Жажда

шок.

      Гермиона сдвинула брови на переносице, сосредоточенная на рисовании жёлтого круга. Вокруг неё лежала разноцветная палитра фломастеров, половина из которых оказались засохшими, что очень сильно её огорчило.       Потерев мокрые от недавно пролитых слёз щёки, она сердито уставилась на солнце. Оно такое уродливое. Кто придумал, что солнце — круглое? Наверное, какой-нибудь дурак, потому что оно, как будто бы специально, никогда не получалось только у неё. Мама рисовала красиво, но делала это редко и быстро. Гермиона никогда за ней не успевала.       Пронзительный скулёж снизу вырвал Гермиону из мыслей. Она почувствовала, как её мышцы застыли, когда страх разлился по ней. В страшных фильмах, которые ей запрещал смотреть папа, это считалось предвестником чего-то плохого.       Фломастер выпал из её пальцев.       — Папа? — взволнованно спросила Гермиона.       Она посмотрела на его высокую фигуру, стоящую спиной к ней. Папа принёс её с собой на кухню, потому что ей было страшно засыпать одной в своей комнате. Он сказал, что мама заболела, поэтому провёл с ней практически весь день в подвале, и Гермиона скучала по нему.       Том промолчал, не считая нужным отвечать ей.       — Маме плохо? — её голос дрогнул, когда настойчивые поскуливания перешли в рыдания.       Папа ополоснул тарелку и оставил её в посудомойке с остальной посудой. Он повернулся к Гермионе с пустым выражением лица, словно его не волновало состояние мамы.       — Что я тебе сказал, Гермиона?       Его голос звучал ледяным, отпугивающим, и её глаза наполнились новыми слезами. Почему папа так себя вёл?       — Чтобы я молчала, — Гермиона опустила глаза, смотря на своё некрасивое солнце. Она ненавидит рисовать.       — Тогда почему я слышу обратное?       Слова отца ранили её. Теперь он злился на неё из-за того, что она не послушалась его. Она такая глупая. Гермиона всхлипнула, когда почувствовала тепло на коже, и несколько капель упали на рисунок.       — Мне страшно, папочка, — проблеяла она, сжавшись на слишком высоком стуле для неё. — Почему мама плачет? Ей больно?       На последнем слове Гермиона разрыдалась, что заглушило хриплый голос мамы снизу. Она услышала, как отец вздохнул, что-то бормоча себе под нос, и в следующее мгновение оказалась прижата к его широкой груди.       Вот оно — тепло. Её страхи, как всегда, были забыты.       Гермиона икнула и обхватила маленькими руками широкие плечи, скрещивая ноги в лодыжках у него за спиной. Она слушала, как сердце папы беспорядочно бьётся в груди, и почти задрожала от удовольствия, когда почувствовала, как его всё ещё мокрые пальцы неуверенно заскользили по её растрёпанным локонам.       Приятно.       — Я же сказал, — пробормотал он ей в макушку, — что мама заболела, детка. Ей... сейчас очень тяжело, поэтому мне придётся оставить тебя одну в спальне. Сделаешь это ради меня?       Гермиона кивнула, зажмуривая глаза, из которых до сих пор текли остатки слёз. Она не хотела, чтобы он уходил к маме, поэтому крепче прижалась к его твёрдому телу.       — Хорошо.       Он немного помолчал, расчёсывая её волосы.       — Кто..?       Гермиона фыркнула, больше не обращая внимания на подвал.       — Папа.       — Да, малыш, — папа кивнул и быстро, как будто бы боясь передумать, прижался носом к её шее, отпуская. Она хихикнула, когда почувствовала лёгкую щекотку от его горячего дыхания.       Гермиона забрала свой рисунок, на котором были она с Томом и рыжим котом, и послушно пошла в свою комнату, стараясь поскорее заснуть, чтобы не слышать рыдания, перерастающие в стоны.

෴✰෴

      Она вся намокла.       Гермиона вошла в дом, раздражённо выругавшись, когда дверь с оглушительным щелчком захлопнулась за ней. Совсем недавно, буквально десять или около того минут назад, поднялся сильный ветер, а захлеставший дождь завершил их с Гарри небольшую прогулку. Впрочем, их беседа всё равно была до чёртиков странной и пугающей.       Гермиону передёрнуло, не то от холода, пожирающего её кости, не то от отвращения к ситуации.       Безусловно, ей было жаль Гарри, который неожиданно обнаружил, что, чёрт побери всех полулюдей, Альфа. Она сделала типичное предположение, что у его отца были пассивные Альфа-хромосомы, которые по генетической цепи стали активными именно у её друга, но не решилась поделиться с ним. Однако если Гермиона права, в чём она практически не сомневается, то это было, право слово, отстойным, как он и сказал. Всё верно.       Хуже было то, что он временно... «запал» на свою маму — Гермиона поморщилась, развязывая промокшие шнурки — и всё из-за каких-то феромонов, что выделяла миссис Поттер. И Альфа-гормонов Гарри, конечно же. По его словам, он был недалёк от колеи, что было чертовски неудобным.       После их разговора у озера, по пути домой, Гарри ещё раз расплакался, не зная, как рассказать отцу. Мистер Поттер был хорошим родителем, в отличие от Тома, и Гермиона была уверена, что он поймёт сложившуюся ситуацию и предпримет необходимые действия.       Однако, по всей видимости, из-за страха быть непринятым и отвергнутым в такой ранимый для него момент он решил переночевать у Рональда Уизли, его лучшего друга, с которым она не особо знакома. Гермиона скептически отреагировала на это, недовольная тем, что он избегает проблему. Первым её порывом было навестить его семью, однако позже эта мысль показалась настолько глупой, что ей стало стыдно за свою дотошность.       Не стоит принимать решения за него.       Она также, на всякий случай, предложила ему купить в аптеке подавляющие средства, но не зря несколько десятилетий назад полулюдям едва ли не законом было запрещено принимать таблетки в первую колею. Даже Омегам.       По словам из учебников по физиологии — в школах такого не рассказывают, чтобы не вызвать панику у подростков — и архивов, это могло навредить первоначальным инстинктам Альф — добыче еды — и Омег — гнездованию. Всё это было важной и неотъемлемой частью их жизни, так что теперь, когда наблюдение за ними на долю ослабло, каждый получеловек был волен сделать выбор либо в пользу своей природы, либо подавляющих средств.       Втайне Гермиона надеялась, что Гарри примет верное решение, беспокоясь за него.       За своими мыслями она забыла о присутствии в доме отца. Надеясь, что не разбудила его или что-то в этом роде, она аккуратно, стараясь не шуметь, сняла мокрую обувь и потянулась за тем, чтобы снять кофту. Между её бедрами было мокро, а в носках хлюпало, когда Гермиона, морщась, пошла по тёмному коридору.       — Ты рано.       Ой.       Разочарованно стиснув зубы, она закончила расстёгивать молнию и вышла в огромное пространство, замечая, что слева от неё горит тусклый свет. Звука нет. Папа смотрел телевизор — Друзей — и потягивал из длинной кружки чёрный кофе, как она поняла по запаху. Кофе после скотча? Недурно.       Она убрала руки за спину, оставив тщетные попытки снять мокрую кофту со своего тела, и теперь мялась с ноги на ногу от холода и волнения. Она снимет её в спальне, потому что раздеваться при папе всегда считалось чем-то неправильным. Некрасивым.       — Там дождь.       Папа хмыкнул, не отводя взгляда от широкого экрана телевизора и положив руку на спинку дивана.       — Трудно было не заметить, — коротко ответил он, намекая на окна в пол напротив себя. — Когда ты была поменьше, — пауза, — примерно на девять лет, то я часто ловил тебя с сыном Поттера, бегающих по саду или лесу во время сильного дождя.       Гермиона невольно кивнула, больше самой себе. Она помнит.       В те почти единственные для неё весёлые дни он бессовестно отбирал у неё и без того мимолётное счастье, наказывая на несколько дней. После таких прогулок с Гарри она часто просыпалась с высокой температурой и больным горлом, и папе приходилось сидеть с ней целыми днями, ухаживая, на руках принося в туалет или ванную и читая сказки на ночь.       Хорошее было время и, что удивительно, казалось, тогда отец был намного мягче и нежнее с ней, чем сейчас. Она не может сказать это наверняка, потому что её детские воспоминания позже шести лет сильно размыты; причём так, что она может вспомнить лишь только пару моментов, один из которых связан с мамой.       В носу защипало, и она сжала челюсти. Хватит плакать. Нельзя. Просто воспринимай её смерть, как нечто.... прекрасное.       «Жуть», — Гермиона поёжилась, но так твердил священник. Она всегда смотрела на смерть, как на что-то естественное, то, что происходит со всеми живыми существами, не видя в этом ничего заведомо красивого, поэтому не воспринимала его слова всерьёз. Больной фанатик.       Тишина затянулась. Она давила на нервы Гермионы, превращая волнение в неизбежный страх. Накажет ли он её, как это было в детстве?       «Ну-у... это было бы странно, потому что мне уже далеко не шесть лет», — мысленно согласилась Гермиона с тем, что мысль наказания звучала сама по себе абсурдно, но... её отец был странным, поэтому от него можно было ожидать всего и одновременно ничего.       Том как ваза — никогда не узнаешь, что она заполнена водой, пока не заглянёшь внутрь, только в его случае это было ожидание. Именно оно.       — Да... — она замялась, переведя глаза на деревянный пол под своими ногами, и сделала намекающий жест на лестницу. — Я... я, наверное, пойду... умоюсь.       Да. Умоюсь.       «Боже, серьёзно? — заныла Гермиона. — Звучит так, будто я оправдываюсь — и получается это крайне плохо».       Может, так оно и есть. С папой она всегда вела и чувствовала себя дикаркой, не знающей простейших английских слов.       Том фыркнул, и Гермиона резко вскинула голову, невольно морщась, когда дискомфорт возрос по всему телу и в её душе. Что может быть хуже? Он взял пульт и выключил телевизор, сделав глоток кофе. Мрак повис над всем первым этажом подобно тяжёлому грозовому облаку, которые она видела сегодня днём, и Гермиона напряглась.       Молния, прорезавшая воздух, на мгновение осветила его лицо и губы, что скривились в отвращении.       — Не забудь помыться.

෴✰෴

      Гермиона зажмурила глаза, прижавшись лопатками к кафельной плитке на стене. Горячие слёзы, невзирая на это, продолжили стекать по её щекам и подбородку, но уже с удвоенной силой.       Почему папа снова вёл себя, как придурок? Что она, чёрт возьми, сделала не так, чтобы заслужить его неблагосклонность по отношению к ней на этот раз?       «Я его, блин, не понимаю!»       Ей было стыдно за то, что она плакала из-за него. За время её существования было пролито столько слёз, что уже не сосчитаешь количества дней, которые она провела, уткнувшись лицом в ладони.       Невольно Гермиона, находясь будто под гипнозом его слов, тёрла свою кожу всё сильнее и жёстче, вскоре заскулив от жгучей боли. Закусив нижнюю губу, она отвела руку с жёлтой мочалкой от своего бока, дрожащими кончиками пальцев касаясь натёртой докрасна кожи. Казалось, словно она вот-вот слезет под злостным натиском её рук и ткани.       Если она сотрёт её к чертям собачьим, то Том будет только счастлив. Ему, по-видимому, приносит какое-то садистское — или, ещё хуже, извращённое — удовольствие от созерцания её боли. Впитывает её в себя, как губка воду.       Поморщившись, она выпустила мочалку из пальцев, и та упала на дно душевой кабины. Гермиона ступила под прохладную воду, опустив голову. Лихорадочно бьющие струйки прошлись по коже будто бы лезвиями ножей, ловко царапая её. Больно. Она стиснула зубы и, не глядя, взяла шампунь с верхней полки, намыливая волосы.       Это мало-мальски успокаивало, так что она продолжила, но уже неспешными движениями, кончиками пальцев мягко скользя по коже головы.       Гермиона гнила в тупике, в который, казалось, вогнала себя собственноручно. Она запуталась в словах отца, не зная, где правда, а где — ложь. С какой целью он предлагал ей помощь этим днём, если через несколько часов бессовестно оскорбил, смея смотреть на неё с отвращением, словно бы она была не его дочерью, а бродягой?       Иногда ей казалось, что у неё два отца, у каждого из которых существует какая-либо роль, которую он должен безоговорочно играть, а позже вновь сменять её на прежнюю. И так день за днём, год за долгим годом, вызывая в ней смешанные эмоции и чувства.       Гермиона не понимала, как должна его воспринимать. Если днём её согревала мысль о том, что он сам захотел привести в порядок их взаимоотношения, согреть оба сердца в нелёгкую для них ситуацию, то сейчас её тошнило.       Она слишком наивна, и это было горькой правдой, которую никогда бы не хотелось признать, особенно самой себе.       Гермиона закончила и вышла из душа, аккуратно вытирая тело полотенцем и обматывая им волосы. Её злоба и печаль немного поутихли, что развеяло красную дымку, затуманивающую разум, и одарило возможностью размышлять более хладнокровно, без прежней смеси скопившихся в ней негативных эмоций.       Развесив одежду на металлической сушилке, она переоделась в заранее подготовленную пижаму и зашла в комнату. В ней стоял неприятный мрак, который вызывал во всём её теле странное отторжение, когда как в груди стояла неугасающая тревога. Она чего-то ожидала, даже если ещё не знала чего.       Было около пяти часов, поэтому, чтобы отвлечься от надоедливых мыслей о папе, Гермиона легла в кровать, едва не споткнувшись об игру, и решила написать Гарри. Она волновалась о нём и, хотя он сказал, что пойдёт после их разговора прямиком к Рональду, не могла избавиться от этого сводящего с ума чувства.       Гарри был в таком ужасном состоянии, когда они расстались.       Поникшая, Гермиона спросила, как он себя чувствует, и ответ пришёл, на радость, сразу же.       Вы: Эй, ты как??       прочитано 4:37 PM       Гарри: если честно, просто ужасно       Её сердце сжалось в груди, и она перечитала его ответ ещё несколько раз, обдумывая, что ответить, однако в голову ничего не приходило. Все её идеи были до тошноты банальны и от этого становилось только хуже, однако Гарри, похоже, решил избавить её от этой участи, отправив следующее сообщение.       Гарри: мои симптомы обострились, что чертовски не круто. представляешь, я на какое-то время даже подумал, что всё прошло, но когда подошёл к дому Рона, то стало только хуже       Гарри: хотя нет, Герм, это ещё не самое худшее. я вспомнил, что миссис Уизли тоже омега, чёрт возьми, поэтому теперь я сижу на автобусной остановке и чешусь, словно вшивая псина       Гермиона вскочила в кровати, в шоке раскрыв глаза.       Вы: О Боже, Гарри, ты серьёзно?!       прочитано 4:40 PM       Гарри: к сожалению       Вы: И... что ты теперь будешь делать? Может, мне забрать тебя на ночь?       Сама мысль об этом казалась абсурдной и неадекватной, но первое побуждение Гермионы было именно таковым. Она не могла бросить своего лучшего и единственного друга в беде, особенно во время, близившееся, чёрт возьми, к его первой колее. Остаться на улице в такой период — всё равно что собственноручно выписать себе билет в тюрьму.       Когда она была помладше, то из любопытства изучала полулюдей. Стало не до шуток, когда обнаружилось, что Альфы во время колеи — или, по-другому, жары — теряли связь со своей человеческой природой, охваченные животными инстинктами и подобающими им желаниями. Случаи изнасилования невинных Омег, даже если те не находились в течке, были пугающе распространёнными в основном из-за бродяг или мужчин, ведущих беспорядочную половую жизнь.       Она не хотела, чтобы Гарри попал в тюрьму, находясь под властью гормонов.       Гарри: с ума сошла? хочешь, чтобы Риддл прибил тебя? нет уж, спасибо       Вы: Я не хочу оставлять тебя одного. Знаешь, как это опасно? Я беспокоюсь за тебя, Гарри.       Медленно, она начала опускаться на подушку, не сводя пристального взгляда с экрана телефона. Что он выкинет на этот раз? Было чертовски понятно, что Гарри всё меньше себя контролировал.       «Бедняга».       Гарри: не беспокойся       Вы: Не могу, ты знаешь это. Тошнит от одной лишь мысли, что ты там... совсем один и без крыши над головой.       доставлено 4:43 PM       Гарри: кстати, об этом... я только что звонил отцу       Вы: Да?? И что он сказал?       Ей буквально померещилось, что он почесал затылок, как делал в моменты сильной неуверенности в своих словах и растерянности.       Гарри: он поговорил с мамой, она уедет на несколько дней к подруге, так что я спасён       Вы: Правда? Господи, я так рада за тебя!       прочитано 4:47 PM       Гарри: сам в шоке... господи, поверить не могу, что из-за меня приходится на время выселять маму       Вы: Понимаю, Гарри, но так будет лучше.       Гарри: знаю. папа едет за мной, но впереди всё равно осталось самое страшное — колея. в дрожь берёт от этого слова       Вы: Может, тебе стоит поговорить с мистером Поттером о подавляющих средствах? Конечно, Гарри, это полностью твоё дело, но я беспокоюсь. С ними тебе будет легче и всё закончится быстрее.       Гарри: да, я знаю... пока я шёл до Рона, я прочитал о них в Интернете. если честно, я не особо беспокоюсь о побочных действиях, но не знаю, разрешит ли папа       Вы: Я думаю, он не сторонник этого дерьма с Альфами и их «животной жизни».       Гарри: да       Они переписывались ещё некоторое время, в основном по поводу учёбы и выпускного класса. Гермиона была не против перевести тему, которая морально не давила на неё, вызывая чёртовы позывы в горле.       Около десяти минут шестого Гарри попрощался с ней, когда мистер Поттер приехал за ним, и пообещал написать утром о своём самочувствии. Гермиона с лёгкой улыбкой, наполненной облегчением, залезла под одеяло и закрыла глаза в попытках уснуть и позабыть этот день, чувствуя, как её глаза горят от недавно пролитых слёз.

෴✰෴

      Гермиона проснулась от ритмичных влажных звуков. Она поморщилась, всё ещё не отойдя от дымки сна, но горячее и шумное дыхание на щеке вынудило её замереть.       Что за чертовщина?       Будто бы подражая ей, звуки прекратились на одну секунду, прежде чем возобновились. Окончательно проснувшись, глаза Гермионы широко раскрылись от немого шока, который заключил её в свои объятия. Её тело онемело от страха.       — Да... Боже, детка... — папа пыхтел ей на ухо, задевая кончиком носа её скулу. — Ещё немного...       Он... Он мастурбировал в её постели.       Гермиона не шевелилась, диким взглядом вцепившись в прозрачную шторку, что выглядывала поверх атласной ткани тёмного цвета. В комнате, помимо щёлкающих влажных звуков от стимуляции, не было ни шороха. Дождь закончился.       Позже Гермиона будет вспоминать это с истерическим смехом, но сейчас ей показалось, что весь её мир перевернулся. Она буквально чувствовала, как ужас разливается, подобно свинцу, по её мышцам, обрамляет кости, утяжеляя её конечности.       Она задыхалась, и страх перерос в ужас. Животный ужас, которого она не ощущала прежде никогда в своей жизни.       Её кожа покрылась липким потом, когда она услышала, как он заскулил, увеличивая частоту своих движений. Его тело, лежащее позади неё, горело от жара и содрогалось мелкой дрожью, будто бы ему было холодно. Ей было холодно.       — Бля-ять, Джин... А-ах... Ты была такой плохой Омегой сегодня. Снова принесла в дом запах Поттера.       Том прерывисто вздохнул, когда его губы заскользили по сонной артерии Гермионы. Влажный кончик его члена, будто бы специально, коснулся её ягодиц, создавая дополнительное трение о грубую ткань. Она боялась сглотнуть, содрогаясь от мысли, что он её тронет. Он не мог. Боже... Господи, нет, отойди, ОТОЙ...       — Я его всей душой ненавижу, Омега, — стоны папы превратились в опасный, предупреждающий рык, и он прижался к ней сильнее. — Ты... ты знаешь это... чёртова шлюха, Джин, и когда-нибудь поплатишься за своё распутство.       Его затрясло, как в лихорадке. Он тихонько застонал, и Гермиона почувствовала, как липкая жидкость, будто бы в замедленном действии, покрывает её зад и бёдра, пачкая клетчатые штаны. Сердце пропустило один удар, в ушах зашумело.       Папа не был долог. Он на секунду замер, но, будто бы напоследок, прижался в сухом поцелуе к лихорадочно бьющейся вене и медленно, почти неслышно, встал с кровати, шурша штанами.       — Спи, Гермиона, — прошептал Том, прежде чем дверь за ним со скрипом закрылась.       Она отказывалась сдвинуться с места, даже если ей покоя не давало ощущение спермы на заднице. Мята и что-то сладкое, едва уловимое — его настоящий запах, — едким облаком застыли в её комнате, вызывая тошноту и покалывание в носу.       Спи, Гермиона.