачиваюсь. Не хочу знать, кто там рядом, и где его, Ноэля, руки. И это не ревность, нет, это как раз подчёркнутое безразличие, которое я ответственно сохраняю. Нафиг мне какие-то лишние детали. И лишние пересечения нафиг. Только вот в комнате и коридорах универа. Больше не надо. Не надо в коридорах, на общей, относительно чистой только потому, что ей мало кто пользуется, кухне, и в душевой. Нигде не надо. И в комнате бы нет, но Ноэль всем своим видом показывает, что ему и так очень даже «ок», а я не могу сбежать. Не могу взять такой и потребовать у кого-нибудь поменяться комнатами. Тупо же. И будто бы подозрительно. И Ромка обидится. Если, конечно, заметит сразу, а не когда его бросит эта его Венера. Как выяснилось на днях, у Венеры есть старшая сестра, которая учится в нашем универе, и, по Ромкиным рассказам, такая же чудесная. «Вот прямо на всю голову, как ты». С какими-то там тонкими материями, намотанными на представления, и интересными увлечениями. А ещё умением бухать и одновременно пояснять за классическую английскую литературу. Согласен, занимательно. Только где я и где литература. Но, может, это и хорошо? Может, если заранее сознаться, то сделают скидку на убогость? Отчего-то считаю, что окажусь недостаточно хорош для ещё незнакомого человека, и даже злюсь на себя за то. Муть какая-то. Тупые, заново вылезшие комплексы. Почему-то о том, что не дотягиваю до Ноэля, я не думал ни разу, а девчонок боюсь. Девчонки — они вроде как более требовательные. Ноэль же таскается с кем попало и вообще не заморачивается. И как с мыслей о сестре чужой прекрасной Венеры я снова откатился до Ноэля? Можно вообразить, и мечтать мне больше не о чем. Фыркаю будто бы в приступе самоосуждения и, спохватившись, закрываю рот ладонью. На паре лучше не смеяться. Хотя бы не вслух. Втягиваю голову в плечи, но, кажется, пронесло. На лекциях вообще редко бывает абсолютно тихо. Ромка как-то рассказывал, что даже где-то гуляет маленькая методичка для первашей. С полной классификацией всех вузовских преподов и уровнем их потенциальной опасности. И если верить всё тем же, никем не проверенным слухам, то я сейчас в безопасности. Историк ещё никого не распял. Ни за смешки, ни за включенный диктофон, ни за… Сообщение? Телефон коротко вибрирует в кармане, и особенно тщательно вчитываюсь в крупные, небрежно написанные на доске цифры. День, месяц и год. На коротком вибро или телега, или СМС. СМС мне пишут только банк, мобильный оператор и… И никто больше не пишет. Кому оно нахуй вообще надо, когда есть сорок три тысячи разных мессенджеров? Стучу ручкой по столу. Озираюсь по сторонам. Прилежно, куда старательнее, чем в начале лекции, записываю появившийся на высвеченном проектором слайде тезис и всё-таки лезу в карман. Просто убедиться, что это телеграмм и какой-нибудь из оживших мусорных чатов, а не Ноэль, которому вдруг приспичило что-нибудь уточнить. Могло же приспичить?.. Оказывается, всего лишь прогуливающий Ромка. И загадочный такой, что пиздец. «Ничего не спрашивай, просто скажи «нет» или «да». Смаргиваю и, догадываясь, кто там такой изобретательный и в чём, собственно, идея, решаю, что можно. Я же никому не должен. Решаю, что быть с кем-то — это клево. Что я хотел бы. Держаться за руки и зажиматься по углам. Решаю, что хер с ними, пускай знакомят с сестрой, однокурсницами или даже бабушкой, и, не пытаясь ничего выяснить, пишу «да». *** «Да» оказывается и согласием, и резюме. Серафима, которая та самая сестра, заключает, что я решительный, а значит, и интересный. А раз я решительный, мордой вышел и подхожу ей по стилю, то, конечно же, нам надо знакомиться и, возможно, не теряя зря времени, тут же отношаться. Когда Ромка говорит мне это, я думаю, что он так тупо издевается. А он всё никак не улыбается и не улыбается. Он жертва магического мышления своей девушки и её ближайших родственниц. Они там все такие. С кармой и высшими смыслами. «Интересные». И если сначала я решаю, что ну их, слишком сложных для простого меня, а после, когда дверь комнаты хлопает, и Ноэль, просочившись к своей кровати, падает на матрац, не сбив с ног обувь, соглашаюсь с тем, что эта таинственная Серафима, которую я ещё даже не видел, может быть права. Почему бы и не затусить. Я за. Давайте, ведите меня, знакомьте меня, только не жените, пожалуйста, раньше времени. Я же не Ромыч, который своей скоропалительной любви уже чего-то там обещает. И совместный съём со второго курса, и свадьбу на четвёртом. Интересно его жмыхнуло, конечно. Искренне верю, что меня может так ударить примерно никогда. Какой бы прекрасной девушка ни была. И какие бы там фантазии на тему дружбы парами у кого ни бродили. А то Венера уже всё придумала, а Ромка поддержал. И они так уверены, что вот сто процентов выгорит, что не дают мне номер этой загадочной сестры, а тащат с собой не то на какую-то тематическую встречу, не то на самую обыкновенную пьянку. Я так до конца, в чём разница, и не разобрался, но на всякий случай надел старую толстовку. Чтобы если уж кто прокурит или заблюет, то будет не так обидно. Ромка на подобные меры предосторожности только глаза закатывает, а мне вот вообще такое нормальным кажется. На вписках всякое бывает. Я знаю. Я присутствовал. Но насчёт этой у меня есть какое-то хорошее предчувствие, что ли. И ощущение, что можно реально забить на Ноэля и дальше идти. Не заморачиваясь. Ромка приводит меня в трёхэтажную, выглядящую скорее аварийно-опасной, нежели исторически ценной, коммуналку с покрошившейся лепниной на фасадах и рассказывает, как нынче важно отличать парадные от подъездов. Слушаю его вполуха и поднимаюсь по широкой лестнице, старательно не замечая обоссанный какой-то дикой некультурщиной угол и пару присохших к плитке на полу презиков. Возможно, что год назад. И музыка где-то сверху. Ближе и ближе. Странная, неритмичная, сочетающая в себе какие-то народные напевы и тяжёлые ударные. С третьего лестничного пролёта начинаю чувствовать запах ароматических палочек. И чем выше, тем становится навязчивее. Робко надеюсь, что нам не туда, где их жгут, но, конечно же, нам именно туда. Ромка уверенно стучит по ближайшей к лестнице двери, и у меня появляются смутные догадки о том, почему же он вообще мутит с этой Венерой. Может, они его окурили? Венера и её приветливо распахнувшая дверь, тут же занявшая собой половину прохода, сестра. И если бы не знал, что двоюродные, то в темноте комнаты я бы вполне себе решил, что однояйцевые. Тоже рыжая, ниже меня на полторы головы, бледнокожая и круглая. И ей, обрамленной своими кудряшками, серёжками и не то шифоном, не то ещё какой-то такой дрянью, эта круглость даже идет. Делает её похожей на девушку из прошлого. Немного теряюсь, когда улыбается накрашенными чёрной помадой губами и протягивает свое запястье вверх. Наверное, стоило поцеловать косточку и пошутить на тему этикета. Я пожимаю и неловко представляюсь. — Я уже знаю, как тебя зовут. Информирует с какой-то вежливой снисходительностью, и я ловлю себя на мысли, что уже не хочу проходить это собеседование. Несмотря на духи, вырез на блузке и вроде как какой-то намечающийся движ. Смаргиваю и, затолкав поглубже все свои чувства, улыбаюсь и шучу о том, что это только по словам других. Но, возможно, это только по паспорту я Даниил, а в душе какой-нибудь Серёжа. — Нет, Серёжа тебе не подходит. Отрезает, поморщившись, как будто ляпнул какую-то несусветную глупость, и я заглядываю за её плечо. В комнату. И первое, что бросается в глаза, это дым, расползающийся от подпаленных ароматических палочек. После уже, за мутным облаком, растянутый по стене белый экран и луч замершего на паузе проектора. Мебель за всем этим смазывается. Угадывается только широкий разложенный диван или, может, там пара сдвинутых кроватей: под пледами и не разобрать. Видимо, у Серафимы тут реально проходной двор. Своя маленькая тусовочная. — А что подходит? Спрашиваю, упорно пытаясь раскрутить свою заинтересованность, но подталкивающий меня в спину Ромка вдруг оживляется и отстраняется, выглянув в коридор. Машет кому-то рукой и окликает, попутно сообщая Серафиме, что увидел своего соседа по комнате. Соседа по комнате под номером два. Очень замечательно. Большое спасибо. — Ты про Ноэля? — Серафима его имя произносит как-то странно. Небрежно, что ли. Или с притаившейся обидкой. Может, и кажется, не разобраться. — Мы с ним уже здоровались сегодня. Смаргиваю, и как-то гаденько становится внутри. Вспоминаю его взгляд. Вот тот, последний, перед тем как я развернулся и вышел. — Часто у вас бывает? Сам не знаю, зачем спрашиваю, продолжая топтаться на пороге комнаты, и она пожимает плечами. Привстаёт на носки, покачивается на них, будто пытаясь выглянуть в коридор, но отказывается от этой идеи и снова становится на всю ногу. Зачем-то опускаю взгляд. Зачем-то отмечаю, что она в туфлях. В комнате. В туфлях. Это, видимо, домашние. Как сменка в школе. Чтобы красиво всё, а не по-лоховски, в тапочках. — Ну да. У них амуры с моим другом. Серьёзные. Последнее по слогам. Последнее мне вообще нахуй не надо знать. Лишняя информация. Та, которую мне не нужно уточнять. Нужно следить за своим лицом. И за желанием высунуться в коридор вслед за Ромкой. — Это как? Уточняю со смешком и нарочито вскользь, и она хмурит свои светлые брови. — Когда встречаются, а не просто зажимаются. — А. Это всё, оказывается, даже градации имеет. И квоты на поцелуи. А дальше, видимо, уже нужны допуски. — Ты проходишь? Точно. Мне надо или туда, или назад. Только если шагну назад, то это будет как минимум странно. Да и зачем мне выходить? К голосам в коридоре, что ли? Берусь ладонями за чужие покатые плечи и, легонько сжав, отодвигаю её. Чтобы места хватило наклониться, не сходя с коврика, и развязать шнурки. У меня вот с собой тапочек предусмотрено не было. Ромка засовывается назад в комнату и предлагает позвать ребят. Толпой же круче. И фильмы смешнее. Конечно, все только «за». Иронично, что я сейчас лицом вниз, и никто не видит его выражения. Но в целом, да. Вместе веселее. Девчонки почему-то всегда без ума от смазливых педиков, а я хочу посмотреть на «амура» Ноэля. И, может, спросить: как оно там, в этих их «отношениях». *** Мы не говорили ни разу. Напрямую — нет. Только брошенные сразу всем, имеющимся в комнате, «приветы»… И теперь на одном диване сидим, и если на Ноэле конечности какого-то невнятного парня, который представился Фанилем, то я с найденной в пустом холодильнике банкой энергоса. Пара на пару, блять. Рядком. Серафима предпочитает ходить вокруг и общаться или со всеми сразу, или со своей сестрой, не со мной. Чувствую себя очень лишним и жалею, что пришёл. Они все так или иначе знакомы друг с другом и разбиты на парочки, а я… Я надеюсь, что выгляжу задумчивым, а не следящим за пальцами Ноэля, поглаживающими чужой бок. Я вроде как вижу их просто потому, что попадают в поле зрения, когда поворачиваю голову. Только и всего. Он меня этими самыми пальцами трогал ещё неделю назад. Касался, гладил, сжимал. А теперь у него уже отношения, которых ему так надо было. И никаких нахуй страданий и сожалений. Свободен, заводите следующего. Того, у кого всё «ок» с демонстрацией чувств на публике и с горячим желанием именно «встречаться», а не баловаться. Чтобы по-настоящему всё. Не как придурь. Ноэлю это важно. Ноэль только сосаться может с кем угодно, а вот для более тесных взаимодействий ему нужно, чтобы прям всерьёз. Оформлено цветными ручками в каком-нибудь его тайном блокнотике. «Сорок моих первых отношений и причины, по которым я их завожу». Ромка возвращается из магазина. Ромка тащит ещё пива, чипсы и попкорн и, ворвавшись в комнату, радостно щёлкает дверной ручкой. Вот у кого энтузиазм из задницы хлещет. Не он же тут трётся рядом со своим почти бывшим и его нынешним. Можно ли считать своим бывшим того, чьё существование ты отрицаешь? — Смотреть что-нибудь будем или нет? Спрашивает у хозяйки этого сомнительного помещения, и я прямо-таки надеюсь, что станет пободрее. Или темнее и отвлечённее. И я смогу слинять обратно в общагу, не вызывая подозрений. И до того, как прилипшая друг к другу парочка начнёт не только обжиматься. Слушать их влажные жевания будет слишком. — У нас «Астрал» был на очереди. Ой, блять. Видимо, Серафима реально волшебная на всю психику. Упарывается по мистике и, судя по музыке, которую мы слышали, когда поднимались, ещё и по индийским фильмам. Прижимаю порядком нагревшуюся жестянку ко лбу и вяло протестую: — Да муть же?.. И вышла триста лет назад. Ничего поновее накопать нельзя было? Только, кажется, я один и вправду собираюсь смотреть кино. Остальным в общем-то похуй. Они тут не для этого. — Можем не выключать свет в комнате, если ночью тебе будет страшно. Это самая длинная фраза, которую мне говорит Ноэль. Вот за эту и часть прошлой недели. Как если бы не выдержал. Глядит на меня поверх головы своего нынешнего парня, приподняв брови. И резинка эта его идиотская на затылке. Скашивает небрежный короткий хвост на бок. — И в туалет меня проводишь, если что? Отвечаю в тон, и он коротко кивает. — Я могу, — постукивает пальцами по чужой серой кофте и привлекает этим движением мой взгляд. Очень удобно. Можно оторваться от лица. — Только за руку держать не буду. Закатываю глаза и отворачиваюсь. Как-нибудь уж переживу. И то, что держать не будет, и его мягкий, сглаженный акцентом сарказм. Но отчего-то как будто даже приятно. Что снизошел меня подъебать. — Веня, сходи сделай попкорн. — Едва не давлюсь энергетиком, когда Серафима, которую мне попросту страшно как-нибудь сокращать, командует сестрой и, перед тем как сесть рядом со мной, поправляет съехавшую вниз подушку в чёрной наволочке. — Карамельный не забудь! Добавляет, строго сведя брови на переносице, и Венера кивает. Забирает с собой почти весь принесённый Ромычем, отскочившим поболтать с решившей осведомиться о его успеваемости матушкой, пакет и спрашивает, нужно ли взять стаканы. Если нужны, то пускай Серафима тащит их сама. Потому что «Веня» не восьмирукая и нечего ею командовать. Ноэль предлагает помочь. И со стаканами, и с попкорном и, может, даже со спасением мира. Он же вежливый. Джентльмен, хули. Серафима говорит ему, что не надо. Что они сами. И почему-то именно меня она больно пихает под рёбра локтем, когда встаёт. Как будто я в чём-то виноват. Провожу языком по зубам и случайно накусываю шарик серёжки. Выходит не то чтобы приятно. И громко. Настолько, что друг Ноэля оживляется и поворачивается ко мне. — У тебя пирсинг, да? Интересуется с таким взаправдашним любопытством, что я даже немного опешил. — Да? Отвечаю осторожным вопросом, и он тянется ближе. Почти в лицо ко мне лезет, капец какой тактильный, и задевает согнутое колено своей рукой. И я ловлю себя на том, что мне как-то кристально похуй. Мне не хочется отпрянуть или протереть штанину спиртом. — А можно посмотреть? — Моргаю, не понимая, и он в ответ на моё недоумение быстро уточняет: — Просто интересно. Очень понятно, да. И очень просто. Нет, ну, если бы меня девчонка попросила, а так… А так одёргиваю себя, напоминая, что поздно уже выёбываться, и осторожно высовываю кончик языка. Как раз по серёжку. Она самая обычная у меня. С круглым титановым шариком. Только чёрным. — Прикол. — Руки не тянет, но придвигается опасно близко к моему лицу. Рассматривает и подаётся назад к плечу Ноэля. — С тобой целоваться, наверное, классно. Хмыкает, будто нарочно провоцируя, и я, несмотря на то, что хочется его отпихнуть, кривлюсь, показывая, что не знаю. И тут же прячусь за новым глотком из порядком нагревшейся в моих руках жестянки. Да и глотать там уже откровенно нечего, но кто же об этом знает? — Понятия не имею, как со мной целоваться, — бормочу куда тише, чем надо для шутки, и, подняв взгляд, замечаю чужую, ничем не прикрытую насмешку. Ещё немного, и у Ноэля вообще лицо треснет. Так, значит, да? — Но можешь спросить у Ноэля мою телегу, я, как выясню, тебе напишу. Фаниль кивает и потягивается, упираясь взглядом в потолок. А Ноэль смотрит на меня так, будто я ему уебал. Поверх головы этого своего дохуя общительного смотрит и не моргает. А я что? Я просто, блять, вежливый. Я общаюсь с людьми, вне зависимости от пола и ориентации. Что, так тоже не нравится? Лучше называть их пидорами и шарахаться? Ну, пускай скажет. Я, так уж и быть, вернусь к предыдущей модели поведения. Ради него. Чтобы спал спокойнее. Со своим новым, но уже дохера серьёзным парнем. Который готов виснуть на чужих плечах двадцать четыре на семь, судя по всему. — А вы все вместе учитесь? — Только отвалил и снова повернулся. Как если бы только что придумал новую тему для разговора. — Всей комнатой? — Я уже говорил, что нет. Ноэль сердится. Надо же, как ему не нравится. То, что его отношения с кем-то ещё смеют общаться, или то, что они общаются именно со мной? — Точно. Говорил. — Фаниль, вот, вроде как ничего. Вроде не какой-то там мерзкий, но раздражает всё равно. Уровнем жизнелюбия, наверное. И что, кривляясь, жестикулирует чужой схваченной рукой. — Он типа такой: у меня вот есть кореша, но мы с ними на разных потоках, и все дела. Но всё равно в коннекте. Пытается согнуть все пальцы, кроме указательного, но Ноэль выдирает ладонь и отводит её назад, делая вид, что ему срочно понадобилось заглянуть в телефон. И то правда. Вдруг там лайки новые, а он не в курсе. — Ноэль так не говорит, — сам не знаю, за каким поправляю. Ну не говорит и не говорит, и что? Это неважно. Важен смысл слов. — У него правильные конструкции, и нет обсценной лексики. Ну зачем я это?.. Зачем? И он тоже смотрит зачем, пользуясь тем, что его парень вторую пару глаз на макушке не отрастил? — Мне кажется, что это очень мило. Его парень делится со мной громким шёпотом и подмигивает обоими глазами по очереди. И тут же вздрагивает, когда его хватают за ворот и тянут назад. — Я вообще-то здесь и всё слышу. Ноэль сообщает ему будто о расписании автобуса. Фаниль растекается по нему и запрокидывает голову. — Вот и слушай, как сильно ты мне нравишься. Такой сердито-категоричный. А я отчего-то вообще ничего не чувствую. Ни раздражения, ни брезгливости или чего там ещё положено ощущать, разглядывая зажимающихся парней? — И как прогрессивная общественность? Нормально реагирует на ваши нежности? Спрашиваю будто бы между прочим, останавливая их начавшиеся перемигивания, а сам уже скучаю по Ромке. Даже по этой нифига не знакомой мне Серафиме. По кому-нибудь ещё в этой комнате. — Да почти всегда, — Фаниль становится серьёзнее, и на секунду он мне даже нравится. Тем, что может вот так взять и перестать дурачиться. — Но в универе, конечно, лучше не сосаться. И ночью на улице тоже. А ты просто так интересуешься, или?.. А в следующую уже перестаёт. Никаких симпатий. Ни намёка. — Я натурал. Сообщаю и опускаю голову, чтобы глядеть исподлобья. И даже немного горжусь собой. Тем, что так спокойно вру, игнорируя ощущение ещё одного сверлящего мне в башке дыру взгляда. — Откуда ты знаешь, если не пробовал? Спрашивает, наверняка считая этот вопрос контрольным, а я будто зимой посреди реки стою. И вот-вот провалюсь. — Я знаю, что уксус невкусный, даже не пробуя. Парирую, чувствуя себя самым отвратительным пиздаболом, по крайней мере, на этом этаже, как Ноэль внезапно помогает мне, вместо того чтобы утопить. — Не обращай внимания, — отмахивается, и я даже не верю. Он вообще, что ли, не мстительный? Не хочется ему мне нагадить? — Фаниль — приверженец теории глобальной бисексуальности. Объясняет, обхватывая чужие плечи одной рукой, и я киваю. — И в чем же эта теория? Интересуюсь очень искреннее, радуясь, что адресные вопросы закончились, и он становится совсем серьёзным. — В том, что если бы не общественное давление, то неопределившихся или играющих за обе команды было бы значительно больше. По крайней мере, тех, кто не против попробовать. Подмигивает, а я думаю что он вроде как ничего. Не тупой, и неважно, что слишком общительный. Ноэлю как раз подходит. Он же именно так и хотел. — Можно что угодно пробовать, не информируя весь мир вокруг, — думал, кивну, промычу что-нибудь и от меня отстанут, но рот открывается собой. Мне будто подкинули эти слова на язык. — Сохранять все свои похождения в тайне. Я знаю, кому это говорю. Мне отвечает другой. — Можно. Но кайф не тот. — Реально не понимаю, в чём разница. Поднимаю глаза и, вспомнив о том, что у меня тут вообще-то банка в руке, смешно подношу её ко рту. Прятаться выходит так себе. Ноэль мне в глаза смотрит, а не на прикрытые губы. — Знает весь мир или хотя бы его часть, что вот этот офигенный парень твой? Фаниль приподнимает свои тёмные брови, и я могу только пожать плечами. — Он же не становится менее офигенным от того, что никто не знает, что вы вместе, — на окончание фразы приходится приступ неожиданного кашля. Настолько сильного, что мне даже нужно отвернуться на минуту, чтобы не забрызгать чужие светлые шмотки каплями энергетика. — Разве нет? Спрашиваю, отерев рукавом уголок рта, и Фаниль соглашается. — Не становится, — кивает и тут же добавляет: — Но и другие, кому тоже хочется, не знают, что так можно и за это ничего не будет. Понимаешь? — Нет, я не понимаю, в чём кайф, когда все пялятся, — злюсь уже, и больше не на него даже. А на того, кто будто не по симпатии его выбирал. А за позицию. Чтобы назло мне. — Или могут по башке дать за то, что им что-то там показалось. В очередной раз встречаемся взглядами, и Ноэль отводит свой. Трётся носом о чужую макушку, а я понимаю, что даже не знаю, какого цвета у этого Фаниля волосы. Не рассматривал его, пока горел свет. В темноте просто тёмные могут оказаться даже синими. Ну а что ему? Раз уж настроился быть центром всеобщего внимания. Думал, бросится доказывать, а он снова соглашается, опуская подбородок. — У меня другу два зуба выбили, потому что какому-то отморозку показалось, что он с его, а не своей девушкой стоит. Так какая разница, если желающие подкатить с претензиями всегда найдутся? Теперь моргаю я. И не нахожусь с ответом. Хочется выдать про статистику или что нечего общаться с отморозками, но затыкаюсь до того, как начну позориться. Потому что он прав, и возражать нечего. Если кому-нибудь горит доебаться, то доебётся даже за рюкзак. Цветной или нет — уже не важно. В школе можно было выхватить и за слишком пристальный взгляд. Шаги в коридоре спасают меня от ответа. Разговор заканчивается сам собой. Попкорн возвращается в комнату вместе с наобщавшимся с роднёй Ромкой. А мне ни пить, ни жрать не хочется. Совсем. И ладно бы, ревновал, так нет же. Просто бесят они меня. Вот все, кто есть в комнате. И не уйти без объяснения причин. Каждый придумает себе свою, а Ноэль и вовсе решит, что это из-за него. Ну нет уж. Моя память уже обнулила всё, что там было в моменты ментальных помешательств, и поэтому мне похуй. Если они не будут сосаться мне на ухо. Ни гетеро, ни гомо парочка. Серафима возвращается к моему боку. Ромка с его богичной и ненаглядной занимают противоположный край. Попкорн в трёх огромных тазах прямо на полу. Пиво рядом. Пустые стаканы тоже. Я допиваю свой приторно сладкий энергетик и отмахиваюсь от предложения пожевать. «Астрал» так «Астрал». Включаем уже, или чего? — Пусти меня к розетке. Просит проверивший мобильник Фаниль, и его парень послушно терпит, пока через него перевалятся, и двигается. Будто нарочно врезается своим плечом в моё. Притирается к нему, освобождая край дивана, и я замираю с уже поднесённой ко рту банкой. Не в состоянии сделать новый глоток. Он в футболке и только рукой моей и касается, но… Как же мне от этого стрёмно. Мне хочется, чтобы мы были вдвоём. Тут же отмахиваюсь от этого. И это вообще не то, чего мне должно хотеться. Не его. Не его общества. Поправляюсь мысленно. Даже мысленно. Касается пальцами моего локтя, поправляя свой складкой сложившийся рукав футболки, и мне кажется, что он это нарочно. Специально, чтобы достать меня. Нажать костяшками на плечо. И так близко. И далеко. Ноэль будто проверяет, стану я дёргаться, как в универе, или нет. Ноэль никак не отвалит уже от своей футболки и смотрит только на белый экран, делая вид, что вступительные титры привлекают его просто пиздец как. Очень внимательный. Картинка на экране светлая, хорошо видно всю комнату. Я жду тёмных сцен. Зачем-то жду. И кошусь на Фаниля, который, свесившись с края дивана, уткнулся в свой телефон. У него там что-то важное. Важнее того, что его парень тире мой сосед по комнате касается моей ноги своим мизинцем. Незаметно и по случайности. Один раз, второй… Я сглатываю, ещё раз отказываюсь от предложенного Серафимой попкорна, таз с которым она держит на своих коленях, и, подтянув колено к груди, беру энергетик в другую руку. И будто бы невзначай, делаю то же самое. Опускаю ладонь и цепляю его пальцы своими пальцами. Костяшками по костяшкам. Не знаю, зачем это делает он. Не знаю, зачем я. Не то потому, что меня бесит этот его амурный друг, не то потому, что не поверил, что меня послали. Что у них, спустя каких-то жалких семь или сколько там дней, может быть это «всерьёз». Что Ноэль это всё не назло мне. Мы не общаемся, мы… Цепляется мизинцем за мой и тут же отвлекается, дёрнувшись в другую сторону. Фаниль, решив все свои телефонные проблемы, тянет его на себя. Нажимает на плечо и шепчет что-то на ухо, прижавшись носом к щеке. Убираю свою ладонь на колено, а после, подавшись в сторону, загребаю ей горсть попкорна. Набиваю рот и агрессивно пережёвываю. Не замечаю ни страшных моментов в фильме. Ни что Серафима хватается за мой локоть, сжимая кофту пальцами. Ни того, что Ноэль отодвигается. Ничего не было. Мы не пара. Мы никогда ей не были. *** В комнату возвращаемся по отдельности. Мы с Ромкой вдвоём, Ноэль позже, пока я шатаюсь по общаге. В душ, зачем-то на кухню потрепаться с соседями, пока сохнут волосы, потом с комендантом, которому приспичило вспомнить историю о том, как один из первашей навернулся с лестницы и сломал себе шею, а всё потому, что в тапочках был, а вот если бы в нормальной обуви… Очень познавательно, спасибо большое. Именно то, что я хотел узнать в начале второго ночи. Почему, собственно, и нет. Сегодня никто не спит, и мне кажется даже, что на мобильнике цифры сбились. Обычно в такое время коридоры совсем пустые, а тут нет. Тут какие-то полуночные, вяло рассасывающиеся шатания. Возвращаюсь в комнату с уже бесполезным полотенцем на плече и осторожно, чтобы не шуметь, прикрываю за собой дверь. Ромка упал как был и давно дрыхнет. Ноэль лежит, подсвечивая своё лицо телефоном. Нос у него так огромный. Волосы закрывают пол-лица, а ему вроде и пофиг. Ему норм. Кошусь на него, но молчу. Мою руки, умываюсь и, щёлкнув выключателем, шлёпаю до своей кровати, разумеется, наступив на ту идиотскую скрипучую половицу. Ноэль даже не моргает. Вот-вот мобильник себе на нос уронит. Раздеваюсь, включаю будильник. Сам лицом к стене, чтобы не светило в глаза. Как энное количество раз до этого. Вот все те дни, что мы не… Ноэль зачем-то поднимается, и у меня внутри всё сразу будто чьим-то огромным кулаком сжали. Я уже готов откатиться ближе к стене, но он в коридор. Он будто нарочно постоял посреди комнаты и свалил в туалет. Жмурюсь и понимаю, что зря мы это всё. Не надо было и начинать, чтобы теперь не думать про то, как оно будет после. После того, как мы «никогда не встречались». Шарится там какого-то черта и никак не выключит свет. Кажется даже, что назло мне. Чтобы раздражало. Кручусь и так, и эдак, не в состоянии найти удобное положение. Пару раз хватаюсь за телефон, бесполезно проверяя несуществующие новые сообщения, и встаю тоже. Он, деловой, в тапочках ушёл, я крадусь босиком. Пока не знаю, хочу просто вырубить ему свет в ванне или наехать злым шёпотом. Ромка-то спит. Ромке ни к чему дополнительные социальные взаимодействия. Он сегодня и так молодец, выполнил программу на неделю. Настолько хорошо, что я планирую с ним завтра не разговаривать. И за эту шибанутую Серафиму, которая, вдохновившись кино-мутью, собиралась устроить спиритический сеанс, и за Ноэля, с которым ему хотелось поздороваться. Мне вот нифига не хотелось, и… — Ты спать идёшь или нет? — спрашиваю шёпотом, заметив, что просто стоит, прислонившись спиной к раковине, и не то медитирует, зажав мобильник в кулаке, не то тупит после пива. — Свет мешает. Объясняю, кивнув на лампочку, и он как-то сдувается, что ли. Опускает плечи и голову тоже. — Прости. Настолько себе под нос, что мне становится как-то не по себе. И спать уже не хочется. Да и не то чтобы и хотелось, на самом деле. Просачиваюсь внутрь тут же ставшего ещё меньше туалета и закрываю за собой дверь. Просто так, не на хлипкую защёлку. — Всё нормально? Я вообще-то на него фоново злюсь, и меня бесит эта идиотская резинка, которая сейчас у него на запястье, а не на голове. Но всё равно спрашиваю, пытаясь пригнуться и заглянуть в глаза. Вряд ли он тут, конечно, рыдает, но… — Да, — отвечает, сопровождая слово несколькими кивками, а сам глядит куда-то вперёд. Сквозь меня. Головой трясет, мотая своими упругими кудряшками, и, очнувшись, отгребает их назад. — Наверное, да? Повторяет с неловкой растерянностью, а я вижу, что нет. Ничего у него не нормально. — Это как? Не отстаю, и Ноэль кусает себя за губу. Отворачивается опять, пытаясь найти хоть что-нибудь, за что тут можно зацепиться. Да только краны у него за спиной, а толчок я закрываю собой. Да и не то чтобы его было интересно разглядывать. — Иди спать, Даниэ… Даня, — поправляется, зажмурившись, и тут же указывает подбородком на дверь. — Я сейчас всё выключу. Обещает, а меня эта покорность раздражает. Мне совсем не хочется сейчас его «Даней» и подчеркнутой вежливости. Вот этого «как было» не хочется. Потому что, блять, не будет уже так. Поздно. Нельзя откатить и стереть себе память. Нельзя, и я будто в доказательство того, что не прокатит, сам этот установившийся нейтралитет и ломаю. Я его зачем-то за эти дебильные кудри хватаю и тяну к себе, глупо наклонив в левую сторону. Он поддаётся и даже не упирается. Только ладонями о край раковины, бросив в неё свой телефон. И как только экран не жалко… И как только он так ловко умудряется подстраиваться, и пускай весь потерянный, а целуется взасос. Сразу языком и без робких прелюдий. Будто мы так всегда делаем. Или делали. Его рот со вкусом сладкой зубной пасты. Его рот очень легко копирует движения моего, и язык охотно гладит мой. Только руками не трогает. Пальцами так же цепляется за белый керамический край. Я за его футболку, а он не за меня. Он бодается, отталкивая головой, и, будто опомнившись, просит, впрочем, не двигаясь больше ни на сантиметр: — Не надо так больше делать. — Потому что у тебя есть парень? Уточняю, предпочитая иронию тоскливым причитаниям, и Ноэль кивает: — И поэтому тоже. «И», значит. Не просто, а «и». Что же. С приоритетами, кажется, всё понятно. Как бы то ни было, я не собирался с ним сосаться. Я за другим пришёл. — Расскажешь, что случилось? Это вроде как не обязательно. Но нужно для того, чтобы оправдать себя. Почему я тут торчу. Мне нужна причина, по которой ему стало так грустно, что он, даже не думая, опрокинул свои же собственные «прощай, пока». — Ты будешь смеяться. Я не хочу. Кажется настолько уязвимым, что последнее, что я бы стал делать сейчас, это смеяться. Даже если он это всё из-за снятых с производства кроссовок. — Я не буду. Обещаю, и он кивает. Глядит на мои босые ноги, размышляет, а потом тихо, поддерживая мой шёпот своим, делится: — У мамы собака умерла. Мне было четыре года, когда он появился. Даже не верится. И улыбается куда-то в пустоту. Кажется, что ещё немного — и задрожит. Коснуться тянет даже сильнее, чем когда только зашёл. И слов подходящих на языке нет. — Я тебе очень сочувствую? Только одно жалкое и давлю почему-то с вопросительной интонацией, и он кивает снова. Понял, принял, оценил. — Я знал, что он уже старый, и если не сегодня, то через пару месяцев, но всё равно. Грустно. — Прощаться всегда отстой. Подтверждаю, и он опять это делает. Опять, вверх-вниз своими дурацкими волосами. — Я попрощался заранее. Перед тем, как уехать сюда. Так и думал, что уже не застану. И… — Осекается, проморгавшись, и будто проснулся. Не договорил, цапнул свой телефон со дна пустой, но влажной раковины, и уже не шёпотом, а обычно, договаривает: — Ничего. Спокойной ночи, Даниэль. Выходит хорошо. Подчёркнуто буднично. Оставляет меня у раковины, а сам открывает дверь. Теперь я торчу тут, рассматривая краны, и мешаю спать, не выключая свет.