Дело Петровского района

      Спустя неделю Ульяна вернулась в Петровское РОВД, чтобы продолжить свою стажировку. Новых документов немного прибавилось, а все остальное было по-прежнему. Разве что Дима Красавченко все еще был на больничном.       В отделе ее встретили тепло. Все были рады, что Ульяна в порядке, преступники найдены, а дело закрыто и передано в суд. Сама Шапошникова, правда, не слишком радовалась. Она говорила с Головановым по поводу работы в правоохранительных органах, и Андрей Борисович дал неутешительный прогноз: скорее всего, ее не примут на работу в полицию.       — Но попытаться нужно, — добавил он. — Нет такого закона, который запретил бы тебе работать только потому, что твой отец осужден. Это, скорее, убеждение «яблоко от яблоньки недалеко падает», которым руководствуется большинство начальников в органах. Но ты, Ульяна, не волнуйся: мы с Павлом Ильичом замолвим за тебя словечко. Лично я попробую убедить начальство в том, что ты — надежный сотрудник, я за тебя ручаюсь и готов взять на работу. Но если все получится, доучиваться тогда придется, скорее всего, заочно…       — Я готова, Андрей Борисович, — промолвила Ульяна. После возвращения к работе она почти ни с кем не общалась. Даже Кузьмину, который то и дело искал предлог для разговора, Ульяна отвечала лишь краткое: «Потом поговорим». Тот был немного удивлен ее нежеланием идти на контакт, но не настаивал. Работы было все-таки много: и у него, и у нее.       Из-за навязчивых мыслей об испорченной карьере работа у Ульяны шла медленнее. С тех пор, как Шапошникова вернулась на практику, ей иногда казалось, что в этой возне с бумажками нет смысла — зачем пыжиться, если есть очень большая вероятность, что это в итоге не понадобится?       — Все в порядке? — поинтересовался как-то майор Шапошников, встретив Ульяну у тумбочки с кофемашиной и чайником. Сделав себе чай, Павел отпил немного из своей любимой кружки с символикой «Зенита» и добавил:       — Ты какая-то подавленная. Из-за отца?       — Из-за всего, — прошептала Ульяна, в очередной раз борясь со слезами. Когда она успела стать такой плаксивой? Вроде психика у нее здоровая, крепкая, а к высокочувствительным людям Ульяна никогда не относилась. Так почему теперь при разговоре буквально с каждым человеком она снова и снова хочет расплакаться?       — Расскажешь? — полюбопытствовал Шапошников. — Или ты все еще руководствуешься тем, что ты уже взрослая и ни перед кем отчитываться не должна?       — А может, хватит уже? — не удержалась Ульяна от дерзости. Павел не понял:       — Чего?       — Вот так шутить, — пояснила она. — Я вообще не настроена сейчас на шутки. И на душевные беседы так-то тоже.       — Понял, — примирительно поднял ладони Шапошников. — Ульян, не сердись, пожалуйста. Я просто стараюсь помочь тебе вернуться к прежней жизни.       — Бесполезно. Как прежде уже не будет.       Она хотела было вернуться к работе, но ее остановил оклик Павла:       — Твоего отца завтра переводят в СИЗО. Сегодня у тебя последний шанс высказать ему все, что ты о нем думаешь, или спросить то, что очень хочешь. Не хочешь все-таки с ним поговорить?       Ульяна повернулась, подошла к дяде и, пристально посмотрев ему в глаза, твердо ответила:       — Хочу. Очень хочу. Хотя бы ради того, чтобы ему в глаза взглянуть и проверить, сможет ли он мне ответить тем же.       — Тогда милости прошу в допросную, — усмехнулся Шапошников, и Ульяна последовала за ним, так же усмехнувшись.

***

      — Я уже все рассказал, — недоуменно пожал плечами Александр Шапошников. — Зачем вы меня снова сюда привели?       — Ваша дочь очень хотела бы узнать, как вы дошли до жизни такой, — произнес Голованов и, посмотрев в сторону двери, кивнул. Когда Ульяна вошла, в глазах Александра зажглись огоньки ярости. Сев перед ним, Шапошникова их заметила и немного сникла, но виду не подала.       — Здравствуй, папа. — Ее голос зазвенел в тишине. — Может, расскажешь наконец подробно, зачем ты все это устроил?       Александр чувствовал на себе пронзительный взгляд дочери, но — удивительно — не мог найти в себе сил посмотреть на нее в ответ.       — Видишь ли, я не вижу смысла объяснять тебе что-то. Потому что ты не поймешь.       — А попробовать хотя бы не хочешь? — Голос Ульяны звенел холодным металлом. — У тебя так-то неограниченное количество попыток.       — Проблема в том, что наше мировоззрение различается, — начал Александр. — У нас с тобой разные понятия о добре и зле. — Увидев недоумение на лице дочери, он пояснил:       — Вот представь, что твоя подружка случайно — случайно! — совершает преступление. Например, убивает вашего одногруппника. Повторюсь, случайно. Допустим, во время ссоры она его ударила по щеке, но не рассчитала и попала по виску. Из-за сильного удара одногруппник ваш умер. И твою подругу, соответственно, сажают за это в тюрьму. Да, она может выйти по УДО, но разве у нее не будет потом проблем с получением работы? Или с построением семьи? Или с чем-то еще? Ты бы хотела, чтобы твоя подружка так жила — с проблемами такого рода?       — Если ты считаешь, что я должна буду в таком случае любыми способами добиться ее оправдания, — заговорила Ульяна, — ты ошибаешься. Для меня закон все-таки выше. А подругу я не брошу, если она вдруг попадет в тюрьму. По крайней мере, буду приходить к ней.       Александр ухмыльнулся:       — Это ты сейчас так говоришь. На деле же ты испугаешься. Неважно — осуждения родных и друзей или тюремной обстановки… ты испугаешься, Ульяна. Я уверен в этом.       — Я поняла тебя, — остановила отца Шапошникова. — Мне вот что интересно: ты действительно всегда меня ненавидел или только недавно начал? Что я сделала такого, что ты меня терпеть не можешь? Неужели дело только в дяде Паше и наших с ним отношениях?       Александр помолчал немного, посмотрел сначала на Ульяну, потом на Голованова, затем снова на Ульяну и продолжил:       — В принципе да. Это основная причина. Моя ненависть к тебе не связана с тем, что мы с твоей мамой решили развестись. Я начал ненавидеть тебя еще раньше, как раз из-за вашей с Пашкой связи. Пашка всегда был любимчиком родителей, ему всегда все доставалось легко, а мне надо было много и иногда безуспешно трудиться. Думаешь, это справедливо? Ладно, я вырос, женился на твоей маме, у меня родилась ты — и я пообещал себе сделать все, чтобы ты не чувствовала себя нелюбимой. Потому что я знаю по себе, каково быть старшим нелюбимым ребенком. — У Александра подозрительно заблестели глаза, и Ульяна опустила взгляд, чтобы не испытать невольно жалости. — Я действительно старался, Ульяна. Но у меня не получилось — ты все равно тянулась к Пашке, много времени проводила с ним, радовалась ему больше, чем мне. Когда родилась Аня, мы с твоей мамой начали больше уделять ей внимания. А ты стала отдаляться от нас, особенно от меня. И начала проводить еще больше времени с моим братом. И вот тогда, — он посмотрел на Ульяну, и в его взгляде теперь не было ни намека на печаль — только ненависть, — тогда-то я и начал постепенно ненавидеть тебя. Когда Пашка посадил Антоху Киреева, я окончательно возненавидел и своего братца, и тебя — за то, что ты часто принимала его сторону. Я никогда не понимал, чем он тебя привлекает, этот жесткий, холодный, черствый мужик, который часто бывает грубым. К тому же он сексист…       — А ты нет?! — на повышенных тонах спросила Ульяна. Было ужасно слышать от родного отца, что он ее ненавидит. Не хотелось в это верить: он ведь не торопился оборвать с ней все связи — на людях поддерживал облик любящего папаши. А втихую, подумала Ульяна, небось только и думал о том, как бы ей нагадить. Кроме того, Шапошниковой очень не хотелось слушать жалкие попытки опорочить дядю, который всегда и во всем ей помогал. И который, вопреки отцовским упрекам, никогда не был груб с ней. Повысить голос мог, отпустить саркастичный комментарий в ее сторону — тоже, но конкретно нагрубить — ни за что. Даже будучи в плохом настроении дядя Паша делал все, чтобы не обидеть любимую племянницу злым словом.       Александр сделал вид, что не обратил внимания на ее вспышку, и продолжил:       — Что касается меня — я хотя бы не скрываю того, что я сексист. Но сейчас мы так-то говорим не обо мне, а о моем брате, который всегда получал желаемое. В случае с тобой случилось то же самое: ты моя дочь, но больше всего времени проводила почему-то с ним, подпитывала его гордыню. Но почему, Уля? Что в нем такого, чего нет во мне? Между прочим, — в его голосе засквозила обида, — твой дядя всегда учил тебя подвергать себя опасности: он подначивал тебя давать сдачи мальчишкам, дергавшим тебя за косички; надоумил тебя пойти на работу в полицию; воспитывал из тебя не девушку, а бабу с яйцами. Я не хотел, чтобы и ты плясала под его дудку. Вот только мои желания тебе никогда не были важны…       — Так, все, хватит. — Ульяна поняла, что если услышит еще хотя бы одно слово от этого человека, она взорвется. — В отличие от тебя, папочка, дядя всегда меня принимал. Может, он не всегда одобрял мой выбор, но во всяком случае он давал мне возможность пробовать и не бояться ошибаться. А ты всего лишь хотел вырастить из меня беспомощную принцессу, которую потом бы сдал в бытовое рабство сыночку какого-нибудь своего знакомого. А дядя… Дядя из меня личность вырастил. И, конечно же, — Ульяна посмотрела на отца взглядом, полным ненависти и обиды, — он любит меня. Всегда любил и оберегал. Не то что ты.       Взглянув на Голованова, она спросила:       — Андрей Борисович, могу я идти? Я, в принципе, услышала все, что хотела.       Когда Голованов кивнул, Ульяна встала и пошла к выходу, не глядя на своего отца. Лишь перед тем, как открыть дверь, она гневно обернулась на него и произнесла:       — И, кстати, я тебе не Уля. Никогда больше не называй меня так.       После этого Ульяна выскочила из допросной и хлопнула дверью. Сев на скамейку в холле, она уставилась в одну точку на стене перед собой и так и сидела, пока рядом с ней не сел Шапошников.       — Ты как?       — Честно говоря, так себе, — призналась Ульяна, опустив глаза. — Мне было обидно услышать от родного отца, что он меня ненавидит. И он, конечно же, обвинял тебя: и в этом, и вообще во всем. Говорил, что ты всегда получал, что хотел, а ему бедненькому нужно было много работать для этого. А еще он назвал тебя сексистом и сказал, что ты хотел вырастить из меня бабу с яйцами. — Шапошников прыснул со смеху. — Не смешно. Мне лично противно стало, захотелось пойти вымыться. А! Он еще сначала затирал, что у нас с ним мировоззрения разные и я типа не пойму его мотивов. Ну и он намекнул, что если моя подружка вдруг совершит преступление по неосторожности, мне надо будет сделать все, чтоб ее не посадили. И это при том, что мои подруги кристально чисты перед законом. Брр. — Ульяну аж передернуло. — Какой же мой отец, оказывается, мерзкий. А я еще ношу его фамилию и отчество.       — Ульянка, он всегда всех в своих неудачах обвинял, — успокоил Павел и ободряюще похлопал ее по спине. — Всегда винил меня, родителей, потом и твою маму. Себя он никогда не считал виноватым. Ну и так-то, конечно, ему выгоднее вывернуть все так, будто это мы такие плохие, а не он — преступник. — Шапошников заботливо приобнял ее за плечи. — Не обращай внимания. Про бабу с яйцами он вообще бред сказал. И про то, что я сексист, — тоже. Будь я ярым сексистом, вряд ли я бы поддерживал твое желание получить именно эту профессию, согласись.       — Соглашусь. — Ульяна подняла на него печальный взгляд. — Дядь Паш, все же выходит, я зря училась? Ну, раз я не смогу работать…       — Кто сказал, что не сможешь? — удивился Шапошников. — Так-то маленькая, но вероятность есть. Подадим прошение, плюс Борисыч… То есть подполковник Голованов постарается добиться, чтоб ты с нами осталась. — Павел ободряюще улыбнулся. — Не дрейфь, Ульянка, прорвемся. Как там твой девиз-то звучит?       — Бороться и искать, найти и не сдаваться, — обреченным тоном произнесла Ульяна. Шапошников поднял указательный палец вверх:       — Вот! Это мы и будем с тобой делать. Слышишь? Не сдаваться!       Ульяна искоса взглянула на дядю и улыбнулась краешком губ. За что она особенно любила дядю Пашу — он всегда показывал, что трудностей бояться не надо. И Ульяна с самого юного возраста вдохновлялась его примером.       Шапошникова не была так уверена в успехе прошения, но попытаться все же решила. Пусть даже борьба будет нелегкой — Ульяна была готова пройти через это, если потом она сможет работать по любимой профессии.