Система добычи. Железо и золото

      Флориан Грасс, корпоративный адвокат Георга Райнтхаллера, вдруг обратил внимание на сине-серебристую этикетку сигары в руках своего начальника.       — Это — те самые? — осторожно поинтересовался он.       — Не понимаю, о чем вы.       Обрезать кончик Георг не спешил. Он лишь теребил сигару в руках, слегка разминая табак внутри листа. Это был обыкновенный его ритуал; Райнтхаллер и сам не знал, откуда появилась эта привычка. Курить ему, по правде, не хотелось.       — Те самые сигары, которые производил ваш отец, я имел ввиду, — тихо уточнил Грасс.       — Да, они, — безразлично подтвердил Георг.       — Их еще продают? — удивился юрист. — Я думал…       — У меня остались. Помните их вкус? Вот, берите.       — Ну что вы… Я не позволил бы себе подобную роскошь. Не с таким окладом. Перестаньте.       — Не стесняйтесь, честное слово! Никто другой вам их не предложит, — усмехнулся Райнтхаллер.       Грасс взял сигару осторожно, словно это был бриллиант из ожерелья Марии-Антуанетты. Он принялся рассматривать ее, еле дыша.       — Это ведь очень редкая серия, кажется?..       — Во всей Германии продано двадцать семь штук. И еще тридцать три — у меня. Право собственности, черт возьми! — Георг ехидно оскалился и передал Грассу гильотину. — Я хочу видеть, как вы ее закурите.       Юрист смаковал первую затяжку с лицом блаженного.       — Приятно, наверное, когда в твоих зубах тлеет триста пятьдесят тысяч… — медленно проговорил Георг и разразился хохотом.       — Мать вашу!..       — Продай вы эту малышку, могли бы не работать лет пятнадцать, верно? А мне это не слишком выгодно.       — Вы, должно быть, дьявол? Я ведь не смогу спокойно спать после такого!       — Расслабьтесь и получайте удовольствие, — Георг улыбнулся, наблюдая, как на лице Грасса проступил ужас. — Вы не просто курите, вы поглощаете наследие. Вы вдыхаете наследие, оно проходит сквозь бронхи и оседает в ваших легких. Вам не следует выкуривать ее до основания, но вы, конечно, собираетесь это сделать, ведь важна каждая затяжка… Эта малышка — убойное орудие, она вам на час или даже на полтора. Крепкая. Потом будет приятно кружиться голова, знаете, как после первой в вашей жизни понюшки табака.       Райнтхаллер наслаждался, расписывая прелести того незабываемого опыта, который получал сейчас Грасс. Юрист понемногу успокаивался, слушая его размеренный, монотонный голос.       Сигары премиального класса, которые производил Дитрих Райнтхаллер, в народе Дирк Большой Табак, не были просто сигарами. Удивительно ли, что их стоимость подскочила в три раза, когда его предприятия закрылись?..       Георг, один из немногих, прекрасно знал, почему так вышло.       Его отец давно вышел из игры. Так могло казаться, если не знать об итогах многочисленных аукционов, на которых раз за разом перепродавали его продукцию. Одна такая шестидюймовая оскуро с блестящей серебряной этикеткой и синим штемпелем теперь — рычаг влияния, щедрый кормилец тех самых лобби, которые горячо, с глубоким убеждением спонсировал некогда Райнтхаллер-старший. Один из легальных, но от того не менее грязных способов для политической элиты перекидывать деньги друг другу, с каждой перепродажей взвинчивая цену до все более и более абсурдной.       Сквозь иезуитский прищур Георг наблюдал, как рычаг отцовского влияния исчезает, растворяется дымом, обращается в пепел. И как! В руках простого человека, чей годовой доход едва ли равен и двадцатой доле от потенциальной стоимости этой регалии.       Георг мог бы продать ее; одно ее существование, продлись еще пять, семь лет, одна ее физическая единица будет эквивалентна цене фабрики, на которой ее произвели. И это с учетом рабочих, которые касались ее и пятидесяти девяти остальных, этой же серии, с учетом всего оборудования и вычетом расходов на отопление! Георг Райнтхаллер, словно невеста с приданным в тридцать три сигары, тридцать три, точь-в-точь возраст Христа, уничтожал их с тем своенравием, с каким молодая девушка срывает брак по расчету, устроенный родителями. Оборотистые пангерманисты, хваткие ходатаи эксплуатации детского труда! Они не получат более ни пфеннига из наследия его отца. Точно не при жизни Георга, и даже не после его смерти.       Головное управление «Райнтхаллер Шталленверк» находилось на пересечении улиц Дахауэр и Бриенерштрассе. Это были две широких транспортных артерии; семнадцать минут пешком, и можно попасть на мюнхенский городской вокзал, восемь минут — дойти до роскошного ансамбля Королевской площади. Высокое здание с двускатной крышкой и двумя небольшими остроконечными башенками стояло, внушительное, втиснувшись между адвокатской конторой и доходным домом.       Пятый этаж был отдан в распоряжение юристам и отделу кадров. На четвертом располагался производственный блок, касса и прочая бухгалтерия. Там суетилось множество людей, целый штат машинисток на одном дыхании стучал тонкими пальцами по клавишам печатных машинок, отщелкивал раз за разом их тяжелые, но ладно скользящие каретки.       Сметный и договорный отделы — ниже на еще один этаж. Под ними, словно иерархическая лестница была инверсией лестницы материальной, находились офисы руководящего состава, сдавались в аренду крупным акционерам собственные комнаты. Здесь так же были переговорные для особых клиентов, огромные, прекрасно обставленные помещения, хорошо освещенные, с изящными тонкими панелями из зеленого и темно-коричневого мрамора. Просторная приемная, кабинеты вице-президентов, финансового директора, главного бухгалтера и самого Райнтхаллера занимали первый этаж.       Наступил уже поздний вечер, когда Элизабет фон Брабант, растерянно улыбающуюся, привели от порога прямиком к Георгу.       — Я не хотела бы вас обременять, — сконфуженно, слегка наигранно прошептала она одному из проходивших мимо сотрудников, — но мне очень приятно, что вы меня проводите, спасибо!       Милый тон, которым она упрашивала, безотказно действовал на большинство мужчин.       Перед ней открыли массивную дубовую дверь.       — Герр Райнтхаллер, вы можете принять посетителя?       — Секунду. Элизабет?..       Фройляйн фон Брабант вышла вперед и виновато пожала плечами. На ее лице заиграла очаровательная полуулыбка.       — Что ж, проходите… — Георг подумал про себя, что даже не знает, как отреагировать на столь неожиданный визит. — Что у вас ко мне?       — Джорджи, милый! Я очень рада, что вы согласились уделить мне минутку.       Элизабет приобняла его за плечи, как она это делала всегда. Они обменялись легкими поцелуями, едва касаясь губами щек друг друга. К удивлению Георга, кокетство Элизабет его сегодня совсем не раздражало. Он пригласил ее сесть и сам опустился в кожаное широкое кресло.       Девушка обвела взглядом кабинет. Здесь было шесть огромных, высоких окон с тонкими многосоставными рамами; казалось, вся западная стена состояла из множества маленьких, продолговатых стекол. Ей нравилось это помещение: просторное, погруженное под вечер в полумрак, с медными бра витиеватой ковки, источающими мерцающий газовый свет. Герр Райнтхаллер обладал вкусом, эта его черта привлекала Элизабет.       — Как ваши дети? — не забывая о приличиях, спросила она.       — Ничего, благодарю. Скоро праздники, думаю, наконец проведу их с семьей, — он закашлялся; еще пару дней назад его мучила простуда. — Что у вас?       — Иногда мне кажется, что я сумасшедшая, — расхохоталась отчего-то фройляйн фон Брабант. — Я как всегда, Джорджи. Устраиваю у себя бал в рождественскую ночь, боже… Разумеется, буду рада видеть и вас с Керстин.       — Я надеюсь, мы останемся дома. Так спокойнее, и потом, я сам уже вымотался.       Посещать светские вечера Георгу становилось все тяжелее. Он вполне имел представление, во что превратится уютный семейный праздник, измени они с женой свои планы и проведя его у Элизабет. В конце концов, подкошенный болезнью, он не выпивал уже почти неделю и был этому чудовищно рад.       — Как хотите! Хотя, если надумаете, можете не дожидаться официального приглашения.       Она закинула ногу на ногу, и из-под подолов коротенькой шубки выглянула стройная голень в темном фильдекосовом чулке.       — Так по какому случаю вы решили заглянуть?       Георг и не пытался скрыть, что рассматривает Элизабет пристально; она же, как нарочно это приметив, элегантным жестом сняла тонкие перчатки и скинула верхнюю одежду с плеч.       — Вы торопитесь уйти? — поджала губы Элизабет. — Скажите честно, я ведь совсем не хотела вас задерживать…       — Перестаньте, — Георг слегка мотнул головой.       Раскрутить его на доверительный, почти интимный диалог, очевидно, являлось в некоторой степени целью фон Брабант. Но к чему ей было примерять образ бедной родственницы, краснеющей и часто моргающей большими, разве только не наслезненными глазами? Он ведь знал наизусть все ее приемы!       Элизабет поднялась и медленно описала по кабинету полукруг. Наконец она остановилась за спинкой своего кресла, облокотившись на него изящными оголенными предплечьями. Георг не мог не признать привлекательным мягкий тонкий рыжий пушок волос на ее руках и длинные, высветленные к кончикам, блестящие ногти.       — Мне нужно узнать у вас сущую безделицу, — заверила Элизабет, едва ее взгляд упал на черный блестящий кейс, лежащий на столе.       — Я думал, если вам необходим какой-нибудь пустяк, вы обсудите его, скажем, с Керстин? — удивление Райнтхаллера едва ли было заметно.       — Это правда, что вся продукция вашего отца, не находящаяся в рыночном обороте, застрахована? — она прекрасно понимала, что Георг сделал ей замечание, но обернула диалог так, будто пропустила это мимо ушей. — От пожаров, поджогов, от произвольного самовозгорания…       — Очень мило с вашей стороны быть столь осведомленной, — Георг наигранно поднял брови.       Фон Брабант бесцеремонно раскрыла кейс. Не обнаружив на своем месте одной из сигар, она спросила:       — Вы курите их?       — Курю, положим, если опустить детали… — Райнтхаллер подавил едкий смешок. — О чем еще спросите?       Элизабет сощурила глаза, словно маленькая лисица.       — Разве суд не может счесть такое обращение намеренным причинением вреда застрахованному имуществу?       — Поверьте, я заплатил большие деньги своему нотариусу, чтобы он достаточно доходчиво перевел: «не ваше собачье дело, как я распоряжаюсь своим наследством» на юридический язык.       — А также адвокату, за то, чтобы судья признал вашего отца недееспособным и конфисковал имущество, имеющее отношение к фабрикам?       — Вы пришли, чтобы упрекнуть меня в методах? Все это и без юристов, кажется, причиталось мне по праву.       Элизабет рассмеялась звонко.       — Отставьте, Джорджи! Вы ведь не считаете меня дурочкой.       Георг подошел к ней, близко до неприличия, склонился слегка и нежно провел рукой по ее округлому, покатому плечу.       — Что же тогда?       — Мне нужен адвокат, которого вы нанимали, — вкрадчиво произнесла Элизабет. — И нотариус, который составлял ваше завещание.       Георг не двинулся с места. Элизабет нисколько его не стеснялась. Ее грудь все так же тихо поднималась на каждом размеренном, спокойном вдохе, и лишь полуприкрытые, смотрящие искоса глаза обнажали ощущение, что что-то идет не так.       — Вы попали в переделку? Для чего вам нотариус?       — Видите ли, мне совсем не хотелось бы афишировать подробности, — ответила Элизабет еле слышно.       Фройляйн фон Брабант стоило канонизировать как абсолютное воплощение плотской чувственности. Хотя бы за ее чуть приоткрытый рот, обнаруживающий маленькие ровные зубы, и эти пухлые губы в неизменно алом блеске помады.       — Если вам, как мне когда-то, нужно распределить наследство, я уверен, с этим справится ближайшая нотариальная контора. Вы не замужем, без детей, ваши племянники не имеют притязаний. Можете поискать счастливца хоть на соседней улице, я уверен, там найдется человек, желающий заработать… На кой черт вам понадобился адвокат, в таком случае? Я не порекомендую своих людей, если не узнаю, в чем дело.       Элизабет встала спиной к столу, оказавшись напротив Георга, и пристально посмотрела прямо в его глаза.       — Джорджи, неужели ты так недоверчив ко мне? — ее голос перешел на сладковатый шепот. — Неужели наша дружба — пустой звук, и ты не сделаешь мне маленького одолжения?       Она никогда не соскакивала с формального тона просто так.       — Последнее время я все чаще замечаю, как слово «дружба» обретает все более интересные коннотации, — парировал Георг и засмеялся Элизабет в лицо.       Она потупила взгляд, заправила за ухо непослушный рыжий локон и села аккуратно на краешек стола.       — Можешь извлечь из нашей дружбы то, что посчитаешь нужным, — недвусмысленно заявила Элизабет.       Георг не был бы честен с собой, если бы отрицал, что хочет обладать ею. Эльзой фон Брабант многие мечтали обладать, но нужно было располагать чудовищной властью либо чудовищными средствами, чтобы удостоиться такой чести. Райнтхаллер знал: она не заводила интрижек по любви, только из холодного расчета; ее внимание, ее тело были инструментом достижения цели, но не оплотом чувств.       — Что же ты можешь дать мне, Эльза?       — Не задавай таких глупых вопросов, Джорджи!       Она бесхитростным жестом привлекла Райнтхаллера к себе и положила руки на его плечи. Он почувствовал слабый запах ее пота, сладковатый и пряный. Это будоражило сознание. Георг мягко запустил ладонь в ее волосы и глубоко вдохнул. Он дождался, пока сердцебиение Элизабет, отчетливо им теперь слышимое, участится, словно это было сигналом ее безоговорочного расположения, и только затем хрипловато шепнул ей на ухо:       — И все-таки, позволь мне для начала удовлетворить свое любопытство. Откуда мне знать, что мы можем довериться друг другу, если ты даже не можешь сказать, на что тебе мои рекомендации?       Элизабет закрыла глаза и громко выдохнула.       — Мне нужно составить брачный контракт.       — Полагаю, не нужно уточнять, знает ли твой будущий муж, какими средствами?..       — Не притворяйся идиотом, Джорджи. Наш разговор и все остальное… Не покинет этих стен. И потом, я совершенно не интересую его, как женщина.       Георг отстранился, делая вид, что сказанное имеет для него хоть какое-то значение.       — Хочешь, чтобы я поверил в твою басенку? — он узко улыбнулся перед тем, как озвучить неприкрытую издевку. — Или он настолько стар? Скажи, не за фон Эстерхази-старшего ли ты выходишь, часом? Он, правда, кажется, женат…       — Представь себе, нет. Правда бывает нелепой, но мы не более, чем деловые партнеры. Мы договорились, что я предоставлю ему брачник, как факт, на остальное, я уверяю, ему плевать, — раздраженно парировала фон Брабант.       — О, так бедняга страдает половым бессилием?       — Ш-ш! — она приставила указательный палец к губам Георга. — Заметь, не я это сказала. И перестань так смотреть на меня! Я очень на тебя рассчитывала. А что до этой неурядицы… Неужели тебе есть дело?       Голос ее, обычно высокий и звонкий, выражал теперь обиду и совсем немного — остаток надежды. Ей, такой красивой, молодой, обладающей неугасающим внутренним жаром, проигрывать было не к лицу.       — Никакого, в сущности, — спокойно ответил Райнтхаллер.       Элизабет готова была броситься в его объятия без всяких колебаний. Георг долго не признавался себе, что впечатлен. Но он потребовал от себя привычного хладнокровного расчета, а хладнокровный расчет говорил лишь одно: это именно то решение, о котором он пожалеет.       Адюльтер сделался настолько привычным в светских кругах, что его уже не замечали. Но разве существовало сильное отличие между женщинами, когда познаешь их? Едва ли. Когда знаешь, что прямо здесь и сейчас ты — хозяин положения и можешь заказывать музыку? Георг ухмыльнулся уголками губ. Знание того, что Элизабет могла быть сейчас в его власти горячило кровь гораздо сильнее, чем само обладание ею. Он не был из тех мужчин, что теряют контроль, как только картинки, рисуемые их воображением, начинают переходить в материальную плоскость, но спектакль, устроенный фройляйн фон Брабант, он оценивал по достоинству.       Георг с сановитым безразличием запустил руки в карманы брюк и сделал шаг назад. Теперь он знал, навскидку, треть от того, что ему было нужно. Он не без оснований полагал, что Элизабет не стала бы вступать в брак еще лет пять или семь. То, что ее будущий муж, скорее всего, покровитель или совладелец ее предприятия, и она не держит его в числе любовников, оказывалось похожим на правду. Но кто?       — Я сообщу о твоем требовании своим нотариусу и адвокату лично, но у меня будет условие.       Элизабет спрыгнула со стола и устроилась в кресле, быстро поправив подолы платья. Догадливая! Или… Была ли она хоть на секунду искренна, разыграв перед ним сцену разгорающейся страсти? Доставляло ли ей хоть малейшее удовольствие?..       — Говори, — голос Элизабет, невозмутимый, не сохранил и следа от тех интонаций, что звучали всего минуту назад.       — Мне нужно знать кто. Не сочти за грубость… — бесплотно, благодушно, как всегда, начал Райнтхаллер. — Если ты решишь обобрать будущего супруга до нитки, а иначе, с какой стати тебе вообще нужен договор? Я хочу убедиться, что он — не мой клиент. Будет досадно, если он окажется не на плаву через годик-другой, ты ведь меня понимаешь?       — Георг, — красивые, полные губы Элизабет скривились в усмешке, — я ровно для того хочу составить брачный контракт, чтобы он не посмел со мной развестись. По крайней мере так легко, как с предыдущими.       — Охотно верю, и все же, если хочешь получить моих юристов, тебе придется назвать имя.       — Знаешь, почему я пришла к тебе? Ты ненавидишь моего будущего мужа с первой минуты знакомства. Если я еще способна здраво мыслить, то я выбрала единственно верного союзника, который не только не станет настаивать, чтобы он остался на плаву. Если будет хоть одна осечка… Ты охотно потопишь его вместе со мной, Джорджи.       — Я надеюсь, что мы говорим об одном человеке, — пробормотал Георг.       Элизабет, дрянная девчонка, провозгласила этой трагикомедии безоговорочный эндшпиль.       — Карлхен, мой славный Bel-Ami, даже не догадывается, через что ему предстоит пройти, посмей он расторгнуть наш сердечный союз! В твоих же интересах помочь мне.       Райнтхаллер напряженно разложил в уме все варианты. Он знал, что должен ей помочь по долгу той странной «дружбы», что связывала их семьи. В ближайший год их с Саксом взаимоотношения станут максимально прозрачны. С Элизабет — либо развод, либо нет, вне зависимости от того, захочет ли Георг его топить. И что если развода не будет? Элизабет делится с ним козырным королем, спрятав в рукав козырной туз? Он не может повлиять на ее брак, но хороший исход игры зависит от того, будет ли он видеть всю колоду.       — Попрошу второго одолжения, Эльза, — мужчина подошел к столу, открыл продолговатый кейс и выудил оттуда плотно набитую темную сигару. — Я должен видеть ваш с Саксом брачный контракт. Это окончательное условие.       — Что же мне причитается за такое одолжение? — она подняла на Райнтхаллера лукавый взгляд и склонила голову на бок.       — Черт побери! Я не знаю. Может, совсем ничего. Я не имею ни малейшего понятия, чего еще ты хочешь! Я оплачу твои расходы на нотариуса, если надо! Что еще?       — Пойдет, — заулыбалась фон Брабант торжествующе.       В тот вечер Георг пришел домой с подспудным ощущением того, что девчонка его поимела. Это ощущение не покидало его пару вечеров от силы, хотя он и не понимал, почему думает об этом так долго. Последствия брака Сакса и Элизабет не имели на него такого уж сильного влияния. Иногда, забавы ради, он любил размышлять, что выйдет, когда фон Брабант приобретет себе новый статус. Госпожа Сакс, свеженькая, четвертая по счету в списке его потаскушек! Надеется рано овдоветь, не иначе — по секрету всему высшему свету. Как Карл будет величать ее спустя пару лет? Жабой? Своей маленькой жабой? Сколько раз она назвала его при нем мерзавцем, наверное, раз десять? Уживутся, до золотой свадьбы протянут душа в душу!       Голос Генриха Циммермана на другом конце телефонного аппарата звучал, как в жизни, громко и раскатисто. Райнтхаллер был привязан к этой сатанинской трубке, а ведь еще какое-то время назад он искренне надеялся, что за день до праздника его перестанут беспокоить. Минуту назад в его кабинет зашла Керстин. На ней мягкими складками лежало бархатное теплое платье, а волосы были собраны в слегка небрежную простую косу, и она выглядела сейчас еще замечательнее, чем в нарядах и украшениях для выхода в свет.       — Это Циммерман? — дежурно осведомилась она.       Георг коротко кивнул. Кики подошла к столу и, не обращая внимания на его немые протесты, начала методично собирать смятую бумагу и пустые стаканы.       — Душа моя, я сам уберу, перестань, — сказал он наконец, отслоняя от лица трубку.       — Я могу хотя бы вынести пепельницу? — Керстин недовольно закинула брови и, дождавшись очередного согласия Георга, продолжила. — Передавай Генриху счастливого Рождества, и пойдем уже обедать.       Кажется, она даже улыбнулась.       — Это было бы невежливо, Кики, — напомнил Георг, прикрыв рукой микрофон.       — Хочешь, я улажу? — как-то безразлично предложила она.       Георг сообщил Циммерману, что его супруга желает передать поздравления. Керстин подошла к телефону с дежурно-беспристрастным лицом, но уже спустя секунду защебетала с полковником елейным тоном. Расчет на то, что он попрощается, едва она успеет произнести все свои сумбурно-восторженные пожелания, оправдал себя, как всегда.       — Вот и весь разговор, — Керстин удовлетворенно брякнула трубку на место. — Так ты спустишься?       — Боже, ну задержись ты еще на пару минут, — Георг приобнял ее за талию.       Она посмотрела на него так, будто он сейчас не просто попросил, а проскулил, словно изголодавшийся пес. Или показалось — от того, что в этом была доля правды? Георг был верен Керстин не потому, что произносил клятвы у алтаря, их все произносили. Эта женщина, совершенно невозможная, умела даровать своими прикосновениями помилование. Она умела давать своим телом прощение, умела попрекать, умела вгонять в наивный и нежный юношеский стыд. Ее ласки были и индульгенцией, и святой водой, и золотыми яблоками из сада Фрейи, приносящим молодость. Но сейчас она мучила Георга, мучила бессовестно, и, кажется, вовсе не для того, чтобы яблоки становились слаще.       — Кстати, все хотела спросить тебя, с каких пор у вас с Карлом такие нежные отношения?       — С чего вдруг?       — Он прислал кроликов.       — Каких, к чертовой матери, кроликов?       — Подарки твоим детям, Джорджи, — усмехнулась Керстин. — Три очаровательных плюшевых кролика с блестящими стеклянными глазками, в малюсеньких башмачках, пиджачках и платьице.       — Но кролик — пасхальное животное, и потом…       — Хорошо, я буду называть их зайцами. Ты дурак, это не имеет никакого значения! Между прочим, они замечательные. Очень хорошие игрушки, такие на заказ шьют.       — Пресвятая Богородица! — искренне рассмеялся Георг. — Он меня удивляет. Я все думал, надо наведаться к нему как-нибудь после Рождества.       — Чтобы вернуть должок в лице бутылки виски, которую вы тогда приговорили? — холодно и тихо попрекнула мужа Керстин.       — Я тоже люблю тебя, милая, — он легонько чмокнул ее в лоб. — Но знаешь, я не хотел бы садиться за стол, видя, как ты на меня дуешься.       — А и я не голодна. Наелась твоими вечными телефонными разговорами.       Боже милостивый, и когда она уже перестанет по любому поводу закатывать сцены! Сколько еще беспричинных обид он получит за эти выходные?       Георг скрестил руки и медленно прошел из одного конца кабинета в другой. Он не изменял себе в привычке переносить все попреки Керстин тихо. Это была его главная дипломатическая миссия на всю оставшуюся жизнь и в особенности на ближайшие несколько дней.       — К черту обед! — наконец высказал он. — Хочешь, и мы поедем куда-нибудь? Прямо сейчас? Куда захочешь. Я свистну кучера, посмотрим ту помпезную мистерию в соборе Девы Марии, ты расслабишься хоть немного…       — Если тебе так нужно опять куда-нибудь уйти, мог бы не делать одолжений, — спокойно заявила Кики. — Я все равно в домашнем.       — О, замечательно! Раз уж ты в домашнем, мы можем сбежать в наш новый дом. Тебе понравится. Там пока нет телефона. Там даже мебели, чтоб ее, нет, только пол, потолок и подоконники. Рабочие как раз закончили с обшивкой и рамами. Помнишь, ты заказывала ванну? Ее тоже уже поставили, она, мать ее, здоровенная!       Керстин захохотала. Георг подавил в себе едкий смешок: это оказалось заразительно, ее сощуренные глаза, блестящие, эта ямочка на правой щеке! Будь проклят чертов вечер двадцать четвертого декабря… Она издевается, ну точно, издевается.       — Свистай своего кучера, Джорджи! — вдруг, не прекращая широко улыбаться, воскликнула она.       Ну неужели…       Керстин подошла близко-близко, обняла его лицо ладонями и глядела теперь глаза в глаза.       — И дай мне пять минут, чтобы собрать шампуни. Будем принимать ванну!