Жажда

страх.

      Июль. Тяжёлый раскат грома. Невыносимая духота и отсутствие ветра.       Гермиона вобрала ртом воздух, когда грудная клетка заболела под давлением жары. Её мучала жажда, и голова шла кругом, но она не отводила растерянного взгляда от отца. Обнажённый по пояс, он копал яму возле места, где скоро должен появиться бассейн. Его кожа блестела от пота, а костяшки побелели от силы, с которой он сжимал деревянную рукоять лопаты, вонзая металлическое полотно глубже в землю. Без перчаток.       — Ма-ам?       С усилием оторвав взгляд от спины папы, она посмотрела на маму, что сидела в плетённом кресле рядом с ней, время от времени покачиваясь взад и вперёд. Они расположились на крыльце некоторое время назад. Гермиона была рада за всю прошедшую неделю выйти на улицу, невзирая на погоду.       Джин подняла глаза, будто бы только что опомнившись, и её потрескавшиеся губы растянулись в болезненной улыбке. Она подняла худую руку и поманила к себе Гермиону.       — Что, дорогая? — спросила мама, поглаживая её по зачёсанным назад волосам.       Гермиона не сдержала ответной улыбки, уже более широкой, и с рвением кошки прижалась к мягкой ладони матери, тая под её касаниями. Так приятно. Она почти заурчала, как её любимое животное, но мама повторила свой вопрос, вынуждая её продолжить.       — А что делает папа?       Рука Джин замерла.       — Папа... — её решимость будто пропала; блеск в глазах поутих, а уголки губ медленно опустились, — он...       С ноющим чувством в груди Гермиона наблюдала за тем, как мама дёрнулась в кресле-качалке и опустила глаза, как прежде, на половые доски, избегая взглядом папу. «Что-то произошло? Они с папой поругались?» — вопросы один за другим крутились в её голове, смешиваясь в неприятную, болезненную кашу. Гермиона привыкла к странному поведению своей матери, но ей впервые показалось, что она выглядит по-настоящему несчастной.       Ей стало её жаль. Что такого могло случиться?       Жуткий мрак постепенно начал опускаться на них, и вскоре она ощутила его тяжесть и напряжение на своей коже. Воздух стал будто бы наэлектризованным, предвещая сильную грозу, о которой утром по радио вещал синоптик. Для местности, где они проживали, подобная погода была очень частой, особенно в летнее время года, но к началу августа частота дождей и гроз усиливалась почти в полтора раза, что сильно превышало норму.       Папа продолжал копать, не обращая внимания на ухудшающуюся погоду. Гермионе хотелось подбежать к нему и предупредить о скором дождике, однако он строго-настрого наказал ей оставаться на крыльце дома вместе с матерью. Она помнит об этом и не нарушит своё обещание, даже если коленки подгибались от желания бежать.       Крепче ухватившись одной рукой за балку, не боясь подцепить занозу, Гермиона другой отмахнулась от назойливых москитов, наличие которых становилось проблемой в такое время года.       — Пошли в дом, скоро будет дождь.       Сиплый голос мамы испугал её, но она не смела перечить ничьим указам.

෴✰෴

      Вороны — плохое предзнаменование.       Согласно некоторым научным исследованиям и наблюдениям людей, их поведение резко менялось в негативную сторону, когда они чувствовали или видели смерть.       Утро выдалось холодным и безжизненным. Сизый туман низко висел над городом, окутывая собой Запретный лес, виднеющийся в нескольких милях от дома, а дождь редкими каплями касался тонкой поверхности окон. Солнце не могло пробиться чрез злостную пелену, погрузившую природу в унылое состояние, оставаясь высоко в небе, скрытым за плоскими облаками.       Гермиона, не сводя взгляда с чёрного блестящего ворона, растерянно озирающегося на извилистые ветви древнего дерева, мёртвым грузом сидела на стуле. Она проснулась некоторое время назад, слепо предполагая, что было около семи утра, когда её позвал отец.       На ней были чёрного цвета вещи, что отражали её безрадостное настроение, но это, похоже, было безразлично ему. Гермиона тщательно постаралась с тем, чтобы ни один участок кожи не оставался нагим, кроме кистей и лица. В ней билось желание скрыть и их тоже, но это было априори невозможно сделать и уже не без ведома отца.       — Как твоё самочувствие? — в его певчем голосе были слышны нотки весёлости, но ни в коем случае не обеспокоенности. — На тебе лица не было с тех пор, как ты спустилась ко мне, дорогая.       Дорогая.       Как же это, чёрт возьми, мерзко.       Гермионе хотелось развернуться и плюнуть ему в лицо, наблюдая, как его самодовольное выражение, с которым он встретил её десять минут назад, искажается в гримасе неожиданности и омерзения. О, да, она уверена, что ликовала бы.       Однако был страх.       Страх, животный страх, который мешал ей это сделать.       Она хотела бы взять себя в руки и с высоко поднятой головой потребовать объяснений его действиям, но единственное, о чём она сейчас думала — как бы поскорее сбежать из дома. Первым её порывом, когда она проснулась и услышала его голос, было выпрыгнуть на улицу через окно, но это никогда не останется незамеченным Томом. Либо он её вернёт обратно, если Гермиона побежит вдоль шоссе, ведущего в город, либо она заблудится в лесу и станет пищей для местных хищников.       Смотреть в окно и видеть птицу за его пределами было одновременно и отдушиной, и горькой ненавистью, но Гермиона не отводила от неё уставших, покрасневших глаз, пока та не взлетела ввысь, в небо.       Почему птица свободна, а она — нет?       Казалось, будто бы она играет с ней, закованной в клетку, дразнит тем, что имеет, как золотом перед лицом неимущего. Несправедливо.       Гермиона, всё ещё смотря в окно, периферическим зрением обратила внимание на его высокую фигуру позади себя. Их окружали звон кастрюль, сковородок и ложек, что звякали о нержавеющую сталь. Отец занимался этим только перед колеёй, готовясь к инстинкту прокормить свою подругу.       Она покрылась холодным потом.       Спустившись на кухню, она не могла не заметить множество использованной грязной посуды, что лежала в раковине. Нетрудно было догадаться о причине его резкой смены настроения в пользу кулинарии и тому, почему он позвал её. Ночью это стало очевидно.       — Решила поиграть в молчанку, дорогая?       Чёрт... чёрт возьми...       Нижняя губа Гермионы задрожала, когда она, сдерживая рвущиеся наружу слёзы, медленно покачала головой. Он должен заметить, он должен заметить...       — Ну, Гермиона, — промурлыкал он, вызвав лихорадочную дрожь по её спине, — не расстраивай своего любимого папочку. Так же ты меня звала в детстве?       Ей хотелось расплакаться.       — Н... нет.       Том фыркнул, и она услышала безошибочный скрип открывающегося шкафа с посудой.       — Подробнее, Гермиона.       Он издевался над ней, зная, как тяжело ей это приходится выносить. Гермиона, будто бы огласив свою усталость скрывать от отца истинные эмоции, невольно всхлипнула. Её пальцы крепче сжали край кофты, комкая ткань от хлипких нервов, а голос сорвался до тихого хрипа.       — Я... я не играю... — она сглотнула, опустив голову; какофония звуков позади раздражала её слух и мешала сосредоточиться, — и в порядке.       — Ты? — папа хмыкнул, загружая посудомоечную машину.       Она поспешно закивала, царапая ногтями внутреннюю сторону ладоней.       — Да! да...       Нет. Она не была в грёбаном «порядке». Помимо того, что её трясло от страха его дальнейших действий и нескончаемого волнения, у неё разболелась голова и теперь покалывало в носу.       «Этого ещё не хватало, — Гермиона сжала губы, сузив опухшие от слёз глаза. — Хотела бы я сейчас оказаться на месте мамы. Наверняка ей хорошо там, в раю, или где бы она там ни была, а я страдаю от рук того, кто звал себя её «мужем» и моим «отцом».       Гермионе казалось, что она может с лёгкостью провалиться сквозь землю, когда не обнаружила сотового в своей комнате. Ей хотелось бы и сейчас утешать себя мыслью, что он просто закатился под матрас — бред, он всю ночь пролежал на тумбочке, — но, к сожалению, отрицать очевидное было бесполезно.       Папа забрал у неё мобильный телефон, чтобы она не позвонила копам. Он оказался прав, потому что она действительно этого хотела.       Сидя за пустым столом, Гермионе оставалось только проклинать безлюдное место, где они жили, и отсутствие способности к быстрому бегу от разъярённого Альфы, полного гормонов.       Она невольно дёрнулась, когда перед ней появилась глубокая тарелка с супом с мидиями. Том заботливо положил рядом ложку и провёл рукой по лбу, наклонившись ближе. Гермиона застыла, чувствуя жар, исходящий от его тела.       Блять.       — Спасибо... — голос дрогнул, когда Том задержался кончиками пальцев на её коже. — Спасибо.       Отец цокнул, но остался стоять позади неё. Гермиона сглотнула.       — Ешь. Морить тебя голодом оказалось бы огромным расточительством.       Он поправил её чёлку. Горячие пальцы прошлись вверх по черепу, спускаясь к локонам, спутанным после вечернего душа и сна и наспех собранным в хвост.       — Врать своему папе нехорошо, малыш. Ты горячая и поэтому вспотела. Я думаю, тебе стоит переодеться, когда поешь, и измерить свою температуру.       Он взял ложку и поднёс к её руке, подталкивая к тому, чтобы она взяла прибор. Ослабевшими пальцами Гермиона потянулась к ней, и папа осторожно вложил холодный металл в ладонь, обжигая её кожу.       — Я... — она запнулась и крепче сжала ложку дрожащими пальцами, не решаясь зачерпнуть немного супа. Она не могла это есть. Не тогда, когда он, очевидно, сходил с ума от гормонов и мог сделать с ней всё что угодно. — В доме... здесь п-просто жарко...       — Глупости, — он фыркнул и начал перебирать её волосы, приподнимая и распутывая пряди. — Твоя мама часто болела из-за своей безалаберности до тех пор, пока мы не поженились. Я хорошо позабочусь о тебе, Гермиона, как и когда-то о ней.       Мутноватая жидкость с моллюском выплеснулась обратно в тарелку, когда Гермиона сильно вздрогнула от его слов; несколько капель попали на деревянный стол от столкновения твёрдой пищи с жидкой.       — Ешь, Гермиона.       Сердце в её груди отчаянно сжалось от его приказа. Это он — голос Альфы.       Раньше ей нечасто приходилось слышать, как он использовал его, обращаясь к маме, потому что большую часть времени она вела себя послушно. В её понимании. Однако, несмотря на это, отец никогда прежде не разговаривал с ней таким тоном, предпочитая словам взгляды, полные льда, или презрительные усмешки.       Прерывисто вздохнув, Гермиона вновь зачерпнула немного супа, смотря, как он колышется в ложке. Дрожь в её руках усиливалась с каждым движением отца.       Она замерла с приподнятым прибором, когда его пальцы остановились, кончиками очерчивая ткань резинки.       — Я сниму?       С его уст слетели слова, которые звучали как вопрос, однако в следующую секунду Том потянул её вниз, распуская волосы Гермионы и не дожидаясь её разрешения. Она чуть поморщилась, когда за неё зацепились несколько волосков, и крепче сжала ложку.       «Что он, чёрт возьми, делает?!»       Её кожа покрылась липким потом, когда она почувствовала его горячее дыхание на своём затылке, понимая, что он склонился над ней. И если раньше его рост и комплекция приводили её в замешательство, то теперь оно сменилось на страх.       Несколько лет назад, по ночам, она боялась, что однажды он проберётся в комнату и задушит её голыми руками, в её собственной постели, под тёплым одеялом, выбранным мамой в одном из огромных магазинов, в который они ездили с папой на выходных.       Он мог убить её прямо сейчас; его пальцы находились в опасной близости от её шеи, когда стали неторопливыми и почти ласкающими движениями проводить по распустившимся локонам.       — Попробуй суп, дорогая, — голос Тома неожиданно понизился на октаву, приводя её в панику. — Я приготовил его специально для тебя. Знаю, как сильно ты любишь морепродукты.       Ей хотелось огрызнуться на него, сказать, что он ни черта о ней не знает, но не стала.       Он всё ещё нагло использовал своё преимущество над ней.       Проклиная свои инстинкты, гласящие о безоговорочном повиновении, она опустила ложку с супом на язык. Мясо мгновенно начало таять, выдавая приятную рецепторам нежность и сладость, но застряло в горле, когда она обнаружила, что не в силах проглотить.       Он всегда был её любимым блюдом.       Запах отца застыл в воздухе и кружил вокруг них, вызывая тошноту у Гермионы. Для неё он был слишком резким и неправильным, и она захныкала, чувствуя, как слёзы тихо стекают по коже, когда он внезапно усилился. Она чувствовала себя так, будто бы была пьяна. Плохо. Она не должна себя так странно чувствовать после ложки супа.       — Как жаль, что волосы твоей матери были слишком коротки, — кончик носа Тома коснулся её затылка, и она почувствовала его жар на своей коже. — Однако их запах и текстура... так схожи.       Сердце Гермионы замерло в груди, когда она услышала его слова и мурчание, что окатили её подобно ледяной воде. Не обращая внимания на его тошнотворный запах, который с каждой секундой становился всё сильнее, и болезненный голос, она резко вскочила из-за стола и отшатнулась от отца, подбираясь ближе к лестнице. Тарелка с супом перевернулась, расплескав его по столу, но ей было безразлично на это.       — Ну-у, Гермиона, — он выпрямился и повернулся к ней всем телом, надув нижнюю губу, — ты же почти ничего не съела. Хватит капризничать, ребёнок, и садись за ст...       — Я не ребёнок! — выкрикнула Гермиона, сжав кулаки.       Беспечность моментально слетела с лица Тома. Оно опустело, напугав Гермиону. У неё кружилась голова, а зрение, казалось, резко помутнело.       «Он что-то подсыпал в суп... Он... чёрт, чёрт, я так и думала...»       — Я... — её голос исказился; она всхлипнула, сделав шаг назад, и покачала головой, — я знаю, что тебе нужно... папа, но я... но я не могу дать этого.       Она торопливо думала, как выбраться из дома, чувствуя, что её начинает трясти, как в лихорадке.       — Может... может, тебе стоит, — ещё один слабый шаг, — найти подходящую Омегу, — Гермиона заледенела, когда он медленно двинулся к ней, слишком близко подпустив захлестнувшую панику к сердцу; говорить становилось труднее. — Или... э-э... начать принимать супрессивные препараты... не знаю...       Она замолкла.       Её сердце лихорадочно забилось о грудную клетку, когда стопа коснулась деревянного плинтуса. Нет. Нет. Глаза Гермионы широко раскрылись, и она невольно замерла, балансируя на краю. Подвал... подвал открыт.       Слишком резко вскинув голову, она, как погибающая лань, наблюдала за отцом, что с пустым выражением лица остановился напротив неё. Он не отводил от неё своих тёмных глаз, когда его руки медленно потянулись к её лицу.       Гермиона не двигалась. Она дрожала.       Том нежно коснулся её щек ладонями, большими пальцами кружа по скулам. Глаза в глаза, которые ей хотелось сомкнуть. Его губы коснулись уголка её губ, прежде чем он отстранился, чтобы резким толчком в грудь столкнуть Гермиону с лестницы.