Как убедить себя, что ты его ненавидишь

Дорогу до ноэлевского «я тусуюсь здесь, когда хочется тишины» помню довольно смутно, но вроде как не пропускаю нужных поворотов и довольно быстро упираюсь взглядом в стены знакомого ЖК. Пишу ему, уточняя номер квартиры, и набираю нужные цифры на домофоне. Открывает сразу, и меня отчего-то тянет подняться по лестнице, а не на лифте. Мне вдруг как-то не по себе. Что, если его парень здесь, с ним, и всё это только для того, чтобы посмеяться надо мной? Смотри, мол, прибежал как дурачок. Этот, который бормотал что-то про слово на букву «П». Бормотал что-то про пидоров. А сам-то кто? Самому, блядь, теперь не оскорбительно? Смотрю на пакет с логотипом «Шестёрочки» в своей опущенной руке и понимаю, что меня теперь и самого кусает. Ромкины улыбки в лицо и скривлённая за глаза морда, например. Вот что толку от того, что он о нас не знает? Я-то про него знаю. Что он скотина, лицемер и… Всё-таки выбираю лифт. Устал за день. И несмотря на то, что устал, как хороший мальчик побежал в аптеку и за ужином для несчастного Ноэля. Который не мой парень. С которым я не хочу встречаться из-за таких вот, как Ромка, и тех, кто ещё хуже него. Не хочу из-за смешков, оскорблений, из-за обязательных в моём Мухосранске пиздюлей каждому, кто хоть немного не такой. Смаргиваю и, когда двери лифта открываются, зачем-то напоминаю себе, что я не в своём отсталом городишке и что принести другу пакет – это, собственно, некриминально, и выхожу в длинный коридор. Сложно было, что ли, Ноэлю родиться девчонкой? Я бы тогда да. Я бы тогда бегал вокруг, добивался и ни за что бы не допустил вереницы всех этих одноразовых парней. Я бы… Кусаю себя за щеку, после за шарик серёжки и стучу в нужную дверь. Ноэль, который выше меня на полголовы и вообще нифига не женственный даже в своей розовой толстовке и с хвостиком на голове, открывает сразу. Как если бы там, под дверью, и ждал, не отступая от домофона. Открывает сразу и своими же руками затаскивает меня внутрь. Так резво, что я ударяюсь носком кроссовки о порог, запинаюсь и по инерции хватаюсь за карман его кофты. Пауза, когда встречаемся взглядами, пиздец неловкая. Даже несмотря на то, что одни. Даже несмотря на то, что уже пялился вот так, снизу вверх, и… Отмираю, когда тянется за мою спину и закрывает дверь. И нарочно же рукой под моей, чтобы, делая шаг вперёд, почти обнять, касаясь моего бока и локтя. Тогда хватаюсь уже за горловину его кофты. Привстаю, чтобы наравне были, и быстро, до того, как скажет мне какую-нибудь нудную, отбивающую всё желание целоваться фигню, касаюсь его губ. Впервые за последнее время не в толчке нашей комнаты и не пытаясь засосать. Так, просто. Коснулся и назад. Каким-то порывом, что ли. Отступил обратно и, надеясь, что щёки не краснеют, протягиваю ему пакет. Старательно не думаю о том, что это такое было. Не берёт сразу, а, складывая руки на груди, совсем негнусаво, как положено больному, устало спрашивает: – А как же слово на букву «П»? Закатываю глаза, протягиваю пакет немного настойчивее. Продолжает игнорировать его. Продолжает сверлить меня взглядом. Молчание становится каким-то тупым, и не зная, что ещё делать, лезу в карман, чтобы нашарить мобильник. – Сдачу сейчас переведу. Так, по крайней мере, можно опустить глаза. И, пока пальцы заняты, не думать о том, что зря я это всё. Зря припёрся. – Оставь себе как за доставку. Ноэль останавливает меня, накрывая экран своей ладонью, и ок, ладно, я сейчас вообще нихера не понимаю. Как будто есть два Ноэля. Один хочет меня видеть, а второй ломается, припоминая все мои реальные и нет косяки. – Зачем было звать, если не хочешь видеть? Спрашиваю напрямую, и он жмёт плечами. Вот так запросто берёт и жмёт, расслабленно почёсывая свою щеку. – Я на тебя обижен. Отлично. Ноэль обижен. Ноэль, значит, в настроении для разборок, а не оперативного лечения. И главное, наезжает так ещё. Как будто я его… – Из-за парня? – излишне драматично выходит, но что я могу с этим сделать? Мне что, мимику отключить и не открывать глаза? – Он, кстати, как, надолго или до субботы? Ухожу в оборону, но вместо встречных обвинений он снова просто пожимает плечами, заставляя скатиться один из закатанных рукавов назад к запястью. – До четверга, наверное. Не знаю. – Так зачем это всё? Для чего? Отворачивается от меня, очень-очень медленно тянется к выключателю и, подумав с минуту, нажимает на него. А я как примчавшаяся к своему крашу идиотка: мнусь на пороге и гадаю, зря ноги побрила или нет? – Мне так комфортнее. Объясняет наконец, и мои брови ползут вверх. – Быть поцелуйной проституткой? Это первое, что пришло мне в голову. Кривая улыбка некрасиво исказила его лицо. – Я бесплатно. – Я тоже бесплатно, – отбиваю его глупое оправдание и снова снимаю блокировку с телефона. Спасибо, не нужно мне ничего за доставку. Хватит и этого идиотского разговора. – Бери и пойду. Хотелось бы успеть до того, как, знаешь, двери закроют. – Дань… Не Даниэль. Не коверкая на привычный ему манер, а так, как нравится мне. – Вау, ты выучил моё имя. Подколол его и сразу же пожалел. Ноэль смотрит иначе вдруг. Как-то снизу, что ли, немного искоса, и теперь видно, что у него и глаза красноватые, и вызванные ознобом мурашки, гуляющие по его рукам. И несчастный сразу, как котёнок под дождём. А я будто тварь какая, чтобы пинать этого котёнка. Я будто оказываюсь виноват перед ним за все свои мысли разом и, не зная, что ещё и как ещё сделать, снова шагаю вперёд и, когда Ноэль делает то же, застываю вдруг. Он касается моих плеч, гладит пальцами по мягкой ткани моей кофты, а я внимательно, очень внимательно вглядываюсь в его лицо. Вот в ту точку, которую он недавно почесал. – Слушай… У тебя тут это… – останавливаю его, схватившись за локоть, когда наклоняется, чтобы сделать то, что у нас получается получше разговоров. – Походу ветрянка. Ноэль так смешно клацает челюстью, что я не могу удержаться от нервного смешка. – Что? Непонимающе моргает на меня, и я пытаюсь объяснить нормально. Не отвлекаясь на лишние мысли. Не думая о так называемых вторичных выгодах. – Ну сыпь такая. Вроде как оспа. Или без «вроде». Просто ветряная оспа. Просто. Переглядываемся долго. Ноэль в моих глазах будто что-то выискивает, я же просто жду, когда до него дойдёт. Мне любопытно, испугается или обрадуется, как все мои нормальные одноклассники в своё время, или… – Вот блядь! Отпускает меня, босой прокручивается на месте и с чувством бьётся лбом о противоположную стену. Понятно… Уровень: маленькая личная катастрофа. И это он ещё не подумал о шрамах, которые обязательно останутся, если расчёсывать эту гадость. – Абсолютно. Подтверждаю безо всякого энтузиазма и думаю, как мне теперь: оставаться с ним или валить обратно радовать Ромку. Ноэль замечает моё замешательство и то, что больше не рвусь за двери. Ноэль глядит на меня как потерявшийся виноватый ребёнок и шёпотом – картаво даже больше, чем у него бывает, когда торопится – спрашивает: – Погоди, так оно заразное? Ну реально ребёнок же. Сразу видно, что вырос не у нас. У нас чуть ли не с первого класса все знают: ветрянка – это сектор приз. Ветрянка – это минимум десять дней дома на внеочередных каникулах. Ноэль же в ужасе. – Очень сильно заразное. И его ужас становится только глубже после моих слов, а уж когда я добавляю, что не помню, болел или нет… Вроде как намёк закинул. – И если не болел, то?.. И глаза у него круглые-круглые. Да уж, какие тут могут быть намёки. – То мне тоже пиздец. Заканчиваю за него и кусаю себя за щеку изнутри, чтобы не засмеяться. Ну а что мне делать, если паникует как моя бабушка?! Правда, на бабушке мне не хочется виснуть со своих семи лет, а вот на нём почему-то сейчас хочется. Да и это сладкое слово «карантин» буквально яблоком в моей голове зреет. Как безобидный, совершенно несложный план. Сглатываю, предательски громко стукнув шариком серёжки по зубам, но Ноэль и не замечает. У Ноэля лицо такое, как будто кто-то умер. – И что нам делать? – Ноэль же не понимает ни моих взглядов, ни подкрадывающейся глупой коварности. – Прости! Прости меня, я так виноват, я!.. Отпускаю, наконец, этот идиотский пакет и хватаю его за руки. Сжимаю запястья и смотрю в глаза. Старательно не кошусь на маленькую, водянистую уже точку. – Да тихо ты, – не знаю, как его затормозить, и пытаюсь планировать. Пускай и на пару тройку часов вперёд. – Давай посмотрим до утра, если тебя обсыпет, то без шансов. Точно она. Кивает. Жестом предлагает пройти в комнату, и я иду. Я даже не знаю, что здесь делаю. Он вроде как позвал, я вроде как пришел, и дальше теперь что? Будем сосаться, неловко пялиться друг на друга или каждый торчать в своём телефоне? Судя по тому, как меня тянет забиться в угол дивана, именно последнее. И нахрена только припёрся? Зачем остался? Нам друг с другом как-то пиздец. Неловко, что ли. С того самого разговора не были вдвоём. Или были, но так, почти пробегом. Почти вскользь. Оба в наушниках и каждый в своём. Телефоне, аудио, тетрадках. В чём угодно. А тут, блин, типа должны были «поговорить», если Ноэль имел в виду это, назначая мне свидание в толчке, и вот теперь, когда можно, не замирая от любого скрипа, и не шёпотом, – молчит. Молчим оба. Я присаживаюсь на край дивана, он рассматривает свою физиономию в зеркале в ванной. А может, и не рассматривает, может, прячется, жалея, что вот такой он, вредительски вежливый. Не смог сказать мне «спасибо» за пакет с таблетками и помахать ручкой, пожелав доброго пути, и отправить обратно в общагу. И я тоже дохера молодец. Надо было не трогать его. Не лезть целоваться. Надо было вообще ему не писать. Не говорить, что он мне должен встречу около раковины. Это же значит, что она мне как минимум нужна. Что я её ждал. А я не… Я сам не понимаю. Прикол это всё или не прикол. Ноэль, прочистив горло, предлагает чай с тем, что я там ему принёс. После паузы полушутливо предлагает мне самому выбрать кружку, и я отстранённо киваю. Это я могу. Кружку несложно выбрать. У Ноэля тут и кухни-то толком нет, так, крошечный островок с двумя разделочными столами, варочной панелью и высокими, в потолок, навесными шкафами. Наверное, где-то там и нужно искать вышеупомянутую кружку. Встаю, распахиваю дверцы и замираю. – Ты так шутишь или что? Спрашиваю, не оборачиваясь, и Ноэль пользуется этим. Вот точно пользуется, а не случайно оказывается рядом. За моей спиной. Почти прижимается ко мне, кажется, даже касается подбородком волос и выдыхает: – Не понимаю тебя, Даниэль. У него реально температура. И дыхание из-за этого горячее. У него какой-то ненормальный, вечно вежливого спокойного Ноэля голос и явное желание загнать меня в угол. Или к разделочному столу рядом с узкой мойкой. – Здесь только одна кружка. Упорно смотрю наверх, на скромные две тарелки и единственную пригодную для напитков ёмкость, и не чувствую, совсем нет, что запер меня своими руками. Нарочно стоит так, чтобы мне было сантиметров пять на то, чтобы двинуться. Если десять, то столкнусь с его локтями. Если попытаюсь повернуться и он не отодвинется, столкнёмся носами. Это будет очень тупо. – Да. Одна. Подтверждает, как мне кажется, до кучи пожимая плечами, и я никак не пойму, в чём прикол. У него тут всё на одного. Он так намекает или что? Предлагает хлебать из чайника? – И?.. – Брезгуешь пить со мной из одной кружки? Отвечает вопросом на вопрос и так противно-въедливо, что я тут же сдуваюсь. Случайно толкнув его локтем, прижимаю руку к боку и бурчу сквозь сжавшиеся зубы. – Да, неудобно. Ноэль щёлкает кнопкой чайника. Так и стоит за мной, доставая сахар, какие-то незнакомые мне конфеты в ярко розовой упаковке и чайную ложку. – А что тебе удобно? Ему как будто бы даже интересно. Тон очень вежливый. А руки вот нет. Руки будто бы невзначай касаются рукавов моей толстовки и опускаются вниз. Как если бы он хотел ухватиться, сжать мои локти, но не стал. Мне как-то странно жаль. И хочется, чтобы он передумал. Самую малость. – Когда ты не пытаешься мне дыру проделать в затылке. Выходит грубо, и Ноэль тут же спешит сгладить это. – Прости, – Ноэль, как всеобщий плюшевый друг, спешит всё исправить. – Я могу не смотреть, если не хочешь. Предлагает, и у меня руки сами собой в кулаки. Услужливый просто пиздец. Хочешь – отойдет. Хочешь сосаться посреди ночи – подойдёт. Ебать как удобно получается. Смаргиваю, даже жмурюсь, набираясь храбрости и пытаясь запихать подальше неуместную, больше на себя, чем на него, поднимающуюся злость, и накусываю на зубы шарик на серёжке. Чтобы этот металлический стук придал мне уверенности. – Я понятия не имею, хочу или не хочу. Признаюсь, и он всё-таки отступает на шаг назад. Сам же и тянет меня за предплечье, чтобы обернулся. Чтобы теперь лицом к лицу. Чтобы мог продолжать смотреть. – Как это? Кажется, рядом с первой красной точкой на его щеке появляется вторая. Кажется, я сам сейчас краснею. – Забей, – отмахиваюсь, не желая говорить о всякой неопределённой фигне, и машу рукой в сторону отставленного им пакета. – Там было печенье, ты бы достал? – Так как это? Не позволяет отвлечься и отойти. И губы ещё кусает. Попробуй тут на них не смотри. – Ты ради того, чтобы доебаться, или?.. Уточняю только для того, чтобы потянуть время. Только чтобы в очередной раз напомнить себе, что мы не встречаемся, да и просто общаемся так себе. И что смотреть нужно в глаза. Не ниже. – Или. Кивает, и голос у него хрипловатый, немного тише. То ли потому, что температура, то ли мне просто кажется. У Ноэля голос…Такой, что хочется горло потрогать, когда говорит. Чтобы почувствовать вибрацию голосовых связок. И это просто блин, блин, блин! Будто нужны мне, эти его связки. Или сам он мне хоть сколько-то нужен. – Твоему парню нравится, когда ты такой настойчивый? Я заранее знаю, что зря так. Знаю, что это выглядит тупо, как будто бы я ревную, но само сорвалось с языка, который тут же хочется укусить. Ноэль даже не меняется в лице. – Если хочешь, я его брошу. Предлагает, оставаясь всё таким же невозмутимым, а мне как в висок прилетело. Мне кажется, что в голове вот-вот зазвенит. Потому что я вовсе не… Я не хочу. Мне вообще дела нет до его очередного полуторанедельного парня. Но переспрашиваю. И сам себя ненавижу за этот момент. За короткое сдавленное «что?». – Брошу его. Как ни в чём не бывало повторяет Ноэль, и я не могу перестать моргать. Раз – веки вниз, два… На десятом разе понимаю, что так не спрятаться, и осторожно, в любой момент ожидая подвоха, спрашиваю: – Только потому, что я так хочу? Ноэль кивает. – Поэтому. Ноэль… всем своим видом показывает, намекает, почти было уже прямым текстом говорит, но мне так страшно услышать его. Так страшно поверить, что я сдуваюсь. Спускаю всё на тормозах. И где-то глубоко внутри, кажется, ненавижу себя за это. – Ты мне чай обещал, – напоминаю с неловкой полуулыбкой и не могу отделаться от ощущения крайней тупости всего происходящего. – Где найти? Мне бы не по шкафам его шариться, а в общагу идти. Мне бы вернуться в комнату, к нашему общему несильно умному Ромке, но… но шкафы, да. Я отворачиваюсь и открываю одну дверцу за другой. Успеваю проверить полки первого и только тянусь к другому, как Ноэль делает то же и накрывает мою правую ладонь своей ладонью. – Зачем ты это делаешь? Спрашиваю, отчетливо помня, как он заявил, что ему все тихие зажимания по углам не нужны, и наблюдаю за тем, как снимает мои пальцы и опускает их вниз. На столешницу. Все ещё накрывает своими. – А зачем ты пришел? Выкручиваюсь на этот раз сам и делаю шаг в сторону, к не глубокой раковине. – Ты обещал, что мы договорим. Ноэль фыркает и закатывает глаза. Ноэль вдруг почему-то перестаёт делать вид, что у нас как бы серьёзные, нерешаемые по телефону дела. Что я не припёрся просто так, потому что… потому что. – Тебе нравится со мной целоваться? – и глаза в глаза. Как тогда. Как когда заявил, что я свободен и могу идти. Пытаюсь сдвинуть его, вернуться к поискам чая, но не пускает. В плечи вцепился и сжимает их. – Нет, скажи. Настаивает, и мне хочется отпихнуть его. Хочется напомнить, что вообще-то это он, но… Но почему-то безумно жалко всё портить. Вот этот момент, когда Ноэлю вдруг важно поговорить, а не представить всему реальному и виртуальному миру своего очередного трехсекундного парня. – Ты знаешь, что нравится. Это тяжело, оказывается. Это так… так страшно и будто сразу голый. И не перед Ноэлем, а перед бывшими одноклассниками. Стоишь и ждёшь, что вот сейчас обсмеют. Что сейчас кто-то первый начнёт и… Внутри волна чего-то холодного. Не то трепета как в самолете во время взлёта, не то какого-то противного страха. – А разговаривать? – он становится ещё ближе. И вместо ладоней на моих плечах уже его локти. – Быть рядом, вот как сейчас? Приподнимает брови. Замирает зрачками на кончике моего носа, и, когда не смог ответить, пару раз открывая и закрывая рот, тихо просит: – Если собираешься врать, то лучше вообще ничего не говори. Сглатываю, мысленно споткнувшись, и он меня отпускает. Не то чтобы и держал всерьёз до этого, но как-то холодно сразу всё равно. Будто в комнате стало стыло как на улице. – Но… – собираюсь спорить, напоминать, но он вдруг просто зажимает мне рот ладонью. Не давит, просто держит пальцы рядом с губами и откуда-то из-за моей головы достаёт пачку чая. Обычный «Гринфилд». Открытая. – Просто подумай, Даниэль. Предлагает, прежде чем отступить, и я сразу же тянусь к чайнику. Мне срочно надо занять руки. Мне нужно отвлечься, пускай я и слышу, как шуршит пакетом, отыскивая таблетки, должно быть, от головной боли. Я делаю чай. В кружке, слишком маленькой для нас двоих. У Ноэля совершенно точно, без вариантов, ветрянка. Потому что к пяти утра его обсыпает так, что этого невозможно не заметить. Начинает шариться по квартире, гугля на ходу и тихо бормоча себе под нос, пытается не чесаться. Я же, наблюдая за всем этим действом, жду хотя бы часов восьми, чтобы написать матери и спросить, болел я или не болел. Вроде как спали с ним в одной комнате, но, как и в общаге, порознь. Ноэль благородно отдал мне диван, а сам свалил на пол. Судя по тому, что в шкафу нашёлся свернутый матрас, я не первый, кто у него тут так остаётся. Может, родители или какие-нибудь подружки? У Ноэля много подружек. Кому-то он просто прикольный. Кому-то, наверное, не хочется расставаться с надеждой, что он вылечится когда-нибудь. Переболеет. Наблюдая за тем, как шатается туда-сюда, думаю, что не понимаю, что обиднее: любить того, кто никогда по умолчанию тебя не полюбит, или любить и понимать, что дело конкретно в тебе? Что не совпадаете, не подходите друг другу? Мысли абсолютно глупые. Какие-то дырявые и пустые, но темнота всегда к такой фигне располагает. Темнота – она как будто бы прячет. Можно прикрыть глаза, и вот ты вроде как спишь. Не наблюдаешь. Ноэль лопатками дёргает, около балкона зависает и в очередной раз вздыхает. Выходит на воздух прямо так, босым, а я снова к его вопросу возвращаюсь. Нравится ли мне? Притащился бы я сюда и думал бы о том, как буду пропускать пары вместе с ним, если бы он мне не нравился? Темнота как бы прячет, да. Только не от себя, блядь. Выдыхаю и, перекатившись на другой бок к диванной спинке лицом, прикидываю план действий. Это всегда успокаивает. Это дарит уверенность, вроде как. Наверное, в начале нужно будет написать старосте? И комендантше набрать. И уже у неё спросить, чего у нас там дальше по алгоритмам. Какой план на случай биологической угрозы и всё такое. Ноэль кашляет на балконе. Приподнимаю голову и только сейчас понимаю, что мне, в общем-то, нужно будет сказать всем, что я застрял тут с другим парнем и мы оба можем быть опасны для, так сказать, эпидемической обстановки. Вроде бы как-то так пишут, когда выдают справки. Обстановка чистая: чумы, сифилиса и проказы в ближайшем окружении не замечено. А что до того, что мы тут вдвоем, так ну блядь, в общаге вообще сразу с двумя живу и что, ебёмся что ли? Так всю общагу можно подозревать, вообще-то. Должно быть, это всё его многочисленные парни, которым откровенно похеру, заметит кто или нет. Скорее некоторые из них даже хотят, чтобы заметили. Ноэль же типа клёвый. Типа дофига блогер, тиктокер и все дела. Типа если спалят с кем-то клёвым, то не стрёмно. – Ты не спишь? Ноэль спрашивает, вернувшись в комнату, и я вяло махаю ему рукой в ещё даже и не думающей таять темноте. – Уже нет. Кивает и, не извиняясь за то, что потенциально разбудил, просит: – Можешь посмотреть мою спину? Поднимаюсь, ёжась после тёплой постели от прохлады выстуженной Ноэлем комнаты, и сам задираю его футболку. Касаюсь горячей кожи и испытываю какое-то ненормальное желание накормить его парацетамолом. Возможно, даже с ложки. – Прости, конечно, но без шансов. Опускаю ткань обратно, и Ноэль резко оборачивается: – Я уже сам понял, спасибо, Даниэль, – огрызается, морщится будто от самого себя и, выдохнув, уже нормально уточняет: – Сильно там? – Сильно. – Дерьмо. Ругается, и я сочувствующе касаюсь его руки. Недовольный и взъерошенный кажется не самодовольным, а каким-то даже милым. Вот прямо в безразмерной футболке, шортах и с этими ёбаными пузырьками на лице. – Главное не расчёсывай, а то шрамы останутся, – предупреждаю, вернувшись на диван, и заметив, как его перекосило, сочувствующе спрашиваю: – Зудит? Страдальчески кивает и, помахав зажатым в руке телефоном, делится результатами своего «я шатаюсь по комнате уже два часа». – В интернете пишут, что под водой должно стать полегче. – А я помню, как бабушка говорила, что при ветрянке нельзя мыться, – его кривит ещё больше, и я поспешно исправляюсь, за секунды взвесив все за и против: – Но мы верим интернету. Вали в душ. – Я даже не знаю, где мог заразиться. Но инкубационный период… Да-да-да. До двух недель и прочие ла-ла-ла. Это я тоже знаю. Уже около семи часов. – Я тоже читал про твою ветрянку, – возможно, что даже те же самые статьи. – Иди. – Что-то ты совсем не боишься, что «моя» станет «нашей». Пожимаю, как могу, плечами и перекатываюсь на живот, поближе к диванному краю. – А что, я могу с этим что-то сделать? – да и не собираюсь, если честно. Но Ноэлю прямо так говорить нельзя. Он уже мучается и вряд ли захочет услышать, что я считаю это чуть ли не приколом. – Давай вали. Знал бы вчера – притащил бы тебе зелёнку. И тут же представляю его в мелкую яркую точку. И блин, в моей голове даже это ему подошло. Хотя что тут про точки… Ему даже идиотские хвостики идут, какие шансы испортить его точками? – Сейчас не мажут зелёнкой. Пытается разбить все мои фантазии, но я не готов вот так запросто отделаться от мысли наставить ему зелёных веснушек. – Конечно мажут. Сказал же: вали! Ноэль машет на меня рукой. Отворачивается. Делает ещё пару-тройку шагов по комнате, будто раздумывая, и, наконец, валит в ванную. Дожидаюсь, пока включит воду, и только тогда, как если бы верил, что он станет подглядывать, пишу матери. Хорошо, что с утра работает и уже не спит. Мы вообще не то чтобы часто переписываемся. Она чаще звонит, я чаще занят и не беру трубку. После перезваниваю, и обычно это её вопросы и мои короткие «нет-нет», «да-да», «нормально» и «пойдёт». Набираю «привет» и следом же интересующий меня вопрос. После уточняю, что у нас вроде как не повезло одному кривому в общаге. Нафиг ей не нужны прочие подробности. Вода в душе уже минут пятнадцать шумит, а моё сообщение остаётся непрочитанным. В нетерпении постукиваю пальцем по краю подушки и, наконец, приходит ответ. Должно быть, маман только что открыла глаза. И её «привет, ещё в три года» припечатывает меня чуть ли не об угол головой. Значит, могу не торчать тут с Ноэлем. Свободен и все дела. Замираю на месте и пару секунд просто изучаю потолок. Торможу, не понимая пока, скажу я ему или не скажу. Мне совершенно не хочется на учёбу и в общагу тоже не хочется. Мне хочется… остаться тут. Хочется попробовать побыть с ним вдвоём. Может, он мне уже и не нравится вовсе? Может, расхочу зажиматься с ним, если рядом не будет миллиона его однодневных парней? Может, я как собака из школьной притчи? Типа ни себе ни людям? Типа ЧСВ. Может, мне тупо льстит. Может, я просто ебанутый. Как бы то ни было, первое, что я говорю Ноэлю, выползшему из ванной и роющемуся в шкафу в поисках чистых шорт и футболки, это то, что моя родительница не помнит, болел я или нет. Не вру, что точно «нет». Недоговариваю об однозначном, известном мне уже «да». Ноэль даже не заостряет на этом внимание. Только кивает, ведёт лопатками и уже собирается усесться на свой брошенный на пол матрас, как я откатываюсь к диванной спинке и хлопаю рукой рядом с собой. – Я всё равно не сплю. Он ищет свою резинку для волос. Ходит по комнате, капая мокрыми волосами на футболку, и возвращается в ванную. Обратно выходит уже с привычным мне коротким хвостиком. В который раз тянется пальцами к своей руке, но останавливает их и вместо того, чтобы почесаться, хмурится: – Ты такой смелый, потому что мы одни? А ещё потому, что рано ещё, темно и потому, что я в его шмотках и под его одеялом. Которое пахнет его кондиционером для белья и самую малость той дорогущей ненавязчивой парфюмкой, которой пользуется сам Ноэль. Странно, но я никогда не задумывался о том, насколько он весь выглаженный. Даже без брендовых шмоток. Если учитывать только запахи и уходку для кожи, которую он держит на нижней полке своего общажного шкафа. – Соскучился, – отвечаю вроде как с сарказмом, но, глядя на украшенного пупырками Ноэля, понимаю, что нифига у меня не получилось в этот сарказм. Вытягивается напротив, поправляет подушку, подтягивая её повыше, и просто смотрит на меня. И так тихо, что кажется, если сосредоточиться, то выйдет услышать, как моргает. Ресницы вверх… Ресницы вниз. Наверное, если включить фонарик и приблизиться ещё, выйдет посчитать их. Наверное, если бы мне было просто скучно, я бы не думал о подобной фигне. Но я думаю, я слежу за тем, как он дышит, и… И мне сантиметров пятнадцать всего, чтобы коснуться его руки. Я не касаюсь. Я только оцениваю, прокручиваю в голове наш вечерний разговор, и… Всё-таки тянусь пальцами к его запястью. Накрываю его, отчего-то не рискуя сжать, и так же быстро убираю ладонь. Ноэль даже глазом не повёл. Всё это время смотрел только на моё лицо. Не ниже носа. Я прочищаю горло. Мне сложно сказать то, что я собираюсь сказать. – Пиши своему парню. Не прошу, наверное, это звучит грубее, чем просто просьба, но… Но Ноэль реагирует спокойно и покладисто переспрашивает, что же ему следует написать. Тут уже моя очередь снова замереть от того, что он вот так запросто согласился и сел на диване для того, чтобы найти, куда же он бросил свой телефон. Пока ищет – пауза. Возможность откатить, сказать, что я пошутил. Сказать, что… Кусаю щеку. И выдаю себя громким в темноте лязгом серёжки о зубы. Ноэль оборачивается. Только что нашел свой айфон на полу, около выключенного телека. Так и стоит там, на противоположной стороне комнаты. Мне ещё раз его коснуться хочется. Хотя бы так же за руку, но останавливаю себя. Не встаю. Я понимаю вдруг, что он был прав. Что можно было и нормально. Обжиматься только наедине, но не шарахаться от него при всех. Ни от случайных прикосновений, ни от тех, что нарочно и украдкой. И хер бы с ним, что кто-то бы подозревал. Не пойман – не ебался, как уже дед, а не бабушка говорит. Только думать проще, чем говорить. Мне просто сглотнуть много стоит. И объяснять так, будто не наезжаю. Будто всё как и должно быть, а не я лезу в чужие дела. – Что вы не сошлись характерами и всё такое, – гляжу на него снизу вверх и, протянув руку, пытаюсь ухватиться за его локоть. Заведомо зная, что не получится, потому что слишком далеко стоит. – Ну и извинись. – За что? Ноэль не сразу понимает. Видимо, сказывается отсутствие сна. Видимо, сказывается то, что я прошу его о таком в первый раз. До этого просто скрипел зубами и закатывал глаза. Делая вид, что мне, собственно, насрать. А сосался я с ним, а не с какой-нибудь Серафимой, так, по приколу. Чтобы в толчке от тоски по дому не плакать. – За то, что бросаешь его, за что. Разжевываю очень терпеливо, а у самого позвоночник как будто ледяной. Самому страшно, что сейчас хмыкнет и типа такой: «А с чего бы это, Даниэль?». Вместо этого Ноэль поднимает брови, над которыми как минимум по паре новых красных пупырок. И рассыпаны ещё так. Симметрично. Ноэль по-любому уже раза четыре сфотался. После склеит и зальёт с каким-нибудь жизнеутверждающим хештегом. – В сообщении? Понимаю, что нервничаю, и потому отвлекаюсь. На эти его пупырки и движения рук. На то, как пальцами стучит по кромке своего айфона. – Ну да. – Это очень некрасиво, Даниэль. Ну блин, пусть пишет тогда с закрытыми глазами. Некрасиво ему. Моргает на меня, делая вид, что ничего не понимает, и тогда сам сажусь на край его дивана и тяну руку. – Давай так: я брошу его за тебя, а ты с моего поговоришь с Серафимой? Предлагаю, очень кстати вспомнив, что у меня вообще-то тоже запланирован тот ещё разговор. Ноэль с чужими нежными чувствами справится куда лучше. Жаль, конечно, что не думает так же, судя по выражению лица. – То есть извинюсь за то, что ты её бросил? Нависает надо мной, как девятиэтажка над ларьком, и вот-вот погрозит пальцем. Только вот есть одно жирное «но». – Как я мог её бросить, если мы даже не встречались? Спрашиваю, запрокинув голову, и Ноэль сначала моргает, после пихает меня коленкой вроде как за враньё, а, когда моё лицо никак не меняется, недоверчиво качает головой. Принимается копаться в своём айфоне и поворачивает его экраном ко мне. – Смотри. Послушно вытягиваю шею, хотя он и так пихает мне экран под самый нос, и вау, действительно, Серафима со мной «рассталась». Красиво так, с цитатками и прикольной музыкой на фоне. Ноэль смахивает пальцем, и я имею удовольствие лицезреть её следующее видео. Про токсичных парней и ред флаги, по которым их можно вычислить. Блядский, блядь, боже. Хочется закрыть лицо руками и пихнуть Ноэля посильнее. Слишком уж осуждающе сверлит меня взглядом. – Мы. Не. Встречались. Я не знаю, чего они там втроём придумали, но… Ноэль вздыхает и тянет ладонь. – Давай сюда телефон. Хватаю его за запястье и, сдвинувшись вбок, понукаю и его сесть тоже. Рядом. – А ты свой. Не сопротивляется, только разворачивается и откидывается подальше, чтобы удобно упереться лопатками. И тут же поёрзать, непроизвольно пытаясь почесать зудящую спину. Послушно отдаёт мне свой айфон и, сведя брови, утыкается в экран моего андроида. Не помогаю найти нужную переписку. Сам уж справится как-нибудь. И реально справляется. Тормозит только чуть больше, чем придвинувшийся поближе к его плечу я, перечитывая наши с Серафимой глупые переписки. И во всех она уверена, как поезд, а я глупо и односложно морожусь. Там бы уже и самый недалёкий понял, но не она. Она была уверена, что я стесняюсь. Ноэль быстро набирает стандартные «Привет, я бы хотел перед тобой извиниться. Не отвечай, если не хочешь», я, в свою очередь, отыскав его «Артёма», так же быстро пробегаюсь по их слишком уж сладкой переписке и, пошевелив пальцами, набираю: «Прости, мы больше не можем быть вместе. Дело не в тебе, а во мне». И отправляю до того, как Ноэль успеет сунуть свой нос и стереть сообщение. Банально? Разумеется. Жестоко? Ну не знаю. Слишком не тот уровень отношений, чтобы долго париться. Разве что этот Артём влюблён по самое не хочу и теперь будет страдать и стоять под нашими окнами в общаге. Мне бы этого не хотелось. Поэтому вдогонку добавляю ещё одно «извини». Ноэль же, которому Серафима ответила почти сразу в отличие от «моего» абонента, набирает сообщения так, будто ему за это платят, и отправляет одно за другим. И я даже читать это не хочу. Не хочу знать, как я там оправдываюсь и с чем соглашаюсь. Может быть, потом. Где-нибудь днём, когда Ноэля снова потащит бесцельно бродить по маленькой однушке. – Комендантше звонить будем? Спрашиваю, кося на руку Ноэля краем глаза, и тот жмурится, как если бы пытался спрятаться. – Давай лучше ты? Предлагает с умоляющей интонаций в голосе, и я бы уже кивнул, если бы он тут же коротко не добавил, что я вру лучше. Вот так, да, значит. – Даже не подозреваю, где я тебе соврал, – и правда же, где? Когда заявил, что не хочу лапаться на людях? Или что мы не встречаемся, а так? Ну, просто так? По фану? – И насчёт чего я должен врать сейчас? – А для чего ты здесь оказался? И лицо такое сразу ехидное. Даже несмотря на светящиеся в полумраке пупырки на щеках. Ой, ну надо же. Для чего, для чего… – Чтобы принести тебе лекарства. Раздражённо договариваю уже вслух и понимаю, как это смешно. Я купил, да, я принёс. Только ему все пшикалки и леденцы от кашля абсолютно бесполезны. А так намерение, да. Намерение было благородное. Безо всяких там этих вторичных выгод. Отбираю у него свой телефон обратно, но его не отдаю. Удалит там ещё что-нибудь, и что? Как и не бросал своего ещё мирно спящего, не подозревающего, что он уже бывший, парня? Мельком гляжу на время и, убедившись, что мы дожили до восьми, нахожу нужный номер. Не то, чтобы приходилось пользоваться, но… Здрасьте, это такой-то. По делу, да. Нет, не спалили комнату из-за своего спрятанного чайника. Нет, у нас ничего не украли и мы ничего не украли… Выдыхаю и, наконец, могу уже вставить свои полтора слова. Объяснить, что тут у нас и что мы не там. Не в общаге. И, конечно, получить предписание не возвращаться без справки о санэпидеме. Я даже, блин, не знаю, имеет ли она право требовать этого «санэпидема», но угукаю и обещаю, как требует, написать старосте, чтобы передали в деканат. Прощаюсь и делюсь с Ноэлем полученными скупыми инструкциями. Нехотя возвращаю его мобильник, и следующие несколько минут проводим в тишине. – Так где я тебе соврал? Спрашиваю, когда мне приходит очередное сообщение от Серафимы, и меняю телефоны обратно. Жду, пока проснётся его свежебывший. – Сказал, что я тебе не нравлюсь. Ноэль даже глаз от экрана не поднимает. Выбирает грустные смайлики для уже моей «бывшей». – Я такого не говорил. Ноэль поворачивает голову и смотрит на меня как на умственно отсталого, но вслух ничего не говорит. К новой ночи Ноэлю значительно хуже. Ему хочется на стену от зуда лезть, и температура никак не сбивается. И это типа нормально. Это потому, что он болеет уже взрослый, а не в раннем детстве. Вот тогда перенёс бы нормально, не отрываясь от тиктоков и компа, и глупых бессмысленных переписок. А сейчас – за час до полуночи – ему даже не до меня. Не до того, чтобы заметить, что мы тут вообще-то уже вторую ночь вместе. Это удручает, но кто я такой, чтобы тыкать его больного и несчастного палкой в бок? Днём нам привезли пиццу, лапшу в коробочках, зелёнку и каламин. Интернет говорил, что вторая мазюкалка снимает зуд лучше первой, но на практике почему-то оказалось наоборот, и Ноэль теперь похож на большую пятнистую лягушку. И вот вроде и херово ему, а зелёные точки должны быть ровные, чтобы потом, когда немного отпустит, прикольнее смотрелись на видосах. Он так и сказал: «прикольнее», поэтому ставил их, придирчиво осматривая результат перед зеркалом. Больной, блин. С температурой под тридцать девять нас интересует, как бы снять «поприкольнее» и чтобы в реки залетело. Ему бы оставаться в одном положении дольше чем тридцать секунд, а он… Он пыхтит, бормочет что-то на своём лягушином под нос и роняет свой телефон на одеяло. – Тебе со мной не скучно? Медленно качаю головой и отрываюсь от его телека, оставив на ковролине белый геймпад. У Ноэля тут и приставка, и даже какие-то лёгкие гантели. Ещё одежда, пара тетрадок и запас резинок для волос. Несколько пачек конфет и, внезапно, кальян, без дела собирающий грязь на балконе. Впрочем, последний может быть и хозяйский, тут я не уверен. – Может, попробуешь поспать? Предлагаю, но он только мотает головой. Шипит и вместо того, чтобы чесать, трёт ладонью по ткани шорт и наворачивает новый круг. – Не спится. Почти огрызается, но игнорирую тон его голоса и, глядя с пола, нахожу новый вариант: – Тогда опять под душ? Ноэль будто не слышит. Отходит к подоконнику, дёргает на себя балконную дверь, какое-то время стоит около, дышит и резко оборачивается. – Дань? – зовёт, не пытаясь скрыть усталости в голосе, и, поёжившись от налетевшего ветра, делает шаг назад, с порожка обратно на пол. – Так ты болел или не болел? И глядит как незаслуженно побитый. Плечи опущены, тени на лице будто синяки, и даже его нелепый хвост на голове какой-то не такой. Слишком уж аккуратный, что ли? И несчастный. Не как привычный, вечно улыбчивый вежливый Ноэль, у которого наготове всегда парочка «спасибо» и милых улыбок. Сейчас он вроде как не только без своих любимых толстовок, но и будто бы без части налипшей к коже, подобно броне, корки. Он сейчас совсем обычный. И такой близкий. Такой… каким я его только ночами и видел. Настоящего. – Я болел. Признаюсь без раздумий и, не шелохнувшись, смотрю на него так же с пола. Приподняв брови и, сам не понимая почему, сжав скрещенные лодыжки пальцами. – И остался, потому что?.. – Захотел остаться. Пожимаю плечами и всё так же смотрю на него. Жду, пока подойдёт, замрёт рядом весь такой пятнистый и неуверенный и, крутя телефон в пальцах, опустится на пол. Сначала на колени, а после, как я, усядется на задницу. Так и переглядываемся, пока его снова не перекосит. Начинает шипеть и ведёт лопатками, после касается большим пальцем виска, и я, не удержавшись, тянусь тоже. Коснуться ладонью его лба. Конечно, горячий. Конечно, Ноэль закрывает глаза и не пытается сбросить мою руку. Как будто бы так и надо. Уложить его к себе на колени вообще ничего не стоит. Нужно только потянуть за плечо – и вот он уже сам покладисто сворачивается калачиком, прижимаясь щекой к моему бедру. И нифига это не противно. Все его пупырки. С зелёнкой очень даже ничего. Мило. Ну почему он сейчас такой невозможно милый? Почему мне нравится находиться с ним наедине, а ему ебать как хочется таскаться вместе среди других? Хочется быть вместе и на улице, в общаге и универе. Ноэль хочет совместных досугов и помогать друг другу с курсовыми. Смотреть сериалы. Ноэль хочет нормальных отношений, а меня пиздец оторопь берёт от одной мысли, что нас застанет не Ромка, а коменданша. Поймает за лежащую на моей заднице руку и либо устроит скандал и в лучшем случае расселит нас, либо сообщит в деканат. После – родителям. После – мне придётся повеситься в нашем общем толчке, потому что я не представляю, как смотреть им в глаза. Не представляю, какого хера это всё сейчас так ярко в моей голове проносится. Но картинки и образы выцветают, стоит мне только зацепиться взглядом за его глаза. Ну можно же, чтобы всё как сейчас. Только мы. Он и я. И именно когда я об этом думаю, Ноэль бодает меня лбом в центр раскрытой ладони. Так просто и вместе с тем требовательно, что у меня из головы всё тут же стирается. Всё лишнее, присыпанное сверху противными «нужно» и «если бы». Магия, блядь, момента. И я уже почти готов сморозить что-нибудь глупое типа того, что странно, что у Ноэля весь лоб обсыпан, а вот вокруг губ почти ничего нет, и уже не знак ли это, как он тянется, разминая шею, и достаёт телефон. И, не спрашивая и не предупреждая, начинает снимать свой очередной видос. Вот так как есть, в темноте, которую кое-как разбивает тускло светящийся окном меню экран телека. Стягивает резинку с волос, небрежно ерошит их и снимает свои надутые губы и мои пальцы на своём лбу. Также мою коленку и чёрные в темноте пятна от зелёнки. – А твой новый бывший не офигеет? Спрашиваю даже не в пол, в четверть голоса, пока он добавляет эффекты и непонятно зачем грузит это на свою страницу. – У него нет «ТикТока». Отзывается так же негромко и листает ленту. Я даже моргать начинаю вместе с движением его большого пальца. Свайп, свайп, свайп… – А я думал, что уже один такой. Бормочу, перебирая его спутавшиеся из-за отсутствия всяких кондиционеров кудряшки, и даже пытаюсь разобрать их немного. Чтобы не пришлось потом отстригать, если что. – Отсталый? Ноэль с готовностью дразнится, не отрывая зрачков от экрана. Ноэль ойкает, когда щёлкаю его по носу, и тут же, сообразив, что мог и впрямь сделать больно, извиняюсь. Тогда он медленно поворачивается, устраивается удобнее на моих коленях и уже сам глядит на меня снизу вверх. И так он близко, что, блин… Начинаю наклоняться и когда почти уже, он очень к месту спрашивает: – Так почему у тебя нет «ТикТока»? – Потому что меня бесит видеоформат. Ноэль согласно кивает. – А фильмы? Мы всё ещё глаза в глаза. Мне всё ещё сантиметра два до того, чтобы коснуться его носа кончиком своего. – Фильмы не бесят. Только короткие видео. Моргает, показывая, что понял, и, оставив мобильник на полу, тянется пальцами к моей голове. Запускает пальцы в волосы, ерошит их, гладит подушечками по голове и в момент, который я каким-то образом умудрился упустить, тянет ещё. На два сантиметра ниже. Всего на два, но нос касается его носа, а губы прижимаются к его губам. Очень горячим, сухим губам. Мои сжатые, медлю, не напираю первый, и тогда Ноэль размыкает свои и толкается вперёд твёрдым кончиком языка. Будто в укор сжимает зубами мою верхнюю губу, тянет её на себя, касаясь зубов, и я легко сдаюсь, расслабляя челюсть. Я просто ждал, отодвинется или нет. Пойдёт дальше или, как вчера в коридоре, коснулись – и всё закончилось, не начавшись. Не как вчера. Целую его в ответ. Медленно, с чувством, не беспокоясь о том, что спалят или дёрнется, очнувшись. Медленно, изучая его рот языком, радуясь, что хотя бы пасть ему не обсыпало, и расслабляюсь. Становлюсь желе и теряю ощущение времени. Растворяюсь в его прикосновениях и отвечаю тем же, гладя линию его челюсти, скулы и осторожно веки. Ноэль горячий-горячий. Во всех прямых и переносных смыслах. Ноэлю бы лежать, уставившись на какой-нибудь тупой, не требующий включения сериал, а он на моих коленях. В темноте, разбавленной тусклым светом поставленной на паузу игры. Время мажется, пропадает. Времени как будто… нет? Только он и приятное покалывание по всему телу. Его губы, мои губы… Ноэль вдруг кусается, бодает меня в лоб и, дернувшись, выворачивается. Крутится на месте, садится и, раздраженно отпихнув и контроллер, и свой телефон в сторону, вдруг зло выдает: – Ты меня бесишь. Просто пиздец. А я ещё не здесь. Я ещё не отошёл от того, как он прикусывал мою серёжку на языке и тянул за волосы. Я ещё там, в этом оборвавшемся поцелуе, а Ноэль, судя по виду, готов зарядить мне по морде. У меня челюсть падает, а он, не дожидаясь ответа, продолжает: – Бесишь, раздражаешь, ненавижу! И так запальчиво зло, будто и в правду… не врёт. Первый раз его таким вижу. Первый раз в разговоре давлю сжавшееся вместе с горлом тихое «чего»? И его, и без того доведённого зудом до ручки, просто тащит. Вскакивает на ноги снова, теперь уже пинает свой брошенный телефон и отступает к балкону. – За то, что ты придурочный, вот за что! – картавит сильнее, чем обычно, словами давится, кривится весь одновременно от злости и зуда. – За то, что ходишь вокруг и не даёшь жить ни мне, ни себе! Вот это нихуя себе заход. Это мне просто так не проглотить. – Ты первый ко мне полез. Напоминаю, всё ещё сбитый с толку, и Ноэль активно кивает. А после решает, что можно бы и ещё разок меня уебать. – А ты меня бросил. Заявляет с таким видом, будто я ему как минимум пол пальца отрезал, и я давлюсь. Давлюсь желанием просто раскаяться или… – Нет, это ты!.. Я… Мы не встречались. В словах путаюсь. Просто не могу выбрать нужные, но Ноэлю, кажется, абсолютно насрать. – Мы встречались. Он своё гнёт и, с силой скребанув себя ногтями по руке, ёжится весь, и обнимает себя за плечи. Пытаюсь выдать вялое «но». Напомнить ему, что было, но ему реально сейчас плевать. Он меня даже не слушает. – Мы встречались. Повторяет ещё раз и нарочно же отошёл. Нарочно эти несколько шагов сделал. Непонятно только, зачем. Чтобы действительно не влепить мне или чтобы больше не трогал? В темноте всё кажется очень просто. В темноте мы совсем одни, безо всяких свидетелей, Ромки и кучи его типа-настоящих-парней. Без комендантши, соседей по общаге и однокурсников. Только мы. – А ты ещё хочешь? – не понимаю, почему всё ещё остаюсь на полу. Не понимаю, почему голос дрожит, а шарик серёжки то и дело бьётся о зубы. – Со мной встречаться? Это звучит как просьба. Это, блядь, настолько жалко, что я, опомнившись, поднимаюсь на ноги и выпрямляюсь. – Нет, Даниэль, – моргаю, не понимая, почему он использует не те буквы, и Ноэль смягчается, должно быть, отреагировав на моё замершее лицо. – Если ты будешь дёргаться каждый раз, как я подхожу, я не хочу с тобой встречаться. Всё так же обнимает себя руками. Так же страдает от зуда и температуры. Всё так же, как было пару минут назад, когда мы целовались. – А если не буду? – делаю первый, не очень уверенный шаг в его сторону и радуюсь, что темно. Так не сильно заметно мои горящие щёки. – Если я буду нормальный? Вкладываю в последнее слово все возможные смыслы, и хоть один из них да подойдёт. Ноэль сам представит нужное. Ноэль поймёт. Хмурится. Уже тянется пальцами к щеке, но одёргивает кисть, сжимая её в кулак. И лицо у него такое… такое… – Тогда я справлюсь с тем, чтобы держать руки при себе. На людях. Выдыхаю. Тут же оказываюсь на расстоянии шага и осторожно кладу ладони на его плечи. – А без людей? *** Ноэля перестаёт высыпать через пять дней. Целых пять дней без Ромки, однокурсников и общей душевой. Только мы и прекрасное, забитое всякой, будто бы со школьных каникул перекочевавшей, ерундой. Конечно, Ноэль остаётся зелёным и пятнистым, но по крайней мере уже не горячий, как если бы только вылез из микроволновки, и, хотя всё ещё чешется, уже не хочет содрать своё лицо. Теперь может спать нормально, и обнимать его тоже можно. Прижиматься со спины и обхватывать руками. Дышать в затылок или ниже, в спину, и перебирать мокрые после сотого за эти дни душа волосы. Мои тоже мокрые и высохнут как попало, из-за того, что лежу на боку. Но это как-то абсолютно пофиг. Это в моём маленьком мирке абсолютно нормально. Даже хорошо. О том, что будет, когда Ноэль перестанет быть заразным окончательно и сможет выбраться в социум, стараюсь не думать. Чтобы не портить момент. – Серафима спрашивает, как ты. У Ноэля телефон в руках. В моих руках сам Ноэль. Лежу, упираясь лбом между его лопаток и обнимая, скрестив руки чуть ниже его груди. – А как я? Отзываюсь эхом и чешу нос о его футболку. Она у него серая сегодня. Должно быть когда-то особо любимая и потому затасканная. Очень мягкая. – Ты же тут, со мной. Героически принёс мне лекарства. А я заразный. Голос у Ноэля растерянный. Немного сонный несмотря на то, что спали почти до часа. Приставка, глупые ролики на «Ютубе», все дела. Правда, играл в основном я. Он просто лежал рядом, изредка отрываясь от экрана своего телефона, чтобы глянуть то на экран, то на меня. С ним, оказывается, хорошо вот так, в тишине. Делать что-то, касаясь локтем его бока, или чувствовать, как упирается головой уже в мой бок. Быть его подушкой. И молчать, молчать, молчать. Не потому, что услышат, а просто так. Просто, потому что. – Напиши, что период окна ещё не прошёл и мы не знаем. Подсказываю, немного подумав, и Ноэль кивает. – Спрашивает, не передрались ли мы. Мычу в его спину и покусываю губы, выдумывая новый ответ. – Напиши, что закрыл меня в ванной, и поэтому не передрались. Хмыкает, и я бодаюсь, заставляя его выгнуть спину. Кажется, что он сам весь мягкий и покладистый, как эта самая футболка. Мягкий в моих руках. – Спрашивает, не написать ли ей тебе? Чешу щеку о его лопатку и пододвигаюсь выше, чтобы упереться подбородком в его плечо и заглянуть вперёд. Мой мобильник там же, около него валяется, под рукой. – Напиши, что у меня есть парень. Предлагаю, дразня, но он не видит в этом шутки. Он напрягается и оборачивается назад, на меня. – Я же напишу. Обещает, прижимаясь щекой к моему виску, и я расслаблено пожимаю плечами. Мне сейчас как-то слишком уютно для того, чтобы спорить. – Напиши. – И напишу. Кивает, не отвлекаясь от экрана, и когда уже начнет строчить, толкаю его головой. – Пиши, но не отправляй! Проговариваю, касаясь губами задней поверхности его шеи, и Ноэль покрывается мурашками. – Так и знал, что есть какой-то подвох, – ворчит и почти сразу же переключается уже на мой подсветивший экран телефон. Я гляжу тоже. Послушно прижимаю палец к датчику, когда молча тянет его чтобы я разблокировал. Это типа у него прикол такой теперь. Брать мой телефон и читать сообщения. Не то чтобы парит, но непривычно. – Тебе пишет Фаниль. Спрашивает, как ты, и приглашает в гости. – Пиши то же самое, что и Серафиме. «Разрешаю» я, и Ноэль замирает на секунду. – Что у тебя есть парень? Уточняет, и я кусаю его за плечо. – Что я не знаю, заболею или нет, – напоминаю, прижимаясь теснее, чтобы было удобнее глядеть вперёд, и, когда послушно наберёт, добавляю: – И «спасибо» в конце. За приглашение. – Спасибо? Голос Ноэля звучит как-то странно. Будто в его голове благодарность – это кокетливое заигрывание. И я просто не могу не потянуться пальцами к экрану. Открываю панель со смайликами и выбираю тот, который подмигивает. И сердечко до кучи. – Ну да, – фыркаю, замечая, как он напрягся, и стираю все глупые смайлики, – Я же вежливый. – Ты дразнишь меня? Спрашивает напрямую, а я только плечами жму. Откуда я знаю: дразню или нет? Раздумываю над этим и решаю, что да, наверное, немного... – Дразню. Соглашаюсь, и он протестующе шипит. Даже пытается толкнуть меня по голени согнутой в колене ногой. – Я ревную. Конкретно к нему. Признает, и мне хочется укусить его ещё раз. По-настоящему уже, всерьез. Надо же, блядь. Он ревнует. – А мне что тогда делать? – спрашиваю, и Ноэль выпутывается из моих рук для того, чтобы перекатиться на другой бок. Теперь лицом к моему. Всё ещё в зелёнке. Милый просто пиздец. – Купить дробовик и перестрелять всех твоих бывших? Он даже вздрагивает. – Не шути так. Просит, слишком восприимчивый, и я глажу его по руке. Вроде как успокаивающе. – Я только спрашиваю. – У меня нет настоящих бывших, – Ноэль хмурится, когда признаётся, и я себя чувствую непроходимо тупым в этот момент. Потому что не понимаю. Просто потому что «что»? – Не было ни одних настоящих отношений с того времени, как ты меня бросил. Вот это сейчас было здравствуйте, доброго утра и мягких французских булок. – А что это тогда было? Мой голос уже не расслабленно сонный. Мой голос становится ниже и ехиднее. Ноэль в ответ пожимает плечами. – Время. Общение. Поцелуи, – перечисляет и, наблюдая за тем, как мои брови ползут вверх, подытоживает: – И никакого секса. Вот это нихуя себе поворот. Кажется, это дерьмо придётся обсудить. – Так значит отношения – это с сексом? У меня почему-то даже голос дрогнул. И знать бы ещё почему. Он же вроде как прав. Он же говорит о чём-то таком нормальном и важном, но… – Отношения – это с сексом. Подтверждает, подпирая голову согнутой в локте рукой, и смотрит так серьёзно-серьёзно. Чуть прищурившись и не обращая внимание на упавшие на глаза длинные волосы. – Теперь ты меня дразнишь? – возвращаю вопрос и придвигаюсь поближе. Плевать, что смотрю теперь снизу вверх. – И я против того, чтобы ты общался с кем-то и дружески трогал его гланды языком. Пихаю его большим пальцем в грудь, и он перехватывает мою руку. Разжимает ладонь и берётся за пальцы. И это до мурашек пиздец. Это так странно и вместе с тем нет. Я же хотел этого. Я же так хотел. – Да, я тоже против. Кивает, вроде как успокаивая, но мне почему-то не помогает. Я же прекрасно знаю, что он сосался со мной, когда у него были все эти другие. Неотношения. Неотношения, которые он так активно демонстрировал всему универу. Погодите, а как же тогда с отношениями? Отношения у него за его стенами, получается? Например, тут? – Так тебе для этого нужна квартира? – приподнимаю бровь и, дразня, провожу шариком серёжки по зубам. – Чтобы было, где трахаться? – Чтобы было, где трахаться. Соглашается без ответной шуточки, и мне становится немного не по себе. Мне становится немного волнительно и как-то тревожно. И от того, как меняется его взгляд, тоже. Теперь оценивающий, и улыбка бродит по губам тоже непростая. Хитрая. Переглядываемся, я начинаю кусать губы, а Ноэль пальцами тянется к моему носу. Чтобы легонько щёлкнуть по нему и тут же, когда, фыркнув, попытаюсь оттолкнуть его руку, хватает меня за запястье и тянет на себя. Ближе. Грудью к груди и для верности придавив мои ноги своей ногой. За ворот футболки тянет, касается губами линии моего подбородка, целует в кончик носа и легко – едва-едва – касается губ. Засасываю его сам. Путаясь пальцами в волосах и дыша через раз. Не дыша вовсе, когда играет с серёжкой на моём языке своим языком. Долго, пока у меня голова от недостатка кислорода не закружится, а на его телефон не придёт новое, фиг знает кем отправленное сообщение. Ноэль нашаривает мобильник. Читает сообщение, держа телефон над моим плечом, и пока делает это, пользуясь моментом, скатываюсь немного ниже. К его шее, украшенной зелёнкой так же, как и всё остальное тело. И вот грёбанные пупырки уже почти высохли, остались грубоватыми тонкими коростами, а зелёнка въелась намертво. Зелёнку отмывать ещё минимум дня три. – Фаниль теперь мне пишет. Дергаю лопаткой, будто пытаясь выбить у него телефон. – Забей. Отмахиваюсь, и Ноэль протестующе мычит. Я поворачиваюсь ещё и оказываюсь на лопатках. – Так невежливо. Возвращает мой же ответ, и я, подавшись вверх, кусаю его за губу. Сначала быстро, как будто бы ругаясь, и сразу же второй раз, медленнее. Втягивая её в свой рот и оглаживая языком прежде, чем отпустить. – Сделаешь мне вежливый минет? Спрашиваю скрипучим от напряжения шёпотом, и он расплывается в какой-то слишком уж мягкой, милой улыбке. Это его дебильные вьющиеся волосы и зелёнка на лице, вот по-любому. Они делают его таким несуразно милым. Так же, как припухшие от поцелуев губы и улыбка. Такая открытая. Та самая, за которую ему все эти лайки и ставят. И прощают. Всю его кучу ненастоящих бывших. Обнимает меня, прижимая к себе, тискает, охотно подставляясь под мои ладони в ответ, и, когда оглажу его спину, забравшись под футболку, шепчет: – У меня есть презервативы, – краснею и тут же злюсь на себя за это. Ну сказал он и сказал, и что с того? – Хочешь попробовать? Хочешь быть сверху? Прикусывает моё ухо и очень великодушно не заставляет смотреть себе в глаза. Он слишком занят. Ставит засос за засосом, опускаясь вниз по моей шее. – Я не умею быть сверху. С парнями. Уточняю. Тут же чувствую себя безнадёжно тупым. Ноэль и так знает. Знает, что мой первый. Да и до него была всего одна. Первая. – Я тебя научу, – обещает, делая почти больно, кусая за ключицу через ткань футболки, и, пройдясь ладонью по моей груди и боку, тянет её вверх. – Потом. – Погоди, – перехватываю его пальцы и, нервничая, облизываю свои губы. Следит за движениями моего языка и титановой серёжки в нём. Не понимаю даже, слышит ли. – Снизу я тоже не умею, и… Послушно отпускает ткань, и я было уже выдыхаю, но зря. Его пальцы теперь стремятся вниз. К широкой резинке моихего широких шорт. – И как же нам быть, Даниэль? – у него не только дыхание, даже голос шершаво-горячий. Будто его заводит. То. Что. Я. Нихуя не умею. – Скажи, если тороплю. У меня давно не было, но я подожду если ты сейчас не хочешь. Обещает с самым честным выражением лица. Серьёзно сводит брови на переносице. В глаза мне глядит, а сам пальцами гладит низ моего живота. Самыми их кончиками почти касается моего лобка. Я только в шортах. Я же, блядь, не додумался взять с собой к нему недельный запас белья. – И сколько ты готов ждать? Спрашиваю, заставляя себя не обращать внимание на то, что вот-вот заденет головку моего члена. Погладит его или сразу обхватит ладонью? – А сколько понадобится? Не могу ответить вслух. Не могу словами, и потому снова целую его, наматывая на кулаки трещащий воротник его футболки. Мобильник опять вибрирует. Понятия не имею чей. Это уже где-то там. За гранью восприятия. Ноэлю наплевать тоже. Ноэль дождался, пока я продышусь сквозь рваные, кусачие поцелуи и накрою его руку своей. Только его под, а моя над шортами. Только его уже сжимает мой член, а моя подрагивает и царапает тёмную ткань и стежки декоративной отсрочки на месте ширинки. Трогает меня охуенно приятно. Гладит, почти не сдвигая пальцев, и больше сжимает, чем двигает кулаком. Не спешит, но я не понимаю, когда он навис поверх. Не понимаю, когда успел оказаться на спине, а Ноэль навис сверху, опираясь на локоть свободной руки. И его колено между моих. – Стой, а как же мы встречались, если у нас ничего не было? – это приходит мне в голову очень не вовремя. Это как нельзя некстати, но слова будто сами. Слова срываются с языка, но ничего не портят. Ноэль игнорирует их. У Ноэля очень срочные дела. Наклонившись, он медленно ведёт носом по моей скуле и ниже. – Я… я не понимаю. Отвечает мне своим крайне мелодичным и совершенно не понятным рокотом и двигает кистью резче и увереннее. Растекаюсь под ним, дышу широко распахнутым ртом, и он пользуется этим. Языком ведёт по моей шее, прикусывает ворот футболки и назад, вверх. По кадыку и подбородку. Кончиком языка касается моей нижней губы, и я хватаюсь за его волосы. Пальцами в них путаюсь, сжимаю и тянусь ближе. Слишком уж дразнится, чтобы не целоваться. В засос, по-французски. И пальцы его тут же грубее, пальцы стискивают меня, почти выкручивая головку, и тут же, не доводя до боли, становятся нежнее. Переходят к едва уловимым прикосновениям. А Ноэль, отстранившись, смотрит мне прямо в глаза. Ноэль будто пытается загипнотизировать и остаётся серьёзным, даже когда я тихо задыхаюсь. Ему нравится то, что я задыхаюсь. Мой телефон оповещает о новом сообщении. Ноэль не глядя скидывает его на пол свободной рукой. Ноэль… вдруг кажется мне почти незнакомым. Его пальцы скользят ниже, по основанию моего члена, и ещё вниз, задевая мошонку. – Так ты сверху или снизу? Спрашивает, кусая губы, и я, распаленный движением чужих пальцев, хватаюсь за его плечи и толкаю к диванной спинке. Красиво перекатиться, как в кино, не получается, но меня устраивает и так, как выходит. Теперь я сверху, сжимая коленями его бока. Теперь уже я, потянувшись, заталкиваю его телефон под подушку и целую, легко поддаваясь его рукам, тянущим вверх мою футболку. Приходится отстраниться на секунду, чтобы стащил её, и только после вернуться к его губам. А он меня трогает просто везде, где дотянется: по плечам гладит, спине, пояснице, касается локтей и груди. Он… будто изголодался, и я начинаю верить, что всё, что было до, для него важным не было. Что Ноэль просто дразнил меня, нарочно выводя из себя. Хочется укусить. Кусаю. Хочется, чтобы зашипел и выругался прямо в мой рот, но цапнуть ещё раз не успеваю. Отвлекаюсь на ладонь, поддевшую резинку моих шорт уже сзади. Устраивает ладонь на моей голой заднице и сжимает её правую половину. Трогает, поглаживая пальцами, и мне тоже надо. Мне сейчас очень надо касаться его. Везде, где получится достать. Шею, грудь… Приятно до покалывания в кончиках пальцев. В комнате очень светло и спрятаться совершенно некуда. Мне волнительно, но не настолько, чтобы засмущаться и съехать. Не настолько, но близко. – Ты покраснел, – шепчет припухшими губами Ноэль, когда я выпрямляюсь, и тянется ладонью к моей и впрямь запылавшей щеке. – Все в порядке? – Не буду краснеть под одеялом. Обещаю с совсем не тонким намёком, и Ноэль спокойно кивает. Без насмешек или закатывания глаз. Привстает, опираясь на подлокотник дивана, и я фыркаю. О да, так-то мы, конечно, добудем это блядское, оказавшееся под нашими ногами одеяло. Но никто не мешает пытаться, верно? Возимся, обмениваясь взглядами, и, наконец, что-то выходит. Правда для того, чтобы накрыть нас обоих, Ноэлю приходится придержать меня за пояс и перекатить на бок. Так и остаюсь с заброшенной на него ногой, но он не жалуется. Он сейчас одно милое разукрашенное недоразумение. И всё равно очень привлекательный. Должно быть все его временные недопарни посчитали бы так же. Вряд ли хотя бы одного из них остановили эти зелёные пятна. Думаю об этом совершенно некстати. Злюсь и, подгадав момент, кусаю его. За плечо и шею, под челюстью, около уха и обратно вниз, по тому же пути. Хочется понаставить ему засосов, чтобы было понятно, что ловить тут уже нечего. Хочется, чтобы был только мой. И вот эти самые «отношения». С сексом. Он первый раздевается полностью. Когда медлю, раздевает и меня, а вещи просто скидывает на пол. Туда, к телефонам. Приходит ещё одно сообщение… Отключить бы, да кто меня отпустит. Я и не хочу, чтобы пускал. Ни сейчас, ни после того, как вылечится. Едва не говорю это вслух, когда, покусывая, изучает губами мочку моего уха, но сдерживаюсь, не желая разрушать магию момента. Я скажу: «Не надо», – он спросит: «Что именно?», я отвечу… Тащит за волосы ближе. Целует в губы и второй рукой хватает мою. Накрывает ею свой пах. Послушно сжимаю пальцы и не понимаю даже – в первый это раз или нет. Трогал я его тогда, в общаге, или нет. Мысли путаются, движения кисти рваные, совсем неритмичные, наверняка не самые приятные, но Ноэль негромко стонет и смотрит на меня исключительно из-под опущенных век. Дышит тяжело, рвано, хватается за мои плечи и сжимает их своими длинными пальцами. Ему такое ожидаемо идёт. Его подписчики бы поставили лайк. Его подписчики… Никогда его таким не увидят. Никогда. А вот я вижу. Не слишком-то уверенный в себе, с мокрой от пота спиной, не знающий, что делать дальше, я. А Ноэль – знает. Ноэль, продолжающий красиво кусать свои губы, лезет ладонью под скомканную, ближе к диванному подлокотнику лежащую подушку и достаёт оттуда маленькую распечатанную пачку с помятыми боками. Презерватив достаёт зубами. Приподнимает брови – предлагает забрать его – и я наклоняюсь. Беру его так же, ухватившись за блестящий уголок, и открываю. Надеюсь, что руки дрожат не слишком сильно. Не слишком заметно. Ноэль не болтает и не торопит. Только смотрит. Мягко, будто как-то размазано, из-под опущенных ресниц, и я расслабляюсь. Натягиваю раскатанный презерватив на член и понимаю, что не знаю, что делать дальше. Вернее, не понимаю как. Вернее, я… Ноэль сгибает правую ногу в колене и, взявшись за моё запястье, тянет на себя. Буквально укладывает меня сверху и, погладив по спине, ныряет пальцами под мой живот. Гладит очень ласково, сжимает почти больно. Второй ладонью обнимает меня за плечи и, продолжая гладить мой член, направляет его вниз. Понятливо приподнимаюсь, опираюсь на согнутое колено и едва не дергаюсь, когда головка прикасается к его теплому телу. Ко входу в его тело. Медлю, пытаясь сосредоточиться, сглатываю, но ему, видно, не терпится. Толкается ко мне сам, и это придает уверенности. Это позволяет толкнуться и не упасть в обморок прямо на него. Ноэль не шипит и не дёргается. Только замирает. Становится каменный весь, каждой своей мышцей, и я, уже весь мокрый как после душа, думаю, что должен остановиться. Пробормотать что-то вроде извинений, но он цепляется за мои плечи уже двумя руками и тянет на себя. Разрешает. Толкаюсь ещё, продвигаясь вперёд. И ещё, и ещё… Ноэль дышит через раз. Я сам – не дышу вовсе. Ноэлю, судя по коротким, неглубоким выдохам, нравится. Мне тоже. Очень. Волнение, наконец, оставило нас наедине. Он горячий, и внутри безумно приятно. Он горячий и… дал мне. Мысль явно запоздавшая и не к месту. Мысль сейчас лишняя, но бля, как же много это значит. И ещё больше возбуждает. Двигаюсь осторожно, подстраиваясь под ритм его дыхания, и во все глаза смотрю, изучая чужое лицо. Как подрагивают ресницы, как кривятся или приподнимаются уголки губ. За звуками его дыхания и тихих, почти тут же и гаснущих стонов совершенно не слышу себя, да и не хочу слышать. Вокруг только он. В мыслях тоже он. Да и на губах тоже теперь его губы. Поцелуи будто укрывают меня, позволяя двигаться немного грубее. А ещё его ладонь, которой он ведёт между нашими животами и сжимает свой член. Чувствовать его скользящие пальцы вау. Это горячо. Вперёд, назад, снова вперёд… Ускоряюсь, ощущая, что с каждой новой секундой мне всё больше надо, и крайне позорно кончаю спустя пару минут. Ноэль скрипит зубами и догоняет меня спустя минуту или полторы. Коже становится горячо. – Прости, – шепчу, оставаясь внутри и сжимая в кулаке его влажные волосы, но он только улыбается и качает головой. Перекатывает меня на бок и стаскивает презерватив. Завязывает его и, не глядя, кидает на пол. И как-то слишком уж ловко укладывает меня на лопатки. Крайне многообещающе нависает. – Теперь пробуем по-другому? Спрашивает, прикусывая мочку моего уха, и я, ещё не отошедший от первого, кривоватого из-за моей неопытности раза, киваю. *** Универ в моём воображении похож на гудящий улей. Муравейник бы для сравнения подошёл тоже, но что-то я ни разу не слышал, как жужжат муравьи, поэтому пусть всё-таки будет улей. С огромной кучей ругающихся, смеющихся или иногда даже плачущих недостудентов-недопчёл. И я тоже недопчела. По крайней мере сегодня. Не в полосатом свитере, но без мозгов настолько, что легко представляю завкафедры с прозрачными крылышками за спиной и совершенно не слышу того, что говорит подошедшая староста. В моей голове только одно и жужжит. Ноэль, Ноэль, Ноэль. Который должен подойти и всё не торопится, несмотря на тающий остаток перерыва между парами. Вот он не пчела, он – вредный жук, наверняка встрявший в очередной крайне неважный разговор с одним из миллиона своих знакомых или, того лучше, этих своих бывших, которые ему небывшие. – Привет! Зато Фаниль возникает будто из ниоткуда. А с ним и Серафима, с которой мы вроде как разобрались со своими неудавшимися отношениями посредством переписки. Киваю им обоим и пожимаю украдкой погладившую меня по кисти руку Фаниля. Делаю вид, что ничего не заметил. Нафиг эти его шуточки. – Венера вроде как Ромку насовсем бросила. Качаю головой, будто не желая тратить слова, на которые у меня, в общем-то, безлимит, но всё равно. Ромка страдает уже четвертый день и откровенно заебал. Ему бы сгрести яйца в кулак и объясниться, так нет. Он всё время вещает только нам. Будто ждёт, что Ноэль или я передадим за него пару словечек. А нехуй было по синей лавке звонить своей девушке и наезжать на неё. Секса ему нет, минета ему нет и радости в жизни без них нет. Даже просто вспоминая морщусь и хочу предложить Ноэлю свалить после пар в эту его секретную квартиру для того, чтобы не слушать чужое нытье ещё один день. Ну и для всего прочего, чего в Ромкиной жизни нет. – И не жалко тебе его? – Не-а. – А чего такой неразговорчивый? Вздыхаю и прикрываю ладонью рот. Якобы для того, чтобы скрыть непрошенный зевок. – А что, мало ещё Ромку обсудили? Вчера вот этим занимались, зависая у Фаниля и Серафимы, и позавчера тоже, уже утешая Венеру, гуляя по набережной. А уж позавчера, в кафешке… – Ты посмотри на него, Фаниль, – девушка, которая без сомнений станет чьим-то бесконечным счастьем, фыркает и закатывает глаза. – Ещё выгораживает друга. Толкает меня в предплечье, и неосознанно скрещиваю руки поперек груди. – Не выгораживаю, – возражаю, замечая, как пристально меня разглядывает молчащий Фаниль, и заканчиваю немного тише. – Наоборот, надоел он мне уже со своими страданиями. И блин, Серафиму не устраивает и такой вариант. – Ну ты тоже, блин, – толкает меня снова, скорее так, шлёпает по запястью и протестующе мотает своей куда более кудрявой, чем у Ноэля, головой. – Венера-то клевая, попробуй не страдать, когда тебя такая бросила. – Спасибо, лучше не буду пробовать. И подкатывать, и страдать. Она, судя по виду, хочет добавить что-то ещё, но наконец появившийся Ноэль коротко целует её в щеку и ловко вкручивается между нами. – Прости. Задержался. Улыбается и запрыгивает на подоконник по правую сторону от моего локтя. Красные точки на его лице и руках всё ещё видно, но они будто так, где-то фоном. Я настолько привык, что почти не замечаю их. – У вас романтическая встреча у окна? Фаниль язвит, а я неожиданно даже для себя киваю. – И крайне романтичный обмен конспектами по философии. Уточняю, и Ноэль, хмыкнув себе под нос, покорно лезет в свою переброшенную через плечо сумку. Потому что действительно обещал мне тетрадку. В комнате же было никак у него не взять. Из-за крайней срочности. И лишнего повода встретиться. Протягивает мне толстый, больше похожий на ежедневник блокнот, и когда беру его, на секунду – вот реально на одну маленькую секундочку – встречаемся взглядами. И ладонями тоже. Короткое, тут же закончившееся прикосновение. Но я улыбаюсь, толкая его записи в свой рюкзак. Я, вроде как, только что получил немного серотонина. Фаниль становится ещё более задумчивым. Потирает подбородок и демонстративно глядит на мой бок. И выглядывающую из дырки на штанах коленку Ноэля совсем рядом. – Ты знаешь, что-то мне подсказывает, что я только что понял, – я замираю и, подняв глаза, смотрю на Фаниля поверх экрана телефона. Понимаю, что палюсь, но ничего не могу с собой поделать. – Ну, почему ты тогда меня бросил. Тихонько выдыхаю, впрочем, не испытав никакого экзистенциального ужаса от того, что он может сейчас взять и назвать моё имя. Уж кто-кто, а Фаниль и Серафима вряд ли будут осуждать. Разве что Серафима, которой, по всеобщему мнению, именно я делал мозги. – А я совсем не поняла. Если, конечно, до неё дойдет. Нет, рано или поздно – обязательно, но пускай лучше не сейчас. А Фаниль всё никак не уймётся. – Так вы прям вместе? – спасибо, что хотя бы смотрит только на Ноэля, а не на обоих. – Без всяких заморочек? – Да. Ноэль даже не пытается съехать или отшутиться. Мне от этого сразу как-то легко. Так, будто наполнили тёплым газом, и он медленно распирает мою грудную клетку изнутри. – Да с кем вместе?! Можно не загадками, а?! У Серафимы почти паника в глазах. А мне капец как смешно. Надо же, что с человеком делает недоступность какой-то хорошей, крутящейся прямо под носом сплетни! – И типа… Ну… Ты, он… Фаниль показывает маленькое сердечко двумя пальцами. Ноэль кивает. – Ненавижу всей душой. Добавляет, едва скрывая смех в голосе, и мне от этого тепло-тепло. И очень сильно хочется улыбаться. И я делаю это, поспешно уткнувшись в телефон. Вроде как закрываюсь им, рассматривая не присланные никем крайне смешные мемы. – И он тебя? Вот тут уже Фаниль стреляет глазами в мою сторону. Ну точно вычислил. Без вариантов. – И он меня. Ноэль становится серьёзнее, и даже на губах не играет его типичная вежливая улыбочка. – Да какой «он»?! У Серафимы вспышка праведного гнева и вроде как даже краснеют щеки. Я демонстративно смотрю на экран телефона. Одиннадцать пятьдесят девять. – Будь, пожалуйста, лапочкой, – голосом Ноэль всё ещё серьезен, но пальцами тянется вперед, чтобы потрепать чужое плечо через красную клетчатую рубашку. – Держи язык за зубами, ладно? Фаниль только согласно моргает. И тут же возвращает реплику очередной своей шуточкой. – Только если возьмете меня третьим. Я почти радуюсь, когда над нашими головами громко звенит. Это значит, что на какое-то время лично я спасён от чужих дурацких шуточек. А так, в общем-то, он и ничего, этот Фаниль. Как друг, разумеется. Они с Серафимой спешно сматываются на другой этаж, а мы ещё какое-то время остаёмся тут, опаздывая каждый на свою пару. – Ты действительно меня ненавидишь? Спрашиваю, наивно моргая, и Ноэль, спрыгивая на пол, очень серьёзно кивает. – Пытаюсь убедить себя в этом. Будет плохо, если я не сдам эссе, потому что целовался с тобой в раздевалке.