Жажда

истерия.

      — Детка... ты любишь меня?       Том нетерпеливо двигался в ней, кряхтя ей в спину и выворачивая все внутренности наружу. Она не знала, сколько времени прошло: день, два, неделя — все мгновения, что она была в сознании, слились воедино. Гермиона лишь молчала, остекленевшими глазами смотря в пустоту. Тьма была единственной, что оставалось ей верной.       Он застонал и сильнее впился пальцами в её онемевшие бёдра, возбуждая оставшиеся отголоски боли. Некоторое время назад, после того, как она проснулась, отец решил поменять позу, сделав её ещё более извращённой — он почти полностью прижал верхнюю часть её тела к футону, а задницу задрал высоко вверх. Так, что у Гермионы снова не осталось путей к отступлению.       Том обвил её подобно змее. Подобно толстой, склизкой змее.       Она думала о том, что этот вид является усладой для его воспалённого воображения, пока он трахал её в то, что раньше называлось гнездом. Милым местечком, строившимся для уюта, а не ИЗНАСИ...       Дикий визг сорвался с уст Гермионы, в кровь царапая измождённое горло девушки.       — Бля-я, — выдохнул Том, когда набухший кровью узел сомкнулся внутри неё, вновь разрывая внутренности на мелкие частицы.       Агония была невыносима.       Его бёдра сделали ещё несколько движений вперёд, прежде чем он замер, содрогаясь позади неё.       — Вот так, детка. Держи всего меня в себе, моя милая подруга.       Пальцы Гермионы задёргались в конвульсиях.       Тяжёлое, сопровождающееся удовлетворённым мурчанием дыхание отца заглушало её собственный вой (как казалось Гермионе). Она была почти ослеплена смесью чувств, что бушевала в её сердце и изнутри осквернённого тела, не смея различить ни одно. Страх, страдания, ярость, боль — всё смешалось воедино, и даже боль из всепоглощающей, превращающей в дикое, почти первобытное животное, превратилась в ничто, попросту растворившись внутри этой звенящей какофонии.       Она не чувствовала ничего, одновременно с тем ощущая на себе всю тяжесть вселенной, вмиг обрушившейся на её хрупкое маленькой тело и неокрепший разум.       Хрипы мерзким лязгающим звуком вырвались из глубин её разодранной в клочья глотки, когда вес Тома окончательно упал на содрогающуюся спину. Рыдания огромным комом застряли внутри Гермионы, сжимая её сердце в своём жёстком кулаке.       — Уже скоро, Гермиона, — прошептал ей на ухо Том, однако звук его грязного голоса поник в воздухе, что витал пыльным облаком вокруг неё. — Уже скоро моя девочка забеременеет, — он положил свою ладонь ей на живот, нежно сжимая и поглаживая, — наполнится младенцами. Блять, да, я так сильно люблю тебя, детка.       Гермиона была сломлена.

෴✰෴

      С того дня, когда отец напоил её алкоголем, мать не разговаривала с Гермионой. Прошёл ровно год.       Родители уехали куда-то рано утром, не оповестив об этом Гермиону, поэтому она, сгорая от одиночества и скуки, бесцельно слонялась по душным коридорам дома. За пятьдесят минут подробного исследования пространства вокруг она обнаружила несколько мест, которых не видела никогда ранее. Например, ванная её родителей или гостевая спальня, что была на чердаке. Том запрещал ей появляться и там, и там, но Гермионе было плевать на это, пока она была одна.       Долгожданная свобода захлестнула растерянную Гермиону, что с головой погружалась в водоворот из страха утонуть в ней. Мир так сложен, что её тошнило от всего этого.       Тонкие мозолистые пальчики очерчивали давно выцветшие узоры на старых обоях, постукивая на некоторые из них в подобие ритма. Скучно. Ей было так чертовски скучно.       Она хлопнула себя по губам, не замечая пыль, что ударилась о потрескавшуюся кожу.       Чертовски.       Она знала, что это было ругательство. Несколько мальчиков и девочек в её классе использовали его, когда хотели более ярко выразить свои эмоции. Отец никогда не делал ей замечаний по поводу брани, но она интуитивно знала, что начинать пробовать не стоит. Но её это заинтересовало. Она спросит у Гарри на следующей неделе. Он знает много плохих слов.       Тихие хихиканья сорвались с её губ, и она вприпрыжку спустилась со второго этажа на кухню. Здесь она ещё сегодня не была. Гермиона бегала по просторной комнате, открывая все ящики и проверяя их содержимое — стараясь не оставлять следов, иначе за этим не последует ничего хорошего, — пока руки не упали вдоль её тела, а сама она не отшатнулась от кухонного острова. С ухмылкой, хаотично играющей на губах, она осматривала всю свою проделанную работу, невольно прислушиваясь к звуку ехавшей по шоссе машины.       Проехала.       Гермиона облегчённо вздохнула и обернулась, сложив пальцы в замок за спиной, когда её внимание привлёк вход в подвал. Оглядываясь на окно, за которым угрожающе садилось туманное солнце, она медленно брела к нему.       Страх пронзил её нутро. Гермиона резко ринулась к подвалу, смотря только на деревянную дверку возле лестницы, приковывающую к себе взгляд.       Интересно, подвал открыт или нет? Хотя бы раз ей хотелось там побывать. Её жгло любопытство, пускай то и смешивалось со страхом быть обнаруженной.       Гермиона встала напротив подвала, тяжело дыша от волнения. Толчок — и дверь открылась.       Кожу на её спине запятнали мурашки.       Скрип мог быть эхом во всём доме, если бы он не был так полон вещами и современной мебелью. Гермионе казалось, что кто-то смотрит на неё из тьмы подвала, что поднималась высоко над ней. Гермионе пришлось поднять голову. Она не видела ничего, кроме лестницы и старых обоев, но чувствовала перед собой присутствие чего-то тёмного. По-настоящему жуткого.       Потерев синяк, что чёрными окровавленными бусинами рассыпался на скуле, она, как заворожённая, стала спускаться вниз. Шаг, два три, и когда её голые ступни коснулись шершавого покрытия, зажёгся свет. Он ужалил глаза, покрытые коркой слёз.       Она зажмурилась и несколько раз чихнула от пыли, завитавшей вокруг неё, прежде чем посмотрела вперёд. Гнездо. Гермиона уверена, что это было оно. Белые одеяла и мягкие подушки, неаккуратно разбросанные по всему периметру футона, смятые простыни.       В ушах зазвенело. Воздух начал сгущаться, и закружилась голова. Она не знала, чем её пичкал отец, но от этого ей было плохо и слишком сильно хотелось спать.       Гермиона, не отрываясь, смотрела на брызги крови над гнездом, что медленно стекали вниз, образовывая огромную коричневую лужу на белье.

෴✰෴

      Когда Гермиона проснулась, Том отвёл её в туалет, что находился в подвале. Она чувствовала, что находится на волоске от того, чтобы потерять сознание, но стойко держалась, даже когда потеряла опору в виде отца.       — Давай, Гермиона, — пропел отец, — тебе надо умыться. На твоём милом личике застыла кровь и... — он сморщился, — грязь. Господи, тебе придётся убраться, дорогая, и свить новое гнездо.       Гермиона замерла, медленно подняв на него глаза. Свет от ламп был слишком ярким и ослепляющим для её отвыкших глазных яблок, а растрёпанные волосы застилали собой весь взор, и она увидела лишь очертания его лица. Он выглядел довольным.       Гнездо. Свить гнездо.       Она моргнула.       Он предлагает ей свить гнездо. Свить гнездо.       Глаза Гермионы расширились, и впервые она почувствовала ясность, что ударила ей в голову. Едкий страх иголочками пронзил всё её тело, а паника нашла своё пристанище в самой глубине истерзанного отцом сердца.       Блять, что? Он... она... нет!       Том цокнул и снял её с унитаза, обхватив грязными руками талию. Она поморщилась. Том аккуратно и неторопливо подвёл её к умывальнику и включил воду, что тонким извилистым потоком полилась из крана. Гермиону захлестнула жажда.       За всё то время, что Том находился в непрерывной колее, она пила всего два раза, но достаточно много, чтобы поддерживать жизнь внутри себя. Должно быть, у неё было обезвоживание, потому что он давно не приносил новой порции. Она посмотрела вниз: на свою оголённую опухшую грудь, торчащие в разные стороны рёбра, что скоро вырвутся из оков грязной и блеклой кожи, впалый живот и костлявые колени. Всё тело Гермионы болело, особенно нижняя часть, что беспрерывно ныла, а коленки подкашивались и дрожали. Её взор помутился.       Резко, насколько позволяло состояние, Гермиона дёрнулась в руках Тома в сторону воды, соблазнительно поблёскивающей под светом ламп. О Господи, да. Глаза Гермионы закатились назад, когда сухие, потрескавшиеся губы примкнули к холодной влаге, находящейся в свободном доступе. Вцепившись пальцами в края керамической раковины, почти ломая тонкие ногтевые пластины, она, захлёбываясь, делала жадные глотки. Гермиону трясло.       Она почувствовала руку отца, что нежно собрала её распущенные волосы, прилипшие к лицу и губам, и осторожно отвела их в сторону. Гермиона старалась не обращать внимания на горячее дыхание, скользившее по коже её шеи — выживание сейчас было её главной задачей.       Выживание.       Её передёрнуло, и из-за этого она поперхнулась, сильно закашлявшись. Схватившись за грудь, Гермиона согнулась пополам, чувствуя, как горло и пищевод сжигает огонь, а слёзы застилают её глаза. Боже, как же больно...       — Ну, ну, девочка моя, — Том стал неловко похлопывать её по спине, наполовину прижав к себе. Нос Гермионы уткнулся ему в плечо, и ей стало практически нечем дышать. — Тише, тише. Ты такая нетерпеливая, малышка.       Грудь отца вибрировала от мурчания с целью успокоить её. Гермионе захотелось кричать. Истошно. Её мучало желание сказать ему, что она не Омега, ударить его или убежать к чёртовой матери — главное, чтобы подальше отсюда.       — Я жду не дождусь, чтобы вернуться обратно в наше гнездо, — он обнял её и начал качать из стороны в сторону. — Тёплое, милое гнездо. Ты же обустроишь его, милая? Я уверен, у тебя хорошо получится.       Поцелуй в макушку.       — Извини, — низкий шёпот и растирающие лопатки подушечки пальцев, — что раньше не дал времени построить новое. Я чертовски облажался, милая. Наверное, поэтому ты не чувствовала себя комфортно. Сейчас, сейчас станет легче. Ты построишь очень красивый дом для наших с тобой щенков, детка.       Однако Гермиона знала — живой из этого дома нельзя сбежать. Сейчас она даже завидовала своей покойной матери.       — Гермиона.       Её голова покорно легла ему на грудь, и она заплакала.

෴✰෴

      На часах было около часа ночи, когда Гермиона спустилась вниз.       Родители приехали незадолго до этого, но она, как примерная дочь, молча сидела в своей комнате, бесцельно раскачиваясь в кресле-качалке. Когда-то та стояла на веранде, но времена меняются — с тех пор прошло несколько несчастных лет.       Проводя пальцами по гладким перилам лестницы, она тяжело вздохнула от волнения внутри. За последний год мама почти не выходила наружу, и Гермиона до сих пор была в шоке, раз за разом прокручивая в голове сцену в подвале. Кровь. Всё гнездо и стена позади были окрашены в грязный алый цвет, что со временем засох и стал коричневым.       Что там произошло? Почему было так много крови? — вопросы, на которые не существовало ответов. Гермиона знала, что сможет добиться их, только спросив у отца.       Ни за что.       Спросить у отца про кровь в подвале — рассказать, что она была там, а этого нельзя допустить. Нет.       Однако Гермиона была любопытным ребёнком, не обделённым умом. Она может пойти другим путём.       Растирая ладонью щёку в попытках удалить надоедливый зуд, застрявший под кожей, Гермиона осторожно прошла на кухню. На улице давно стемнело, и горела лишь вытянутая узкая лампа над кухонным столом. Тусклый свет резал ей глаза, и Гермионе пришлось моргнуть.       — Папа?       Её сердце пропустило несколько глухих ударов в грудной клетке.       Том выглядел уставшим. И без того крупные мешки под глазами, оттягивающие вниз тонкую венозную кожу, набухли под светом лампы, окрашенные в чёрный. На нём был тонкий свитер и серые спортивные штаны. В одной руке он держал бутылку скотча, другую крепко прижав ко лбу.       Гермиона сморщилась. В последнее время он много пил.       Она неловко замерла перед столом, молча наблюдая за ним. Его поза выдавала безысходность и усталость, что роем окружали мощное тело отца. Гермионе было всё равно — больше всего ей требовались ответы хотя бы на часть её вопросов, однако он молчал, пустым взглядом вцепившись в этикетку выпивки.       Боже.       Гермиона закатила глаза и скрестила руки на груди, чувствуя небольшой болевой поток от прикосновения. В этом месяце она начала время от времени побаливать, но Гермиона старалась не обращать на это внимание. Вот они — трудности взросления.       — Па...       — Разве тебе не пора спать, Гермиона?       Резкий ответ Тома — она вздрогнула. Всю сонливость и равнодушие к происходящему как рукой сняло — где-то в глубине души она затряслась от страха.       — Я... мне не... — она сглотнула слюну, ставшую вязкой во рту. — Мне не хочется пока что спать.       Он хмыкнул и поставил полупустую бутылку скотча на стол, неожиданно повернувшись к ней. Фальшивый интерес красками заиграл на его измученном лице, и Том подпёр ладонью щёку.       — Почему? Ты не выпила таблетки, что я оставлял тебе на столе?       Блин, нет. Она закопала их в лесу, боясь выкинуть в унитаз. Опять же, что он ей давал и с какой целью?       — Я... я выпила. Всё.       Том прищурился. Гермиона замерла, чувствуя, как кровь, размеренно текущая по всему её телу, застывает.       О нет, он сейчас узнает.       — Понятно.       Том встал из-за стола, не сводя почерневших глаз с Гермионы. Её нижняя губа дрогнула, и он рассмеялся.       — Говори тише, детка, не стоит будить свою мать.       Её глаза распахнулись. Он... он только что...       Всё равно.       Гермиона отмахнулась от его странных слов, и, не осмелившись посмотреть в сторону подвала, наблюдала за Томом. Он обошёл кухонный стол и встал перед островом, достав из шкафчика блистерную упаковку с таблетками, поблёскивающую в тусклом свете.       Это они. Таблетки, из-за которых она каждый день чувствует себя неимоверно плохо и разбито.       — Возьми.       Гермиона послушно подошла к нему, с трудом волоча ватными ногами по полу. Том с противным звуком отделил несколько белых таблеток и вложил их в протянутую ею ладонь.       — А куда вы ездили сегодня с мамой?       Она сделала это, а теперь...       — Глотай.       Он выжидающе смотрел на неё, бедром опёршись о кухонную стойку. Гермиона пустым взглядом посмотрела на три таблетки, что прилипли к коже её руки, прежде чем пожать плечами и вложить их в рот.       Всё.       Улыбка скользнула по сухим губам Тома, а грубая ладонь нашла её макушку.       — А теперь иди спать.

෴✰෴

      Гермиона надрывно плакала, ползая по полу.       — Давай, детка.       Несколько минут назад Том заставил её переделать гнездо, толкая ей обольстительные речи об их будущих щенках — блять, блять — и извиняясь. Гермиона не могла заставить себя прикоснуться к футону, на котором когда-то лежало тёплое тело матери, что давно остыло в гробу на глубине нескольких метров. И кровь. Она преследовала её во снах.       — Нет, — она закачала головой, проводя наждачной бумагой по своему горлу. — Нет.       Тишина.       — Почему? — голос Тома звучал недоумённо. Искренне. — Почему ты не хочешь строить гнездо, дорогая? Это твоё предназначение, как Омеги.       Гермиона зарыдала сильнее, когда облокотилась на вывихнутую кисть. На секунду боль ослепила.       — Я не Омега!       Она надеялась, что он уйдёт после её слов. Вспомнит о том, что она Бета и его дочь, поднимется наверх, возьмёт нож и убьёт её. Желательно бы последнее, потому что Гермиона больше не могла терпеть это всё.       Она резко умолкла, когда змея обвила всё её тело. Лицо Гермионы перекосило.       — Перестань нести чушь, Омега. — Гермиона слышала кислое дыхание отца на своём лице, чувствуя, как крепкие руки с каждой секундой сжимают — ломают — грудную клетку. — Прямо сейчас ты построишь новое гнездо, а я принесу тебе и нашему малышу еду.       Нашему малышу.       Малышу.       Слово эхом кружилось в голове Гермионы, ударяясь об окровавленные стены. И всё, что Том продолжал произносить, проходило мимо неё, застывая в воздухе.       Уйдиуйдиуйдиуйди.

෴✰෴

      Той ночью Гермиона не спала.       Она лежала, с широко распахнутыми глазами слушая страшные крики, исходящие из глубин подвала. С каждым надрывным воплем Гермиона всё сильнее вжималась в матрас своей кровати, желая, чтобы та поглотила её целиком.       Страх был её лучшим другом, и даже сейчас он покалывал в её позвоночнике. Она вздрогнула, тяжело задышав. Холодный пот стекал по её спине и груди, но Гермиона не смела двигаться. Единственное, что она могла себе позволить — поддерживать одной рукой матрас, под которым лежали три белые таблетки.       Крики матери стояли эхом в ушах Гермионы до конца недели.

෴✰෴

      Дрожащими руками Гермиона раскидала помятые и местами порванные подушки по всему футону. У неё болел живот от отсутствия пищи, и она даже не могла думать о рези во всём теле. Она чувствовала её даже во время сна, что пробивалась сквозь некрепкую дымку, разрушая её в щепки.       Он принёс еду — всё тот же суп, — как и обещал, и Гермиона заставила себя сделать несколько глотков мутной жидкости. По правде говоря, этому поспособствовал отец, когда кормил её с ложки.       Теперь Гермиона не сводила глаз с деревянных балок, когда Том обхватил её кисть своей рукой.       — Будет немного болеть, детка.       Он дал ей несколько обезболивающих средств, поэтому она не сомневалась.       Резкое движение, во время которого слышен короткий щелчок — агония боли. Гермиона зажмурилась и прикусила губу, не в силах произнести ни звука. О Боже, Боже... Она резко задышала, ничего не видя и не слыша перед собой, лишь только чувствуя, как боль омывает её слабое тело, а холодные губы Тома прижимаются в нежном поцелуе к её лбу.       В течение следующего времени её внимание было размыто. Гермиона сквозь пелену кошмарного сна иногда улавливала тени или движения отца, видя куски белой ткани и разные флаконы в его руках. Ножницы.       Она надеялась, он перережет ими её сонную артерию.