Вдовствующее сердце

Ее румяна не были столь же пунцовые сколько были щеки мисс де Лоррен. Агнет была потрясена до глубины души, а память лихорадочно подкидывала ей подсказки из ее собственной жизни: как она поступала и как лучше сделать сейчас. — Прошу прощения, леди Тауншенд. — заикаясь пробормотала девушка, пряча взгляд где-то в носках своих туфель. — Мисс де Лоррен? — чуть дернувшийся в ее сторону подбородок женщина поймала и подняла, заставив наконец девушку взглянуть на себя. — Мисс де Лоррен, мы всего лишь поцеловались в честь нашего знакомства, так? Ее голос был тверд и уверен, возвращая стоящую перед ней девушку на тропу судьбоносного пути. — Верно, леди Тауншенд, — Август улыбнулся, благодарный ее помощи нащупать и ухватиться за ленту будничного поведения, — я рад.а с вами познакомиться. Надо сказать, я весьма удивлена вашим английским манерам, но нахожу их весьма интересными. — А уж я как рада. — ее глаза опасно блеснули искрой задора. — Это скорее все же не английские манеры, а исконно Тауншендские, в моей семье было принято гостеприимство и радушие. Что я заметила и в вас, мисс де Лоррен, вы такая же… радушная. — Пожалуй, я соглашусь с вами, у меня нет доказательств иного. — Когда же мы искали истину в доказательствах, а смысл в брошенных фразах? — Когда облекли мысли в форму. Или вы считаете иначе? — Форма мысли, как форма воды. И только принципы становятся стеклянными сосудами. На каковых построена ваша мораль? — Моя, леди Тауншенд? — вопрос вверг Августа в пучины размышлений и он, несмотря на все своё волнение пред этой утонченной огненной грацией позволили себе заплутать в воспоминаниях, навеянных одним лишь словом «принципы». Так на каких же принципах построена его жизнь? Он хоть когда-нибудь следовал им? А сейчас? Неужели его можно признать человеком без формы, разве уж он все еще не вылепленный и неограненный бриллиант? Ну разумеется нет. Про себя он усмехнулся. Злобно и несдержанно. Он в свои двадцать-два года обрёл омерзительный облик амебы, что вытягивает свои ложноножки туда, где вспыхивает надежда, где есть мнимое спасение. И все это обычно — ложь. Поэтому он выживает и его принципами от которых он не отступает почти никогда — это: — Я живу на принципах того, чтобы не искать поражения, а идти к победе, какой бы далекой и мнимой она не казалась. Меня поддерживают мои моральные взыскания с моего окружения, ведь тогда, наблюдая чужие грехопадения я могу уберечь себя от них. Хотя бы от их неожиданного появления. — Неужто вокруг вас так много грешников? — Достаточно, чтобы знать о них и читать их по глазам. — Правильно ли я понимаю, что и вы падаете в пучины соблазнений? — Никто не свят, на то мы и люди. Мы не можем быть настолько же чисты как и ангелы в небесах. — Наверное это и к лучшему, — женщина заговорщицки улыбнулась той улыбкой, какой интриговала, увлекая дальше в дебри леса своего собственного греха, — иначе жизнь человеческая не приносила столько же удовольствия сколько в ней прелестей живет. — Прелестей? — Таких как вы, например. — леди Тауншенд коснулась чужой щеки и провела большим пальцем до губы, медленно оттягивая ее вниз. — Что же, уже достаточно поздно и мне пора идти. Надеюсь наша следующая встреча также одарит меня вашим фирменным поцелуем. Она рассмеялась и, опустив ладони на свою тонкую талию в корсете, наклонилась на танцевальный манер и выпорхнула за двери библиотеки. И почти сиюсекундно на неё налетела синьора Аллегро с замиранием сердца рассказывая подруге о случившемся с ней: о том, как забилось ее сердце от прикосновений лорда Кассиопейского. Агнет, оставив свои мысли о залившейся краской девушке в библиотеке, с интересом вникала в подробности рассказа Марьяны. Август с тяжелым, томным вздохом, упавшим на пол, опустился в кресло. Его била мелкая дрожь и чувства смешались, как если бы ведьма скинула все ингредиенты со стола в один котёл. Все стало калейдоскопом и мысли неслись, выплывая к сознанию поочередно: моя жизнь всегда была такой неправильной? Кто, узнав меня получше, добровольно останется и подарит мне искренность без корысти? А она, разве могу я открыться ей, обнажить душу и подставить под ее, метающий раскалённую лаву, взгляд? Он обнял себя за плечи, сжимаясь в размерах, застигнутый врасплох самим собой и открытостью иностранной гостьи. Она снова приоткрыла ширму, за которую он так долго отговаривал себя смотреть. Из-за перегородки бил в глаза свет: яркий и жаркий, опалявший кожу и заставляющий жмуриться. Если бы он выглянул и вышел — он бы сгорел. Не такая уж и страшная судьба, ведь останься он в своей тени, то погиб бы от переохлаждения, более страшной смертью. Метаясь в сомнениях, сидя одинокой фигурой в темной библиотеке, он дождался момента, когда гости разъехались, а его самого служанка уговаривала подняться в спальню, но Август только попросил подать ему карету и отправился в свою просторную, холодную квартиру. Такую же безликую, каким он часто бывал сам. За километр от площади Сан-Джованни-ин-Латерано он сошел с кареты и медленно побрел в сторону Латеранского баптистерия*, куда чуть ли не каждый день приходили семьи с новорожденными на крещение. Погруженный в свои мрачные мысли, уставший за день он добрался до своей квартиры. Расположенная на северо-западе площади, его окна выходили на базилику Сан-Джованни-ин-Латерано** и он ежедневно лицезрел ее, злорадно смеясь. Вот он — истинный грешник Рима сего, погруженный в пучины отчаяния и словно паразит использующего своего покровителя. Он ведь злодей! Демон и соблазнитель, так?! В его жизни было два человека, которым он безоговорочно доверял, и когда он им открывался в ответ они втаптывали его надежды в грязь. Сначала долго молчали, затем взгляд их менялся от сострадательного до гневного. Его патрон был слишком влиятелен, герцог этот был ключом к высшему обществу Италии и потому против него никто добровольно бы не пошел. Так зачем же им нужно было ставить свое положение под угрозу, если бы они поддержали лишь продажного мальчишку, даже не мужчину? Легче ему было спрятаться в личинах невинных дев и благородных богинь на сцене театра, вот там его ценили и всецело принимали! Август разделся и вперев свой взгляд в пол, прошел к шкафу. Но проходя нагим мимо зеркала он заставил себя взглянуть на себя: высокое жилистое тело, крылья ключиц, выступающие над плечами, черные вьющиеся локоны, выпавшие из-под шляпки, рельефный торс, с лиловым отпечатком от корсета, нежный и гладкий лобок, узкие бедра, белая кожа бедер и бесполезный орган между ног.*** Он подошел к зеркалу ближе и сел перед ним, рассматривая свое лицо и шею, на которой невыразительной и незаметной волной пряталось адамово яблоко. Прямые брови, чуть выступающие надбровные дуги, высокие и выразительные скулы. Он — не мужчина и не женщина. Он — никто. Игрушка в руках герцога, посмешище друзей и порок своей семьи. Притянув к себе колени, Август обхватил их и спрятал голову. Ну вот опять — не грусть, не злость, а пустота заливает его замершие члены. Она разливается безразличием, наполняя тело ядом саморазрушения. Де Лоррен надевает рубаху, привезенную откуда-то из восточной Европы, берет в длинные пальцы сигару, режет ее кончик и подносит к зажжённой свече, медленно проворачивая над огнем. За окном уже занимался рассвет, вперед солнца, его вестниками поднимались в небо пичужки, воробышки, где-то у берега кричали чайки. Летняя свежесть волной распространялась по городу, серость неба обретала четкость и акварельными мазками на нем появлялся пурпур, персик, маджента****. Сигара медленно тлела, а парень сидел на балконе, выпуская дым, наблюдая за тем как потихоньку в соборе напротив вскипает жизнь. А вот он, ненавидимый всеми набожными, сидит, расставив нагие ноги, предоставляя священной базилике грешный вид. Нравится? Он вновь затягивается, опускает руку с табаком на бедро и жаркий догорающий окурок находит свой конец, утопая в смуглой холодной коже. Августа вновь бьет дрожь от боли, он выгибается, но сигару в сторону не уводит, ждет, пока ожог не превратиться в открытую рану. Ему нравиться наблюдать, как кровь шипит, лимфа выделяет белесую жидкость, а кожа зудит и вспухает. Отвратительно. Таким же мерзким он бывает в глазах людей? Август тихо рассмеялся, стряхивая капли слез с щек. Теперь надо дойти до колокольчика и отослать слугу за доктором Эврипидом.