Жажда

еилисан.

      Гермиона открыла глаза.       Она уже жалела об этом.       Резкие всхлипы были единственным звуком в комнате, погружённой в тишину. Гермиона дикими глазами смотрела в темноту, окружившую её свернувшееся в клубок тело, покрытое холодным потом. Том лежал позади неё, крепко прижимаясь грудью к спине.       — Чш-ш, — пухлые губы коснулись её влажной скулы, обдувая горячим дыханием кожу. — Тихо, Гермиона. Не делай резких движений.       Будто бы в противовес его словам, её голова резко дёрнулась, и нос упёрся в щёку отца. Том предупреждающе зарычал, и тело Гермионы передёрнуло от страха.       — Боже, — он сразу же коснулся пальцами её волос, успокаивающе массируя кожу головы. — Какой непослушный ребёнок... Знаешь, милая, в детстве ты часто плакала. Иногда хотелось скормить тебя местным волкам, но хорошо, что я этого не сделал.       Её тронула более крупная дрожь. Он, блять, сумасшедший...       Грудное мурчание вырвалось из глубин его раскалённой груди, напоминая Гермионе кота.       — Прости, дорогая, — он провёл носом по скуле, — я не хотел тебя напугать. Ты так хорошо пахнешь... Лучше, чем твоя мать.       Гермиона сморщилась от подступающих слёз.       — Папа... — всхлипнула она, — пожалуйста, папа...       Было трудно говорить. С каждым произнесённым словом казалось, что по горлу проводят наждачной бумагой, стирая стенки в кровь. Гермиона билась в панике, смотря в чернеющую глубину перед ней. Они лежали на чём-то мягком и тёплом, и она могла лишь предположить, что это были остатки маминого гнезда.       Тошнота подкатила к горлу.       Оно пахло мамиными духами, которые больше не вызывали ничего в ней, кроме презрения и желания блевать.       — Тише, тише, малыш, — папа начал нежными круговыми движениями массировать точку на её затылке, возможно, забывшись в инстинктах Альфы успокоить её. — Я не сделаю ничего плохо. Ничего, что причинило бы моей Омеге дискомфорт. — Его голос огрубел от похоти: — Только лишь удовольствие, детка.       Ей хотелось вырваться из его крепких объятий, что были как путы, обвивающие её тело, но всё, на что она была способна, — потеряться в горьких слезах, стекающих по распухшим щекам.       Продолжая движения, другой рукой Том заскользил вниз, касаясь её юной, ещё маленькой груди. С губ Гермионы слетел всхлип недоверия и страха.       Теперь она точно знала, что он собирался её изнасиловать.       С приходом этой мысли, казалось, её конечности атрофировались, онемели. Гермиона с трудом могла ими пошевелить, понимая, что единственное движение, которое ей было дано, — покрутить головой из стороны в сторону. Выразить отказ или согласие. Больше ничего.       Безмолвный ужас затопил её нутро.       Тем временем рука отца спустилась ниже, поглаживая её оголённый живот, пока не достигла её самого запретного места.       Она замёрзла.       Том застонал ей в ухо. Его пальцы проводили круги по тонкой ткани её брюк, надавливая на клитор при движении вверх под таким углом, что заставлял Гермиону содрогаться от боли.       — Как же это горячо, Гермиона, — сказал он, вероятнее, больше себе, чем ей, не прекращая своих движений. — Скоро... уже скоро я войду в тебя, моя любовь, и сделаю нам так хорошо... детка...       Она расплакалась, не в силах больше терпеть эти муки. За что мне это? Отец, услышав её, немного ослабил давление на её промежность, вызывая из глубин её лёгких прерывистый вздох.       — Прости, прости меня, милая, — зашептал отец почти в нервной манере, лаская кончиком своего носа её правую скулу. — Ты же знаешь, я не хотел делать тебе больно... пока что точно нет. Сейчас тебе будет хорошо, я обещаю.       Он сделал ей грёбаное одолжение? Пошёл нафиг, урод!       Гермиона разрыдалась ещё сильнее, когда он перевернул её на спину, и все повреждённые места коснулись твёрдого пола, что чувствовался под мягкими одеялами. По мере того, как он стягивал с неё кофту, являющуюся единственной защитой между ней и обезумевшим отцом, запястье жгло огнём огромной боли, вызывающей перед её взором десятки почерневших мошек.       Он был так груб с ней, что она уже пожалела о своём решении надеть водолазку, а не свободную кофту.       Однако эта боль была и раем для неё, и адом, выстраивая своеобразную границу между внешним миром и тем, что был внутри. Она будто бы отгораживала Гермиону от Тома, стойко удерживая внимание исключительно на себе.       Добрая боль.       — Омега, Омега... моя милая Омега...       Гермиона, к своему сожалению, вернулась в реальность, что заставила её покрыться холодным потом. Не меняя положения, что было единственным удобным для неё, Том, уже полностью обнажённый, лег позади Гермионы. Он прижался своим мускулистым телом к её подрагивающей в рыданиях спине, проводя широкой ладонью по животу.       — Ты такая худая, Гермиона, — прошептал Том, прикасаясь мягкими губами к её коже. Пожалуйста, помогите... — Ты знала, что это вредно для детей?       Блять. Блять, блять, блять, нет...       — Что? — прохрипела Гермиона, смотря сквозь слёзы на мрак перед собой. Он не рассеивался.       Отец пустил по её плечу серию жадных поцелуев.       — Худоба. Она вредна для наших будущих детишек, дорогая.       Она молчала.       — Ну ничего... — его шёпот понизился так, что она почти его не слышала, но невольно напрягала уши. — Уже совсем скоро этот впалый маленький животик будет наполнен нашими детьми, Гермиона. О да... Я буду вкусно тебе готовить, детка, чтобы ты ни в чём не нуждалась. Через несколько недель тебе понадобятся твои первые витамины.       Что за бред он нёс?!       Кто-нибудь, Господи, помогите ей!       Истерика внутри Гермионы достигла апогея, и она начала кричать. Истошно, раздирая кровоточащую глотку, однако вскоре её крики поникли в ладони отца, намертво прижавшейся к нижней части её лица. Она затряслась, когда почувствовала его твёрдый член у своего влагалища, чья выступающая жидкость смазывала её половые губы.       Чувства Гермионы было невозможно описать.       — Тише, тише, детка, — отец пыхтел около её уха, даже не стараясь выровнять дыхание.       Она лихорадочно закачала головой, чувствуя, как головной мозг пронзают остро заточенные иглы, а из уголков глаз брызнули слёзы. Жирные капли стекали градом по её мокрым щекам, когда он ближе наклонился к ней, почти придавливая всю левую часть тела к твёрдому полу, и грубо вошёл в неё.       — Да...       Нет!       Ослепляющая, раздирающая рассудок боль затопила её обездвиженное тело. Перед глазами полетели искры, и она перестала дышать.       — Боже, детка, — выдохнул Том, вновь толкнувшись в неё после нескольких секунд перерыва. — Я так... я так долго этого ждал... моя Гермиона... Г-Герм...       Его голос прерывался с каждым движением, совершаемым в невообразимой спешке, а предложения разрывались на отдельные, иногда невнятные слова, что позже складывались в одинокие слоги. Гермиона с дикой силой, ранее не присущей ей, закусила нижнюю губу.       Казалось, что он разорвал её на части и продолжает это делать до сих пор.       Влагалище Гермионы пульсировало в такт его движениям, и она буквально могла чувствовать, как он ранит нежные стенки слизистой внутри. По её бедрам сочилась тёплая жидкость, что, помимо спермы, от запаха которой выворачивало нутро, была её собственной кровью.       Но она оказалась права — боль опьяняет своей возможностью отвлечься от того, кто её причиняет. Гермиона даже не столько боялась болевых ощущений, сколько того, что впоследствии будет делать отец, когда поймёт и вспомнит, что она не Омега.       Он её убьет?       Отправит в школу-пансионат?       Запрёт дома? В подвале?       Продолжить совершать насильственные действия в её сторону независимо от того, кто она?       Господи.       Гермиона пустыми глазами смотрела во мрак перед собой, не реагируя на Тома. Ей казалось, что там, вдалеке, танцуют тени, что размывают её мутный взор. Возможно, это были всего лишь слёзы, что бесконтрольно текли по щекам.       В ушах зазвенело, когда она почувствовала, как узел Тома начал утолщаться, и на мгновение ей стало страшно. Он её, блять, разорвёт...       — Моя, — прорычал он, сильнее наваливаясь на неё; Том согнул её правую ногу в колене и приподнял, глубже входя в Гермиону. Она заскулила сквозь зубы и его солёную ладонь. — Ты моя, Гермиона. Моя Омега.       Его быстрый темп превратился практически в дикий после этих слов. С губ Гермионы невольно сорвался выдох, когда особо сильный, грубый удар пришёлся на её матку. Перед глазами поплыли разводы, а нижняя часть, над которой издевался отец, онемела. Спустя, казалось бы, вечность к Тому подкралась кульминация, что должна была непосредственно завершить её страдания, но она не учла одного. Узел.       Страшная агония боли сожгла её заживо.

෴✰෴

      Одиннадцать лет — небольшой возраст, но даже так Гермиона понимала, что опьянение — ненормально для ребёнка. Её голова кружилась, а в сознании бились небольшие тревожные звоночки, что она никак не воспринимала.       Ей было плевать.       Перед глазами Гермионы стояла мутная пелена, и она едва понимала, что вокруг происходит. Медленно моргнув, она перевела взгляд на свои бледные, покрытые царапинами руки, что лежали мёртвым грузом от бессилия на розовом платье. На прошлой неделе Гарри учил её кататься на трёхколёсном велосипеде, и она упала в сухой куст возле дома.       — Сука!       Она вздрогнула, вынырнув, как из воды, в безрадостную реальность, когда гневный крик отца вывел её из мечтаний. Том оттолкнулся от дверного проёма, стоя позади неё, и быстрым шагом направился к матери. Она лежала на кровати, широко расставив ноги; зелёное платье в мелкий цветочек задралось и обнажало её белый живот, покрытый шрамами стараний. У Гермионы плыло перед глазами от резких движений отца. Он был слишком, неестественно быстрым.       — Долбанная сука! — рычание отца поразило Гермиону и одновременно с этим утомило. Она так устала и хотела спать, что ненадолго задремала. — Ты долбанная сука, Джин!       Резкий шлепок кожи о кожу, и Гермиона оказалась оглушена. Крик холодного ужаса и страха пронзил её барабанные перепонки, что последовал за этим.       Гермиона не могла понять, что происходит, видя только лишь перед собой раскалённого от гнева отца, чей огромный кулак коснулся лица Джин. Она плакала, умоляя его остановиться, и уворачивалась от ударов, но каждый раз её постигало только молчание Тома. Когда Гермиона вернулась в сознание, чувствуя, как горячий спирт становится одним целым с её кровью, текущей в жилах, то увидела проблеск металла в приглушённом свете ламп. Звяканье стало продолжением, что подействовало на лежащую женщину подобно спусковому крючку. Она громко расплакалась.       — Не надо, Том! — её крик стал единственной трелью в тишине всего дома. — Пожалуйста, только не при Гермионе! Пожалуйста!       Джин визжала, как поросёнок на старой ферме отца Тома. Гермиона поморщилась.       Папа стоял к ней спиной, и она заметила кусок его поясницы, что блестела от капелек пота. Июль.       — Пускай девочка увидит, какая на самом деле шлюха её мать, — голос отца звучал по-другому — холодно и жёстко. Если бы Гермиона не была сейчас под градусом, она уверена, что убежала бы из комнаты в страхе быть пойманной им. Он опасен, и она давно это поняла, но сейчас было невозможно вспомнить об этом. — Я думаю, что для неё это будет хорошим примером, Омега.       Страх заполонил комнату, отравил воздух вокруг них, что стал странно ядовит, но Гермиона не сдвинулась с места, засыпая под звуки бешеного скрипа и нескончаемых хриплых стонов.       Этот отрывок к утру остался пустым в её памяти.