Вдовствующее сердце

Август покинул особняк донны Алегро ранним утром, просидев всю ночь в гостиной. Он написал два кратких письма для Эдварда и леди Тауншенд, где просил прощения за произошедшее и пригласил на его выступление в театре субботним вечером. Для Агнет он также нарисовал изящную розу с опавшими шипами, как знак собственной безоружности и честности ей. Солнце уже вовсю освещало улицы проснувшегося города, он зажужжал и загудел как муравейник, всюду сновали колесницы, кабриолеты и крытые кареты. Перегруженные главные улицы отпугивали Августа, и он двинулся вдоль огороженных особняков, следуя по дорожкам из тени витого плюща и дикого винограда. Вернувшись в свою квартиру, он потребовал слуг наполнить ему ванну, собственноручно отобрал ароматические травы и пряности. В воде он позволил себе чуть расслабиться и тут же почувствовал, насколько сильно он устал за сутки, ведь он почти не спал. Внутри него, в груди вращались два глазных образа, две надежды и два самых больших страха. Они замещали друг друга, как вращающееся колесо: то одно доминировало, то другое. Они превратили его мозг в шахматную доску, где он сам переставлял фигуры, пытаясь найти если не баланс, то победу для нечаянных надежд. Первая представляла собой то, что он наконец сможет избавиться от герцога Орлеанского. Август с самого отрочества, проданный герцогу, мечтал о свободе, но не мог себе этого позволить, так как иначе бы пострадала его семья. Но сейчас, когда прошло уже более десяти лет, на них никак не должно было это отразиться. Так же юноша знал, что не имеет долгов перед Филиппом кроме психологической жестокой привязанности. Он делал вместе с герцогом, так и ради него отвратительные вещи и боялся, что все эти его приобретенные вкусы в мерзких отношениях с его патроном вылезут как грязь наружу позже, в его новой жизни. Наблюдая за другими, кто клялся начать все заново, Август знал, что натура, вылепленная в одних условиях, попадая в другие сохраняет свою изначальную форму и никак не меняется. Только лишь добрые намерения кое-как адаптируют человека, но надолго их не хватает. Его же страхом было не сколько то, что его любовь окажется отвергнутой, сколько осознание, что в уверенной Агнет он станет искать нового покровителя. Что своей покладистостью, преданностью лишь оттолкнет ее, станет ей скучным. Он ведь не был слепым, чтобы не видеть, что она влюбляется в неоднозначную, интересную сущность, и никак не пол. А поскольку большинство мужчин следовали программам, каким их учили с детства: быть доминантом и являться пупом мира; то становилось ясно отчего леди Тауншенд не видела в них ничего увлекательного. Его рука вынырнула из-под воды, покрутила в длинных пальцам плавающий бутон розы. Он внимательно взглянул на него, рассматривая влажные складки лепестков, капли на нем, нежную сердцевинку, прячущуюся в глубине меж волн нежных розовых оттенков. Не отдавая себе отчета в действиях, Август погладил сначала края, затем запустил свой палец к самым маленьким лепесточкам в центре, оттягивая их вниз, раздвигая их. Мозг его поплыл, словно перегретый, юноша полностью был увлечен бутоном кустовой розы. Вот его собственная спина изогнулась, он опустил свободную руку под воду, коснулся своего полового органа, скользнул кистью ниже и надавил на зону, от которой с губ его сорвался томный, низкий стон.

***

Моя дорогая леди Тауншенд, Я должен сообщить вам, что, к сожалению, мое выступление в эту субботу отменено, поскольку я, по неотложным и срочным делам, отправляюсь в Сицилию. Мне невыносима мысль о том, что я не увижу вас еще несколько недель и потому не побоюсь признаться вам в моих нежных чувствах к вам. Моя дорогая Агнет, да не сочтете вы грубостью звать вас по столь прекрасному имени. Недавно, пребывая в собственных мыслях, в которых фигурировали вы, и после того, как они были нарушены новостью о моем отъезде, я в полной мере ощутил ваше влияние на мое сердце. Я буду ждать от вас новостей и с нетерпением жду нашу следующую встречу.

Ваш Август де Лоррен

Это письмо принесло Агнет чувство блаженства от того, что она посеяла в мальчике любовную страсть к себе, а также возвестило ее сердце о том, что они, вероятно не свидятся несколько месяцев, ведь уже в понедельник она отчаливала с Эдвардом на Мадейру, а потому игра с Августом продлиться, а время проведенное порознь добавит к этим непонятным отношениям и чувствам либо перчинку, либо обрушится на них льдом. Она написала письмо Августу лишь на следующий вечер, приятно оттягивая этот момент и чувствуя, как волнение охватывает ее все больше. Она называла его в письме исключительно по имени, заверила что отмена его выступления — большое горе, а его отъезд еще более поверг ее в печаль, но он оставил неизгладимое впечатление о себе лишь в ту ночь, когда ей вдруг стало плохо. Затем, с лукавой улыбкой она спросила его, что в момент такого же ужасного самочувствия, пожелала бы, чтобы именно он, Август, присматривал за ней. Такого флирта ей показалось достаточно, а потому Агнет завершила письмо и передала слуге. Следующее письмо она получила уже когда садилась на судно в Мадейру, оно было таким же нежным и теплым. Написать ответ она смогла только когда приплыла на далекий остров и потому, их переписка начала замедляться, поскольку расстояние сильно влияло на это, а также потому, что на острове она погрузилась в семейные дела, бумаги и документы, связанные с имуществом ее покойного мужа. Его плантации приносили существенный вклад в семейный доход и леди Тауншенд намеревалась развивать сие дело. Эдварда она всюду отправляла вместе с двумя наемными людьми: консультантом по ведению дела и нотариусом из Лондона. Им необходимо было обозреть владения покойного мистера Хильдегардиса, а также проанализировать его состояние, чтобы составить план работ. Агнет также не оставалась в стороне и не поручила абсолютно все мужчинам, хотя, она себе признавалась, что была бы не прочь. Однако долг ее звал, и она вместе с Эдвардом узнавала все больше подробностей о бизнесе. Они пробыли там месяц и должны были возвратиться в Лондон, чтобы суд подписал их бумаги, составленные на Мадейре, однако им пришлось остаться, поскольку Агнет подхватила сильную лихорадку. С каждым днем, который она проводила в жару и глубоком сне красота ее сходила с лица, живость улыбки исчезла, а вокруг глаз залегли синяки. Волосы будто бы поблекли. Она не добирала витаминов, не могла почти говорить и по ночам она несла бред. И по истечении недели к ним, на Мадейру, рвалась Марьяна, но Эдвард осадил ее намерение, а Августа он держал в неведении. По письмам его друга он знал, что юноша и сам переживает не лучшие дни своей жизни. Эдвард читал книгу, отложив пришедшие днем ранее новые документы и письма друзей, родни из Англии. Он устал всем писать, устал бояться за будущее. Сам он тоже осунулся, между бровями пролегла морщинка. Мать как-то сказала ему, когда еще находилась в опасном положении, что он должен готовиться стать главой семьи и преувеличить их семейный доход. Также она составила ему список девиц знатных Домов, с кем, породнившись, он бы возвысил фамилию Хильдегардис. Он уже не чувствовал себя юнцом, который проводил дни в празднествах в Риме. Здесь, на острове откуда отец отбыл с тифозной горячкой, он рисковал потерять и мать. Он ненавидел собственную беспомощность и невзлюбил людей на острове, что так легко расставались с близкими, находящимися при смерти. Мужчина развернул газету недельной давности, присланной из Англии, ленивым взглядом прошелся по новостям, а затем, свернув ее, закурил трубку табака. Он сидел на веранде их небольшого поместья здесь, оставшегося после отца. Голова его была пуста от мыслей, он чувствовал себя абсолютно беспомощным и позволил себе отвлечься от всего окружающего, чтобы пронаблюдать за поднявшейся в воздух стаи чаек, проводить взглядом покачивающиеся глиняные сосуды на головах невидимых за забором девушек и послушать их лепет на незнакомом языке и порой шуршащий смех. Мистер Хильдегардис задрал ноги на соседний стул, позвонил в колокольчик и потребовал принести ему ром. Багровый закат окрасил небо в пурпур, а затем посинел, баклажановые облака пронеслись по небу, на востоке появилась круглолицая луна. Крики чаек сменили незримые странные создания, шорохи являлись отовсюду. Ром уже давно ударил ему в голову, а он все требовал его. Неизвестные звуки превращались в симфонию островитянского оркестра, в котором невидимые существа из потустороннего мира твердили Эдварду о том, что он сходит с ума. Ну что за чушь! Послушать их, нерадивых фей Мадейры, так у него не все дома. Мужчина поднялся, затопал ногами, чтобы согнать с них оцепенение. На этот шум прибежала служанка и зажгла канделябры и люстру, молча подала своему господину стакан воды. Эдвард поднялся и не сделал шага, как ему пришлось в экстренном порядке ухватиться за косяк арки, чтобы остаться на своих двоих. — О Господи! Во что ты себя превратил, мой друг? — голос этот сопроводился прикосновением прохладных рук к Эдварду. — Пристрастился к местному алкоголю и затягиваешься трубкой? Раньше подобного я за тобой не наблюдал. Надо сказать, выглядишь ты просто отвратительно! Эдвард рассмеялся: — Да уж, мне абсолютно точно стоит прекращать пить, ик, чтобы мне не мерещились люди, которым здесь не место. Или, ик… это злобная мадейровская фея решила подшутить надо мной! — И когда ты только успел вовлечься во все эти сказки? Наивные жители острова, должно быть, направили тебя по этому пути? — А ты правда, настоящий? — Эдвард вдруг протянул к пришедшему руки и начал ощупывать его лицо. — Что ж, температура твоя достойна человека… Теперь настала очередь зайтись заливистым смехом другого. Мистер Хильдегардис улыбнулся и завалился на рядом стоящий диван, чтобы провалиться в глубокий сон.