Жажда

боль.

      Ей казалось, что она кружит на краю периферии сознания.       До Гермионы смутно доносились какие-то шорохи, что медленно проплывали вокруг неё. Она едва понимала, что происходит. Хриплые стоны вырвались через пересохшие губы, когда её голова невольно дёрнулась, и затылок обожгла тупая боль.       — М-м-х, — она сморщилась, чувствуя слабое назревание паники глубоко внутри.       Гермиона пыталась подняться — где она? — но болевые ощущения усиливались с каждой секундой, оставляя её всё дольше в лежачем положении без права на лишнее движение.       «Где... где я? Не чувствую... не вижу... Темно... почему... почему так... темно...»       Казалось, что определённые участки тела разом охватил огонь, сжигающий кожу и соединительные ткани дотла. Она хотела плакать. Хныканья беспомощности и лихорадочной боли охватили пространство вокруг неё, оставаясь единственными источниками звука в помещении.       По полости горла Гермионы скребли ножами, и все мысли спутались в клубок, но в панике она цеплялась за любую возможность.       — Помо... — хрип исказил голос Гермионы, безвольно лежащей на чём-то твёрдом; она едва была в сознании, балансируя на остром краю. — П... пом... гите... Пожа... лу.. та.. Помо...       Слова разрывались на слоги — она была истощена, будучи не в силах произнести их связно. Её разум плыл, но просьбы о помощи не переставали выползать из горла.

෴✰෴

      Гермионе исполнилось десять лет.       До этого года она не знала истинного значения дня рождения. Все её дни больше девяти лет сливались воедино, однако этот, она уверена, запомнит надолго.       Мама кружилась с Гермионой в танце, подпевая Нэту Коулу. Её лицо буквально светилось самыми яркими огнями, заражая Гермиону своим счастьем и весельем, и она клялась, что видела маму такой наполненной жизнью впервые.       — Тебе нравится песня, детка? — Джин заливисто засмеялась, когда Гермиона прокрутили её вокруг оси.       Её щёки болели, но улыбка невольно шире расползалась по лицу.       — Да! Да!       — Мне тоже, — голос мамы охрип от сигарет и громкого смеха; он был едва слышен, смешиваясь с «кричащим» джазом на всю кухню. — Знаешь, она была моей любимой в подростковые годы. Я заслушала тогда кассету с этой песней до дыр — мне её не хватало, я чувствовала нужду. Чудесная песня про чудесную любовь, казалось тогда мне...       По мере своих слов она становилась всё более тихой, и вскоре, закончив говорить, остановилась. Гермиона нахмурилась.       — Мам?       Она, казалось, находилась где-то за пределами их комнаты.       Коул заканчивал петь, когда мама обошла Гермиону и медленными шагами направилась в гостиную. Она взяла с кофейного столика почти пустую пачку сигарет — Гермиона проверяла — и закурила. Её отсутствующий взгляд был направлен в окно напротив.       Растерянно посмотрев на бассейн, от которого не отрывалась мама, Гермиона переступила с ноги на ногу. Влажные от пота пальцы коснулись ткани розового платья в нервном жесте.       Они увидели его несколько месяцев назад в магазине, и Гермиона рада была увидеть платье, открыв праздничный пакет. Это был единственный подарок, который она получила сегодня, так что можно считать, что он от двух её родителей.       Наверное.       По крайне мере, Гермиона надеялась на это.       Папа уехал в командировку пару дней назад, и она не получила за это время от него ни одной весточки. Ну, не считая сухого «С днём рождения», отправленного на мамин телефон. Насколько помнит Гермиона, он никогда не уезжал из дома — не считая работы, — но это было приятным удивлением.       За этот год она устала от него. Том ведёт себя странно.       Была суббота, поэтому ей не надо было идти на учёбу. С самого утра, как она проснулась, они с мамой веселились: приготовили шоколадный торт под мультики на Disney, надули воздушные шары, сыграли в прятки в саду и многое другое, что не позволял делать отец.       Гермионе нравился этот день. Было классно провести его только наедине с мамой. Ей кажется, что она впервые увидела Джин настоящей.       — Пора спать, детка.       Несмотря на это, Гермиона не сошла со своего места, продолжая смотреть на измождённую фигуру мамы.

෴✰෴

      Она вновь проснулась.       Единственное, на что хватило её сил — навзрыд заплакать. Слёзы бесконтрольно стекали по щекам, пачкая ещё сильнее, по ощущениям, и так загрязнённую кожу. Сердце Гермионы разрывалось на части с каждой слезой. Она горько жалела о потерянном сне.       Она помнила всё, что случилось, в мельчайших подробностях. Её трясло не только от этого, но также и осознания своей беспомощности. Казалось, что место, которого коснулся отец перед тем, как она упала в подвал, кровоточило, как будто бы от лезвий.       Гермиона хотела, чтобы всё это было сном. Кошмарным, отвратительным, уродливым в своей сущности, но сном.       Левую руку и затылок лизал огонь, когда она приподнялась на локтях. От боли её зубы проткнули нижнюю губу, добираясь до обжигающей тонкую кожу крови, а из глаз ещё больше вышло раздражающей влаги.       Несмотря на мучения, Гермиона нашла стену позади себя и как можно осторожнее облокотилась на неё спиной, уже благодаря за это Богов.       Больно.       Стиснув зубы как можно крепче, чтобы не завыть в голос, она лихорадочно начала бегать глазами по темноте, сгустившейся вокруг неё.       Пусто.       Пусто до спазмов в животе. Это раздражало её оголённые нервы.       Прерывисто втянув воздух в горящие лёгкие, Гермиона проглотила скопившуюся во рту слюну и безвольно опустила на ворс рядом с собой пульсирующую руку. Вероятно, она вывихнула кисть, когда упала на пол, — рука была точно не сломана, иначе бы Гермиона выла от боли, заливаясь ещё большим потоком слёз. Её ноги тоже были не в лучшем состоянии.       — Н... Нет...       Слово беспомощно сорвалось с её языка. За этим больше не последовало ни звука.       Время от времени Гермиона отключалась под нарастающий звон в ушах, погружаясь в темноту, придуманную её сознанием. Он оглушал её; легче было забыться в небытие на жалкие, но столь желанные мгновения. Мысли были спутаны и рассеяны, когда пробуждение настигало её снова и снова.       В следующий раз Гермиона обнаружила себя, ползущую по полу. Она не помнила, как оказалась в таком положении, но продолжала полные боли движения, пускай те и были ничтожно медленными.       Мышцы сжимались в спазмах, и она хрипела всякий раз, когда вес переходил на вывихнутую руку. Её приводило в сильное напряжение и страх то, что ноги горели безумным огнём. Они почти ей временно отказали.       За дверью, высоко наверху, что казалась почти недостижимой, послышались тихие шаги. Сердце грохнулось о рёбра, и Гермиона застыла.       Её мысли стали лихорадочно метаться, путаясь началами с концами. «Нет, — эхом отразилось в голове, — нет... Господи, нет!» Глаза Гермионы широко раскрылись в ужасе от перспективы встретиться с отцом, и она, превозмогая скручивающую в узлы боль, попятились назад. Из-за травм это практически не представлялось возможным, но страх оказался сильнее неё.       Она не знала, ползла ли в правильном направлении.       Гермиона ничего не знала.       Её голова билась в непрекращающихся пульсациях. В одно из пробуждений она поняла, что у неё сотрясение мозга. Кожу пальцев царапала засохшая кровь.       Она успела прильнуть спиной к холодной, облезшей стене, когда перед её взором поплыли оранжевые пятна. Папа включил свет. Глаза заслезились от рези в них, и Гермиона с оставшейся силой крепко зажмурилась.       Она отчаянно хотела исчезнуть. И не только из поля его зрения, но и из собственной жизни.       Её дыхание, как с насмешкой, резко прерывалось, когда шаги отца были слышны всё ближе. Из-за хрипов, что вырывались из горящих лёгких, было трудно дышать. Ей казалось, что она задыхается.       Гермиона слышала дыхание отца. Лёгкое, размеренное. Сукин сын. Ему сейчас хорошо.       Она хотела, чтобы он страдал. Урод заслужил уродливого отношения к себе.       Превозмогая боль, она открыла глаза и медленно подняла голову. Зрение было нечётким — размытым, но, тем не менее, фигура Тома внушительно маячила перед ней. В ушах зазвенела кровь, когда он с шуршанием склонился над ней.       — Что-нибудь болит, детка?       Голос отца звучал легко. Почти нежно. Ведомая инстинктами, Гермиона в панике начала неловко отползать назад, чем только вызвала раздражённый вздох и цоканье отца. «Отвали от меня!» — кричало подсознание, будто бы в надежде, что безмолвные слова спасут её.       Мозолистые кончики пальцев Тома прикоснулись к её левой лодыжке, и она завизжала от ужаса, поглотившего её. Отец почти не реагировал. Лишь силой прижал её к себе, когда меньшее тело стало вновь отдаляться от большего.       — Не кричи, малышка, — прошептал отец. Одна рука покоилась на её ноге, надавливая на место покрывшегося фиолетовой краской ушиба — глаза Гермионы широко раскрылись, — а второй он подхватил её голову, поддерживая за шею, как младенца. Гермиона оказалась у его груди. — Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь нашёл нас здесь с тобой и забрал тебя у меня?       Он беспокойно округлил глаза, будто сама перспектива подобного приводила его в холодный ужас. Возможно, так оно и было.       — У... уйди...       Том медленно, отрывисто покачал головой и провёл дрожащими пальцами по её залитым щекам. Он весь трясся. Гермиона поёжилась в его объятиях и застонала, когда сознание вновь начало ускользать от неё, рассеиваясь в вечном мраке. Нет, нет, нет...       Она вздрогнула от обхвата её челюсти ледяной, чужой кожой. Одной половиной своего носа Гермиона уткнулась в острый подбородок отца, склонившегося над ней, что, будто бы боясь отпустить, притягивал всё ближе.       «Боже, я не могу дышать!»       Кислород, казалось, мучительными обрывками выходил из неё, оставляя за собой прыгающие пятна перед глазами. Гипервентиляция.       — Нет, малышка. Нет, нет... — его голова лихорадочно мотнулась в сторону при последних двух словах, и Гермиона впервые заметила, насколько сильно были расширены его зрачки. Почти закрывая собой радужку. — Я никуда не уйду, Гермиона. Я не брошу тебя. И ты не бросишь меня. Ты не сделаешь то, что сделала твоя мать. Никогда.       Он говорил быстро, отрывисто, будто ему тоже было трудно совладать со своим дыханием. Слова вырывались из него нежным, почти ласковым тоном, что вкупе с тихим голосом звучало как никогда зловеще. Гермиону трясло от ужаса.       — Что...       — Чш-ш, — Том опустил свой мокрый лоб на её, сильнее нажав на ушиб. Гермиона испустила истошный вопль всепоглощающей боли. Отец невесело хихикнул и подушечками пальцев обвёл образовавшуюся на ноге шишку, чуть потирая её. — Я знаю — тебе больно, но боль... она нужна, понимаешь? Она раскрывает нас настоящих, а я не люблю ложь, малышка. Не люблю. Тебе придётся принять своё наказание с достоинством.       Гермиона из последних сил закусила нижнюю губу. О чём он, чёрт возьми, говорил? Ей хотелось вскрыться и сбежать от него на небеса. Такие ублюдки, как он, живучие, поэтому она будет спасена. Но не сейчас.       — Я не.. я ничего... не...       Отец мурлыкнул, спустившись носом к её щеке. Гермиона надеялась, что он свернёт свою грёбаную шею.       — Конечно, Гермиона. Конечно. Теперь только ты и я.       Она закрыла глаза, и последние слова отца ушли вместе с ней.