Жажда

      

эпилог: траурное бремя.

      Гермиона часто думала о жизни. В двенадцать лет она впервые почувствовала себя по-настоящему одинокой. На самом деле, у неё был Гарри и его семья, но, по общему признанию, это не спасло от пугающе пустой дыры, стремительно разрастающейся внутри неё.       Жизнь без матери оставила свой неизгладимый след на Гермионе.       К середине тринадцати лет она постепенно начала забывать её по обыкновению хриплый голос, слыша из подвала только сиплые вопли, медленно перерастающие в ежедневный плач. Её мать напоминала животного, попавшего в сети браконьера. Он медленно издевался над ней, заставляя терпеть все пытки до самого конца хлипкой жизни.       Постоянно слыша это, Гермиона начала медленно умирать изнутри.       В четырнадцать лет она была счастлива, когда отец проложил звукоизоляцию в подвале. Незадолго до этого возле их участка поселился молодой мужчина, что казалось странным — они жили в достаточно отдалённом от пригорода месте, на границе с лесом. Каждый день Гермиона могла наблюдать за высокими деревьями, небрежно раскачивающими своими тяжёлыми ветвями.       В любом случае, она была безмерно рада, что Том отгородил её от криков матери, даже если и не ради неё самой. Плевать.       Тогда Гермиона впервые задумалась о своём предназначении в этой жизни. В этом мире. Вселенной. На самом деле, она никогда не увлекалась подобной чепухой, но с каждым годом подобные мысли всё чаще приходили к ней в гости. Гермиона любезно угощала их сладким чаем, а они ведали ей о том, что её жизнь ещё не была обречена.       Она мечтала уехать из Портленда в Нью-Йорк, стать врачом — желания о карьере колеблются до сих пор — или найти размеренную жизнь в Туманном Альбионе. Всё звучало хорошо — лишь бы подальше от её отца-психопата и истеричной матери. Гермиона не знала, кому из них верить, поэтому предпочитала оставаться в неведении относительно морали. Она Бета, а не сука-Омега, и счастлива этому.       До недавних пор.

෴✰෴

      Было раннее утро, когда её разбудил странный запах, исходящий из недр неисследованного дома. Гермиона потирала глаза, перевернувшись на бок. Том уже некоторое время не давал ей таблетки, поэтому состояние Гермионы было гораздо лучше, чем за последний месяц. Или два.       Она замерла в кровати, осторожно озираясь по сторонам. Пусто. Вторая половина постели была смятой и холодной, поэтому она предложила, что отец ушёл ещё час или около того назад. Придурок. При упоминании отца всё её тело сотрясла жгучая боль, скапливаясь во влагалище. За последние дни он изнасиловал её несчётное количество раз, и она была бы счастлива вновь оказаться в забвении от наркотиков. Только бы подальше от него и боли.       Стирая слёзы, Гермиона поднялась и двинулась вперёд на шатких ногах, с трудом передвигая ими. Чёрт возьми. Она не помнила, когда в последний раз самостоятельно передвигалась на двух конечностях, постоянно находясь в лежачем положении; пожалуй, единственным исключением было время принятия таблеток и скудной пищи, когда он разрешал ей сесть на мягкие простыни, пропахшие их потом и розовой спермой.       Спотыкаясь почти после каждого вялого шага, она с болью и страхом, комом застрявшим в груди, подняла глаза. Стена перед ней и последующее тёмное углубление были размыты и покрыты сонной дымкой, но это помогло Гермионе сориентироваться в новом доме, касаясь каждого предмета и поверхности на своём пути.       К слову, это была одна из тех вещей, о которой она хотела бы подумать. Какого чёрта они вообще здесь делают? У отца никогда, даже при жизни матери, не было надобности переезжать из одного захолустья в другое. Она не могла избавиться от плохого предчувствия по этому поводу. Однако сейчас её мозг был опьянён давнишней порцией таблеток, и мысли только усугубляли сильную головную боль.       Чем ближе она подходила к комнате, тем сильнее раскрывался запах, разбудивший её. Он отдавал чем-то... сладким и напоминал ей о том, о чём она не хотела бы вспоминать. Гермиона старалась игнорировать навязчивую близость догадки внутри, на обрывках последних сил добираясь до ванной. Она должна была дойти. Единственная цель, которую она преследовала, заключалась в использовании душа и...       Искры посыпались из её глаз, когда она врезалась лбом в бетонную стену, споткнувшись обо что-то на полу. Гермиона завыла от боли, согнувшись пополам, и чудом затолкала себя в тёмное пространство ванной комнаты. Свет ярким пятном заиграл следом за ней, на мгновение ослепив её, что сделал рыдания более громкими в тихом доме.       Блять... Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт!       Собирая себя по частям, она заплетающимся языком шипела случайные проклятья и ползала по кафельному полу, морщась от сильной вони. Её дрожащие пальцы, запачканные в свежей крови, зацепились за край ворсистого ковра, и Гермиона всхлипнула, сев на колени. Всё её тело ужасно пульсировало от нескончаемой боли, а голова гудела, но она открыла глаза, моргая от резкого потока света.       Гермиона не помнила, чтобы когда-либо находилась в этой комнате, но не раз наблюдала за отцом, входящим в ванную. Она была относительно светлой и, возможно, чистой, однако... Её лицо перекосило. Немигающим взглядом Гермиона уставилась в лужу крови перед собой, что начала обретать угольный цвет, и медленно отползала назад, игнорируя боль. Её больше не существовало. Она растворилась в бездне ужаса, сквозь призму неясности омывающего Гермиону.       Она не хотела думать о том, кому принадлежала эта кровь, потому что на подсознательном уровне знала ответ.       — Гермиона! — крик отца оглушил её. Она широко раскрыла глаза, застыв на четвереньках возле раковины. Толстая вена бешено пульсировала на шее. Она совсем о нём забыла... — Дорогая, где ты?       Гермиона сглотнула. Он меня сейчас убьёт. Я уверена в этом. Он меня сейчас... Его шаги прекратились где-то рядом с ванной. Дрожащими руками она закрыла себе рот, чувствуя на языке вкус металла, забившись в ближайший угол. Свет погас.       — Это такая игра, да? Прятки, ага. — Она была почти уверена, что он кивнул. Это было в стиле папы. — Помнишь, как в детстве ты любила играть в эту игру? Я уверен, что помнишь. Это невозможно забыть. — Гермиона всхлипнула. Шаги прекратились, но по голосу было сложно определить, где конкретно он находится. Он просто, блять, играл с ней. — Когда твоя мама не раздвигала ноги передо мной, как последняя шлюха, то находила чёртово время поиграть со своей дочерью. Единственной дочерью, которая её убила.       Как обухом по голове, слева от неё раскрылась дверь, окрашенная в цвет стены. Нижняя губа Гермионы мелко задрожала. Блять, это грёбаная невидимка. Её отец стоял прямо там, размером с широкий дверной проём, и смотрел на неё тем же грёбаным взглядом, что в грёбаной машине, за грёбаным стеклом. Стеклом. ДаДа.       Она тупо кивнула, даже не понимая, зачем. Гермиона просто знала, что именно в этот момент она должна сделать это жалкое движение головой, будто бы отчаянно, безмолвно пытаясь извиниться за причинённый беспорядок. Она стала свидетельницей того, что ей не следовало видеть, и папа злится на неё. Она во всём виновата. А теперь кровь на руках смешалась с Мистером Поттером, что навечно останется на ней, как прямое напоминание, и это созерцает он, её отец.       Том нежно улыбнулся и положил широкую ладонь на её голову. Она была подобно тяжести, притягивающей Гермиону всё ниже и ниже, касаясь грудью кафельного пола, залитого в крови, пока бёдра торчали сверху, приковывая грязные взгляд и руки отца.       — Конечно, детка. Я дам всё, что ты хочешь. И даже то, чего не получила твоя покойная мать.       Том медленно, слишком медленно, оказался внутри неё, с привычной жёсткостью толкая её в грязный пол. Она так чертовски облажалась.

෴✰෴

      Гермиона не знала, что это — благословение или чёртово проклятье, но в пятнадцать лет она снова увидела свою мать. Её сердце глухо билось в груди, когда она осматривала её постаревшие черты и седеющие волосы, из густой кудрявой копны превратившиеся в тонкие и сухие. Гермиона не могла поверить своим глазам. Её мать выглядела на пятьдесят лет, не меньше.       Тем днём она вернулась домой после городской зимней олимпиады по математике. Держа в ослабевшей руке потрёпанный рюкзак Джин, она глазами, полными гневных слёз, смотрела на оболочку, что теперь плотным коконом укрывала её мать. Исхудавшая женщина сидела в знакомой кресло-качалке на их кухне, смотря пустым взглядом на телевизор, пока её муж нежно ухаживал за ней, поднося к иссохшимся губам ложку с чем-то густым.       Тогда Гермиона поняла, что её мать та, кто была мертва изнутри. Не она, а Джин.       Она сбежала из дома на несколько дней, прячась у Поттеров. Они с Гарри весело проводили время, целыми днями играя в настольные или компьютерные игры, болтая и гуляя на заснеженной площадке. Его родители согласились хранить молчание, вечерами искоса поглядывая на неё.       Каждый раз Гермиону передёргивало от их взглядов, но она ничего не говорила. Плевать. Главное — не вспомнить о матери. Гермиона хранила эти мысли глубоко в своём сердце, по ночам невольно содрогаясь от беззвучных слёз. Они ей ни к чему.       Однако вскоре Том забрал её, унизительно протащив от подъездной дорожки их дома до самой комнаты за капюшон. Он ударил её вновь, но на тот раз сильнее, чем три года назад, и уехал на встречу с мистером Поттером, оставив в крови и растаявшем снегу на мягких простынях кровати.       Гермиона плакала, когда увидела его поздним вечером, смывающего с костяшек багровые корки. Она знала, что произошло между ними, но не решалась написать Гарри. Том был сильным Альфой, а мистер Поттер — Бетой, даже если и служителем закона. Ей было просто страшно, и она чертовски сильно не хотела терять единственного близкого человека.       Они встретились после каникул, и она была удивлена обнаружить, что он нисколько не злится на неё. Гарри рассказал ей о том инциденте между её отцом и мистером Поттером, заявив, что они давние враги. Гермиона сочла его мысль стоящей для размышлений, догадываясь о чём-то подобном исходя из детских воспоминаний.       Однако она не учла одного — почва их общей ненависти была не той, о которой она думала всё это время.       Когда мать Гермионы умерла, ей только исполнилось тридцать один. Джин родила Гермиону, когда ей было шестнадцать лет. Ребёнок, родивший ребёнка. Такой ёбаный стыд.       Тот день был особенно тихим, что было необычно для лета. Оно был точь в точь похоже на то, когда ей было пять, а отец закапывал нерождённого ребёнка в саду. Или рождённого. Гермиона не видела свою маму достаточно дней, чтобы не знать, но она была уверена в этом. Всё встало на места, когда она увидела кровь на...       — Боже мой.       ...гнезде.       Широко раскрыв рот и глаза, она смотрела на тело свой матери, клубком свернувшееся в углу этого ужасного места. Оно не приносило ничего, кроме страха и боли.       Джин тогда была похожа на эмбриона, что готов был вернуться в утробу матери, познав сей мир. Несмотря на ужас, глубоко укоренившийся в голове у Гермионы, её мать, казалось, чувствовала себя прекрасно. Почти уютно. Только вот одно — она была мертвецом, возможно, остывшим, возможно, ещё тёплым, и неспособность чувствовать что-либо сыграла с Гермионой злую шутку.       Под стопкой одеял и перьев она обнаружила кусок стекла.       Она ждала отца в гостиной до самой ночи, качаясь в кресле. Её окровавленные руки, которыми она в прощальный раз коснулась Джин, сжимали подол жёлтого платья, оставляя засохшие кляксы. Дверь, ведущая в подвал, была призывно открыта.       Тогда отец не проронил ни слова, и Гермиона отправилась спать, лишь на утро ощутив всю тяжесть найденного.       И, наконец, Гермионе шестнадцать лет. Ей никогда не выбраться.       Она не знала, сколько времени они провели с отцом в новом доме, уже отмеченным смертью. В моменты бодрствования Гермиона не отводила глаз от ванной, что часто была открыта. Она смотрела, смотрела в самую глубину, почти касаясь темноты, и думала о Мистере Поттере. О Гарри. О Миссис Поттер. О Роне, с которым была едва знакома. О его родителях, литературе, еде и сне.       Гермиона старалась думать обо всём, что придёт в её голову, анализировать, мечтать, чтобы вспомнить. Вспомнить о себе и понять, что же пошло не так в её грёбаной жизни.       Практически всё это время отец лежал рядом с ней, — перед, позади — маниакально держась, как за ниточку жизни, за округлый живот, который она ненавидела также сильно, как свою мать за то, что та родила её от этого грёбаного монстра. Ненависть порождает ненависть, каждый день отравляющую всё её естество и ещё не родившегося ребёнка в её же утробе. Это порочный круг, из которого ей никогда не выбраться.       Однако за всё время, начиная с двенадцати лет, Гермиона точно поняла одно, уяснив раз и навсегда.       Это она. Это всё она.