Жажда

эллипсизм.

      Одним днём она проснулась, чтобы обнаружить себя, лежащей на заднем сиденье автомобиля.       Солнце мутным, ярким пятном отпечаталось перед глазами Гермионы, когда она слегка приоткрыла их, словно новорожденный ребёнок. Её голова приподнялась, прежде чем опуститься, когда Гермиону обожгли языки пульсирующего пламени. Бля-ять.       Гермиона сморщилась и попыталась пошевелить ногами, однако конечности будто бы прилипли к сиденью. Где я? — невольно спрашивала она себя, практически слепо осматривая тот скудный клочок салона, что был ей дан.       Вместо привычной кожи сиденья покрывала старая, полудырявая ткань. Очевидно, она находилась в незнакомой, совершенно чужой машине. Душный воздух низко повис над Гермионой, вызывая у неё чудовищную тошноту, когда она повернула пульсирующую от боли голову набок.       Затылок Тома с уже седеющими волосами предстал перед ней, как крылья Калиго. По спине Гермионы прошёлся холодок. Её рептильный мозг был неспособен думать о нём прямо сейчас.       Постепенно всё, окружающее её, начало обретать более чёткие очертания. Она отвернулась от отца и впервые за время своего пробуждения обратила внимание на руки. Её запястья были, на удивление, скованы металлическими наручниками и лежали на груди, прямо перед лицом. Она стеклянным взглядом смотрела на свои костлявые пальцы, покрытые толстым слоем грязи и жёлтыми синяками, стараясь не возвращаться к созерцанию багровой крови, что засохла на её оковах.       Гермиона не хотела бы узнать, чьей она была.       — Милая, ты уже проснулась.       Она сильно вздрогнула от тихого мурчания, что неожиданно издал Том. Гермиона мгновенно покрылась коркой страха, взявшей её тело и сознание в заложники, и крепче прижала к себе почти онемевшие руки. Прямо сейчас она была лишь простой грудой конечностей, грубо сброшенной на старую ткань чьей-то машины.       Гермиона открыла рот, желая спросить, каким дерьмом он её накачал — она, блять, ничего практически не чувствовала, — однако сразу же закрыла. Чёрт возьми. Это было бесполезно — её язык едва мог приподняться. Раздражение закипело в голове Гермионы, просачиваясь сквозь туман, плотно окутавший сознание, прежде чем Том вновь заговорил:       — Ты знаешь, какое сейчас время года, Гермиона?       Она моргнула. Её веки опустились, когда лучи солнца, залившего салон машины, скользнули лезвиями по глазам, и Гермиона заскулила от рези. Почему так больно?       Отец негромко рассмеялся, останавливая машину. Холодный страх заколол где-то в позвоночнике, когда она перестала слышать шум двигателя.       — Середина сентября, моя девочка. — Том открыл старую дверцу и вышел из машины, из-за чего его голос звучал приглушённо: — Ты пропустила свои первые занятия в десятом классе, но, думаю, они больше тебе не понадобятся.       Сердце Гермионы забилось в пересохшей глотке после его слов. Она широко, насколько это было возможно в её состоянии, открыла глаза, почти забыв о сильной боли. Сколько времени прошло с тех пор, как он заковал её в подвале? Она забыла об этом, находясь в сознании меньше, чем без него, и сейчас эта правда разбила ей сердце.       В это время Том подошёл к задней части автомобиля, держа что-то в большой руке. Отсюда Гермиона не могла разглядеть, почему его левая рука была напряжена, однако это быстро перестало её волновать. На мгновение она перестала чувствовать своё сломанное тело, лишь смотря в большие глаза напротив, мерцающие безумным огоньком. Блять, он сейчас...       Что-то щёлкнуло в голове Гермионы.       Резко, прорываясь сквозь лекарства, она зашевелилась на сиденьях, неотрывно созерцая отца напротив. Движения получались отрывистыми и слабыми — конечности почти не сдвигались со своего прежнего места, — однако она не могла перестать биться, как рыба на суше. Пульс ревел в её ушах, заставляя работать усерднее. Ничего не помогало.       Губы Тома медленно расплылись в грязной улыбке. О нет, нет, нет...       Гермиона в панике метнула взгляд на свои скованные руки, всё ещё толкая скрюченными ногами хлипкую дверь, за которой стоял Том. Он не двигался, только смотрел. Неотрывно, раскрыв глаза, точно Гермиона, и широко улыбаясь. Улыбаясь, блять.       Она всхлипнула, разводя запястья в разные стороны и дёргая за наручники. Металлические звуки оглушили её, являясь, помимо её шумного дыхания, единственным звуком в тесной машине. Ничего не помогало. Ничего.       Вскоре она выдохлась. Это было бесполезно — борьба. Улыбка Тома сменилась на одобряющий взгляд, и он с противным скрипом открыл дверцу, занимая своим огромным телом весь проход. Прохладный осенний воздух коснулся стоп Гермионы, лаская огрубевшую кожу. Она проглотила свои слёзы и замотала головой, когда Том начал тянуть её безвольное тело на себя, всё это время нежно воркуя.       Он приподнял одну бровь, под странным углом склонившись над ней и прижав давно немытую голову Гермионы к своей груди. Том запрокинул её, чтобы она смотрела ему прямо в глаза.       — Что случилось, малышка?       Она отчаянно открыла рот, в силах вымолвить лишь несвязанные между собой звуки, которые с трудом срывались с языка. О Боже. Глаза Гермионы наполнились слезами. О Боже.       Отец надул губы, приобретя обманчиво ласковое выражение лица. Его широкая ладонь скользнула по грязному лбу Гермионы, стирая капли пота и пыли. Ей стало плохо — тошнота застряла где-то в глотке.       — Не можешь ничего сказать? — он рассмеялся и притянул её к себе для поцелуя. Гермиона застыла в шоке, когда пухлые губы отца коснулись её потрескавшихся, наверняка потерявших прежний розовый окрас, в долгом поцелуе. Он... что... — Это не должно быть для тебя такой проблемой, малышка, — Том закончил, прошептав ей в губы, прежде чем отстранился. — Знаешь, честно сказать, мне даже больше нравится, когда ты молчишь. Или стонешь, — он потёр живот, на мгновение ослабив хватку, с улыбкой смотря на неё.       Гермиона пошатнулась бы назад, если бы не руки Тома, вновь крепко держащие её за плечи. Она в немом шоке и страхе посмотрела на него, внутренне дрожа от ужаса. Все те дни, проведенные в подвале, мрачными кадрами пронеслись перед её лицом, и это он их спровоцировал. Он.       Снова.       Отец убрал одну руку, только чтобы с быстрой скоростью просунуть маленькую таблетку сквозь её приоткрытые губы, возвращая Гермиону обратно в этот мир. Он нажал на её горло, заставляя проглотить — как когда-то в детстве не получится, — и взял за челюсть, приближая к своему лицу.       — А теперь спи, моя маленькая Омега. Нам ещё долго ехать.

෴✰෴

      После того странного дня Гермиона больше не видела свою маму.       Она заканчивала седьмой класс и была единственной из класса, родители которой не пришли на ежегодное собрание, где подводили итоги года. Обида и гнев застилали ей взор, поэтому, не дожидаясь окончания, она выскользнула из класса. Охранники-близнецы куда-то пропали, но Гермионе было всё равно — только благодаря этому она смогла без труда выйти за пределы школы.       Она втянула в лёгкие свежий воздух, вытирая слёзы, текущие по щекам. Он странно успокаивал ревущее разочарование внутри неё.       — Гермиона!       Она вздрогнула, оборачиваясь в тёплый май, чтобы увидеть Гарри, бегущего за ней. Его чёрные волосы растрепались, а очки почти слетели с носа. Гермиона застыла, ошеломлённо моргая.       — Гарри? Что ты здесь делаешь?       — Куда ты? — встречно спросил он, наконец остановившись перед ней. Его голос звучал искажённо из-за тяжёлого дыхания.       Нижняя губа Гермионы задрожала, и она всхлипнула, отворачиваясь от него. Присутствие Гарри позади остро ощущалось на её затылке, который привычно покалывало.       — Домой, — коротко ответила она, схватившись руками за лямки своего джинсового рюкзака. Мама купила его, когда ходила в среднюю школу, поэтому подарила Гермионе. Он был чем-то наподобие обязательного элемента одежды, через который она могла ощущать присутствие своей матери. Грустно такое осознавать.       Гарри осторожно коснулся пальцами её плеча, и Гермиону тут же передёрнуло от этого. Он резко отпустил, заставив её ещё сильнее заплакать. Она не любила прикосновения — теперь они ассоциировались у неё с побоями папы.       — Почему? — голос Гарри был надломленным, словно он тоже расстроился. Я его обидела, — мрачно отметила Гермиона, смахивая слёзы с ресниц. — Что случилось, Гермиона? Почему ты плачешь?       Она себя так отвратительно вела. Гермиона вновь всхлипнула и обернулась, с раздражением проводя ногтями по коже рук. Зуд замучил её с самого утра. Приближалось очередное лето.       — Мой отец... — Гермиона намеренно игнорировала любое упоминание о своей матери, не желая слышать лишних вопросов. Потом, как-нибудь. Возможно. — Он опять не пришёл в этому году на собрание. — Взгляд Гарри, полный непонимания, вдруг сменился на нежность и сочувствие. Она откинула назад чёлку, позволив ей вновь упасть на мокрые ресницы. — Я... я знаю, это глупо, Гарри, и всё такое, но мне... обидно?       Гермиона кивнула, больше самой себе. Неожиданно для неё, на лице Гарри заиграла улыбка, и она покраснела, уставившись на цветной асфальт. Боже, это так чертовски странно — расстроиться из-за чего-то подобного. Наверняка Гарри сейчас думал о том же.       Она съёжилась.       — Эй, нет, — ободряюще сказал он, вынудив её резко поднять глаза. Что? Он не будет её осуждать за это? Папе никогда не нравится, когда она начинает плакать. Он говорит, что это признак слабости. — Это совсем не глупо, Гермиона. Я вообще не понимаю, к чему придумали эти грёбаные собрания, особенно в конце года. А что насчёт твоего отца... — Гарри почесал затылок. — Он просто грёбаный мудак.       Она вспыхнула, слыша ругательство, так легко слетевшее с губ Гарри, и он рассмеялся. Гермиона не заметила, как они продолжили движение, держа курс, вероятнее всего, к их «секретной» площадке. Она находилась возле школы, поэтому им не придётся долго идти. Площадка была, вроде как, заброшенной, но Гермиона никогда особо этим не интересовалась. Обычно она просто наслаждалась тишиной.       — Ну да, — рассеянно сказала Гермиона, видя вдалеке знакомую жёлтую качелю. — Возможно, ты и прав...       — Так и есть, — Гарри улыбнулся и подмигнул ей. — Не плачь из-за него, Гермиона. Он того не стоит.       Она ответила ему лёгкой улыбкой, чувствуя тепло, растекающееся в сердцу.       — Кстати, — она посмотрела на него, увидев вопрос на лице мальчика, — ты, вроде как, бросил родителей в школе... Они знают о том, куда и зачем ты ушёл?       Его улыбка стала шире.       — Гарри! Миссис Поттер будет волноваться, я уверена!       Он покачал головой и побежал к единственной качеле, что-то крича ей об очередном соревновании. Её брови взлетели наверх от его беспечности, что всё больше влекла её к себе. Отец Гарри работал в местной полиции, но, похоже, это его ничуть не волновало. Гермиона закатила глаза, ощущая засохшие слёзы на щеках, и пошла к нему, сдерживая рвущуюся наружу улыбку.       Гарри всегда умел её успокаивать.

෴✰෴

      Гермиона не знала, сколько было времени, когда она проснулась в крепких объятиях отца. Его горячее тело, одетое в ничто, тесно прижималось к её заднице и спине, а голова, казалось, стала ещё более тяжёлой и туманной.       Её вновь охватила дымка сна.       Она лежала на чём-то мягком, глупо раскрыв рот от неспособности держать его закрытым, и слушала мягкое воркование отца. Он ласково укачивал её, как ребёнка, пока она пускала слюни на простынь. Они вкусно пахли чем-то свежим. Домом.       — Чш-ш, — его нос коснулся её затылка, вероятно, ища несуществующую железу. Гермиона захныкала, чувствуя острую нужду в туалете. — Ты так долго спала, дорогая. Выспалась?       Она всхлипнула, пытаясь сдвинуть своё тело, что было как мёртвый груз. Никак.       — Нет? — он мягко рассмеялся, будто бы она только что рассказала ему смешную шутку, и прижался к шее в нежном поцелуе. На заднем плане тихо играл какой-то ситком. — Тебе стоит больше спать, детка. Когда родятся щенки, моей молодой мамочке будет совсем не до отдыха.       Гермиону прошиб пот. Ей казалось, что в комнате слишком жарко — как в той машине. Она захныкала, думая о сладком и прохладном ветерке, на краткий миг коснувшимся её нуждающихся ног, и отец ближе прижал её к себе. Гермиона задыхалась от такой близости, с трудом держась между сном и явью.       Перед глазами вспыхнули наручники. Она засыпала, вспоминая о засохшей на них крови и выгравированной букве П. Странно, но на мгновение они показались ей смутно знакомыми. Сейчас не об этом.       — Спи, Гермиона, — прошептал Том, прежде чем незнакомая комната, залитая оранжевым закатом, погрузилась в пугающую её тьму. Они никогда не отпустят Гермиону.