Система добычи. Железо и золото

Когда-нибудь я сосчитаю все на небе звезды. Мои волосы отрастут длинные, мое тело познает отдых, и я пойду по миру, воскрешая покойников.

      Георг в очередной раз снял квартиру у madame Macquart. Один черт знал, нарочно взяла ли она французскую фамилию, была ли сводней и откуда происходила. Madame Macquart не делала услуг бедным клиентам, к ней ходили богатые, даже слишком богатые люди. При ней почти не было куртизанок, которых она могла предложить, и все равно — ходили. Однажды в фойе одного из ее домов Георг пересекся с супругой депутата верхней палаты парламента, Урсулой Хинцен. Та пришла в компании своего молодого любовника из полевых жандармов. Застать тут фрау Хинцен было солидно — это все, что Георг знал наверняка.       Элизабет явилась. Опоздала на четверть часа, запыхавшись, влетела в прихожую — длинноногая и гибкая, в маленьком холодном полупальто из черных перьев и в хорошенькой округлой шляпке.       Карл устроил ей допрос перед выходом — так она сказала, оправдываясь.       — Нам стоит прекратить.       Георг стоял у окна, глядя в тонкую щелку между плотно запахнутыми шторами. Madame Macquart предупреждала гостей, что шторы в ее квартирах не должны оказаться раскрыты, иначе она ни за что не отвечает.       — Ты пригласил меня сюда, чтобы сказать это? — Элизабет выгнулась змеей и улыбнулась прохладно.       Георг почти не смотрел на нее. На то, как она снимает верхнюю одежду и сбрасывает туфли, темные, янтарные, на каблуках из черепахового панциря. На то, как, прикусив краешек аккуратными белыми зубами, стягивает длинные глянцевитые перчатки. Он помнил ее движения наизусть.       — Та ночь, после того, как я приехал с пожарища… Это было ошибкой, Эльза.       — Поэтому ты решил повторить?       Они повторяли не так уж часто.       — Не записывай на свой счет. Я хочу исправить это. Я настаиваю.       — Сколько часов ты оплатил? — она подошла к Георгу сзади, обвила руками его плечи и поцеловала в шею.       — Это не имеет значения.       Райнтхаллер сглотнул, повернулся к ней, глядя глаза в глаза с равнодушием. Он знал, от него несло только что выкуренной сигарой — из тех самых оскуро, которых осталась теперь уже тридцать одна. Он устал. Запах его тела — явственный и тяжелый сейчас, после рабочего дня. Элизабет он не противен, кажется, напротив, она ластится с какой-то особенной, присущей только ей изощренностью, и пальцы ее горячие. Рыжие кудри ее прически собраны сзади незамысловато, а губы блестящие, влажные, без помады.       — Так ты рассчитывал на последний раз или нет?       — Может быть, я не знаю. Мне все равно. Если захочешь уйти сейчас — иди.       — Я не люблю тратить свое время зря. И я ведь уже приехала, Джорджи.       Раньше Георг позволял называть себя так только членам семьи, но сейчас отчего-то не одернул ее. Обхватил талию, грубо, большими, сильными ладонями, и швырнул на кровать, как швыряет волк загрызенную добычу на свой хребет. Эльза шептала с придыханием, вцепившись в его плечи, склонила его голову к своей груди — Георг повиновался.       В их близости была не привязанность, не страсть. Тем более не любовь — выверенная механика. Зуб шестерни, погружающийся на дно впадины. Еще раз, затем еще раз; всего лишь цилиндрический вал, приведенный в действие, два зубчатых колеса, сцепленных друг с другом. Его внешний крутящий элемент — порок без всякого осадка, скупой на чувственность, сухой, но смазанный вожделением. Элизабет — ведущее его колесо, Элизабет — шестерня, всем своим податливым, упругим телом вбирающая в себя головку этого вала, и передающая, преобразующая на выходе его тугие обороты. О, Господи! Ты, не милостивый к физике, Ты, отрицающий ее грешную природу, узри же ее! Узри телесность и узри грязь человеческих порывов, Ты, чья воля раскрыть перед грешными душами райские врата или разверзнуть перед ними адову бездну. Когда-нибудь, когда пробьет час.       — Значит, решил бросить? Я не позволю. Тебе ли не знать, что я такое не позволяю.       — И как ты хочешь не позволять мне? — Георг ухмыльнулся. — Будешь грозиться рассказать Керстин? Ты ведь теперь замужем, это круговая порука.       Он сел на краю кровати, достал кейс с сигарой из брошенного на тумбочку пиджака, поджег, раскуривая не спеша. После прошлого вечера у фон Эстерхази Керстин ничего не сказала. Георгу претило вспоминать о ней в такие моменты, но мысли с удивительным настырством продолжали лезть в голову. Хотелось самому себе дать пощечину. Плохой, плохой пес! Фу.       Элизабет вытянулась вся, бросив обмякшие руки на изголовье — голая, светлокожая, — и улыбалась надменно.       — Ты хороший любовник, Джорджи.       Керстин, конечно, такого не говорила. Кажется, уже довольно давно. Не та вещь, которую говорят друг другу супруги после шестнадцати лет брака.       — У тебя наверняка были и получше, — усмехнулся он.       — Не тебе судить! Не хочу тебя терять.       — Это почему еще?       — Карл никогда не догадается, что я посмела крутить интрижку прямо у него под носом. Нет, конечно, все, кого он мог бы подозревать, знакомы с ним трижды, но чтобы настолько! Он не осмелится даже подумать.       — Так вот, в чем дело.       — Нет, не только в этом, — Элизабет повернулась к нему, как-то совсем по-кошачьи, и оценивающе оглядела его. — Знаешь, я все смотрела на тебя и думала, насколько же ты…       Она прикусила легонько губу.       — Нудный? — расхохотался Райнтхаллер.       — Нудный.       — Обрыдлый? — продолжил он, слегка подумав, чтобы ввернуть словечко максимально точное. — Начавший лысеть, преждевременно обрюзгший буржуа, каких у тебя полный салон?       — О да! — она хихикнула.       — У тебя совершенно точно были любовники получше и помоложе, — не прекращая улыбаться, отрезал Георг.       — И все же, мне хотелось развлечься, — начала было Элизабет, но не договорила.       Она легонько тронула его правую руку. Задела пальцем его обручальное кольцо. Свое она снимала, прятала в маленький кармашек ридикюля. Георг сжал ее запястье.       — Ну и как? Развлеклась?       — Дослушай, дурак ты! — ощерилась Эльза глумливо. — Да, развлеклась. Хотела проверить, такой ли ты послушный. Монотонно бубнящий праведник, тьфу.       Георгу и самому хотелось бы знать, насколько. Он сам от себя не терпел эмоций. Не кричал и не разбрасывался оскорблениями, лишь язвил иногда. Не швырялся посудой, но одаривал оппонентов тяжелым взглядом. Не устраивал публичных истерик — только курил, много и порой нервно.       — И вот ты, черт тебя дери, разве я могла подумать! Ты оказался страстным. Ты темпераментный, ты пылкий поболе, чем некоторые молодые юнкера, они же только и кричат о своей страсти, а толку? Как ты это… душишь?       И как она подобрала настолько верное определение? Думает польстить ему, рассыпается в эпитетах! Неужели ей невдомек, что еще пара таких выходок, и Карл поднесет ее семейству фон Эстерхази на расписном блюде? Хотя бы даже из мести.       — Я не смогу называть твоего мужа своим другом, пока сплю с тобой, — Георг откинулся на спинку кровати и сделался совершенно безразличным.       — Все-таки вы друзья, а называй как знаешь, — иронически заметила Эльза. — Карл за меня кого захочу — загрызет. И он преданный. На тебя я его не спущу.       — Он стрелялся с Каспаром. Из-за тебя, между прочим.       — Это дурацкая попытка воззвать к моей совести?       Да что она вообще знала о совести?..       — Из нашей связи ничего хорошего не выйдет.       — Я знаю, Джорджи. Я знаю, — она легла рядом с Георгом, прижалась, и пот их разгоряченных тел расточился липко. — К сожалению, жизнь не научила меня отказывать себе в удовольствиях.       Эльза взяла сигару из его рук — Георг не противился, — затянулась, даже не закашлявшись, и выпустила кольцом плотный дым.       — Помнишь, когда мы поехали к барону, ты говорила про отца?       Георгу хотелось разобраться. Чем дольше он прокручивал слова Каспара в голове, тем больше ему мерещилось, что все молчат вокруг него и прямо перед его глазами, натянув улыбки, укрывают старые кости под скрипучими половицами.       — Про отца моего ты лучше у Марвина спрашивай, он-то его хотя бы помнит. А я про мать говорила.       Элизабет… Огрызнулась?       — Ну конечно… — Георг насупился. — Можешь не продолжать. Ваши родовые дрязги все равно не для моего скудного ума. Казимир продолжит витиевато со мной изъясняться, а я буду стоять при нем и кивать, как идиот.       — О, так тебя интересует, почему барон так страстно желает со мной породниться? — догадалась Элизабет, криво ухмыльнувшись.       — Предположу, что дело в салоне, — Райнтхаллер, не принимая возражений, забрал сигару обратно. — У тебя изо рта будет вонять, прекрати.       — Тебе какое дело? Все равно в губы не целуешь.       — Карл, стало быть, тоже не целует?       Элизабет раздраженно ущипнула его за щеку. В ту же секунду Георг похоронил смутную надежду вывести ее на откровения.       — Видишь ли, моя мать была у графа фон Польцина на содержании. Этого, в целом, уже достаточно. Я бьюсь об заклад, фон Эстерхази уверен, что отец упомянет нас с братом в завещании.       — А ты-то сама как думаешь?       Георг положил руку Элизабет на бедро, слегка поглаживая; она подалась к нему, легла сверху и приподнялась на локтях.       — У папаши других детей нет. Он имеет право жаловать нам титул, если пфальцграф даст согласие, — заявила она, но отчего-то хохотнула.       — И насколько это вероятно? — Райнтхаллер сощурился, глубоко затягиваясь.       — Шутишь? Если только умом совсем повредится. Барону не на что надеяться.       — Спустись ниже, — попросил, даже потребовал Георг, заглядывая Элизабет в глаза.       Впервые за много лет он припадал к теплу чужой женщины и не отвергал его естества. У них оставалось еще достаточно оплаченного времени. От следов, косвенных и явных улик их близости, следовало избавиться, как и от всякой мерзости. Георг смыл с ее волос запах своего табака, и Элизабет с него — аромат цитрусового одеколона. Она первой выбралась из широкой чугунной ванны, закручивая в полотенце мокрые кудри. Отряхнулась от длинных тонких капель, стекавших по ее гладкой, светлой коже, вытерлась и принялась разделять пальцами спутавшиеся пряди.       — У тебя с фон Эстерхази свои счеты, верно? — вдруг спросила она.       — Он был из людей своего круга. Для моего отца.       — Вроде семьи?       Элизабет посмотрела на Георга с явным недоверием. Одно незыблемое правило она впитала, кажется, еще с молоком матери: буржуа вельможе не сват и не друг, покуда их не связывает общая выгода. Казимир фон Эстерхази делал кассу, сдавая особняки в аренду, и отношения к табачному лобби не имел.       — Вроде одной Содомы на двоих. Напополам с Гоморрой, — подумав, ответил Райнтхаллер.       Его мучала потребность выговориться. В конце-концов, Эльза была не из тех, кто станет этим пользоваться. Он и не представлял толком, как его чистосердечным признанием можно воспользоваться теперь, за давностью лет.       — Понятнее не стало, — призналась она.       — У моего отца работали дети, — начал Георг, чувствуя себя так, будто вытягивает из груди застаревший ком. — Он был на своих фабриках… кем-то вроде бога, похоже? Или дьявола. Никто не осмеливался ничего ему запретить.       Элизабет покосилась на него странно, ничего не говоря.       — Я не знаю, когда он проговорился фон Эстерхази-старшему, — Райнтхаллер избавлялся от семейной тайны медленно, сбиваясь. — Там был не только он. Я хотел бы поймать за руку барона, да и остальных. Они платили отцу за его девочек. Отец проводил отбор для этого, некоторых держал при себе.       — Так и знала, что там какая-нибудь дрянь, — отозвалась Эльза равнодушнее, чем он предполагал.       — Знала она, — съязвил Георг.       Элизабет достала из сумки гребень, переливающийся перламутром, и какой-то пузырек. Розовое масло, он понял по запаху.       — Я никогда не верила в сплетни о тебе. Ты мог бы получать баснословную прибыль даже пока твой отец жив и здравствует, но почему-то не стал. Просто выпросил бы у него место при кормушке. А даже если, как говорят, ты хотел забрать у отца дело целиком, зачем тебе, в таком случае, растаскивать его по кирпичикам?       — Многие считают, я хотел потешить свое самолюбие. Вроде как не прийти на готовое.       — Насчет самолюбия они правы. Отчасти.       Элизабет одевалась нарочито медленно, а теперь замерла, вперившись в Георга и ожидая, какой тирадой он на это разразится.       — По-твоему, я должен был оставить все, как есть?       — Ты лишил этих девочек работы, — цинично произнесла Элизабет. — Кто они были? Крутили сигары на фабрике по четырнадцать часов. Они родили бы дочерей, которые разделили бы их участь, сыновей, которые пошли бы на заводы… Стекольные, бумажные, куда еще? Может, в сталевары?       Она присвистнула.       — Не знаю, сколько им полагалось за обычную работу, но предположу, они еле сводили концы с концам.       Эльза рассуждала точь-в-точь как вакханка из свиты фон Эстерхази. Ей было место среди них, Георг подумал.       — Ты думаешь, за ту, другую работу, им платили достаточно? — он стиснул зубы, стараясь не злиться слишком очевидно.       — Подобного рода услуги обычно недешевы.       Георг промолчал с секунду.       — Ханнелоре, та девочка, которая согласилась прийти в суд…       — Позволь? Которую ты потащил в суд, Георг.       — Какая к черту разница? Она призналась, отец выписывал им большой чек только тогда, когда они… — он поморщился, вспомнив выражение, единожды произнесенное Казимиром на этот счет, — выходили из возраста. Не в его интересах было отпускать их раньше времени, но им предписывалось молчать.       — И Ханнелоре единственная, кто неожиданно решилась заговорить? Вдумайся в это.       — Я дал ей защиту. Я собрал другие доказательства, наконец! — процедил Георг. — Ты думаешь, ей поверил бы кто-нибудь? Обычной беднячке, заявившей, что сам Дирк Большой Табак устроил при своих заводах бордель с малолетними? Для аристократов и прочих, решивших, что в этом нет особенного греха.       — Где она теперь?       На вопрос, который задала Элизабет, ему меньше всего хотелось отвечать. Она считала это, едва подняв на Георга глаза, и, наверное, была в шаге от того, чтобы усмехнуться.       — Ты ведь не защитил ее? До конца.       — Я не мог. Никто не смог бы.       Он предполагал, в чем Элизабет его упрекнет. Ему пристало бы печься о судьбе этой девочки, во всяком случае, пока он не уверует, хотя бы сам, что с ней все будет в порядке.       — У них было будущее, — вместо этого заявила она. — Поганое, может быть, со всеми этими погаными воспоминаниями, но было.       Георг хотел возразить. Его трясло от того, что женщина могла говорить такое о других женщинах. Он искал у Элизабет сочувствия и почти молчаливого понимания, а получил упрек. Ей был неведом не только стыд, она даже не гнушалась своей извращенной морали.       — Там? Избавь меня от своих тошнотворных проповедей. Никто не заслуживает такого будущего. И прошлого тоже.       Женщины порой оказываются более жестоки, чем некоторые мужчины. Георг был из тех, кто знал наверняка. Ханнелоре устроилась работать горничной в доме некой вдовы Клосснер. Клосснер, оказалось, искала их — бывших проституток — и пригревала под своим боком. Райнтхаллер не удосужился узнать об этом. О профессии, из которой не уходят — выносят ногами вперед. Ханнелоре не дожила и до своих семнадцати, погибла от внутреннего кровотечения; ее избил один из клиентов.       — Они получили то, что им причиталось, — она, похоже, не испытывала угрызений совести, разбрасываясь подобными словами. — И Ханнелоре тоже. Не ты ли мне рассказывал сегодня про круговую поруку?       — Я, по крайней мере, остановил это на заводах отца, — рявкнул Георг.       — Какой же ты идиот, — произнесла Элизабет прохладно. — Думаешь, добился социальной справедливости? Я не очень хочу вникать, что ты себе думал тогда, и все-таки…       — Ну, давай! Реши за меня, как я должен был поступить четырнадцать лет назад. Мне даже интересно, — злорадно оскалился он.       — Ты поступил так, как поступил. Теперь это не играет роли.       — Тогда не делай мне мозги.       — Только задумайся, Джорджи, для кого, — упрекнула Эльза, очевидно, недовольная тем, что Георг ее прервал. — Хотя нет, я знаю: ты не хотел запачкать свой белоснежный костюмчик в этом дерьме.       Пресловутое «дерьмо», похоже, будет нависать над ним каждый раз, на пару с призраком покойного папаши. Папаша знал в этом толк, он употреблял «дерьмо», кажется, вместо запятых.       — У нас заканчивается время, — оборвал ее Георг.       Видит бог, он хотел пожелать ей выметаться к черту. Это было лишнее: Элизабет уже собралась. Оставила последнее слово за ним в качестве одолжения, может, к лучшему. Может, не захочет после этого вернуться, не предпримет даже попытку.       Ее честолюбивое «Для кого?» все вертелось у Райнтхаллера в голове. До боли простой вопрос. Он знал, что скажет, если бы спросила, — нет, не Элизабет, — если бы спросили в день страшного суда. Но сегодня было уже слишком поздно, чтобы ехать к матери.       Карл уже вернулся домой, когда Элизабет вошла. Он развалился на софе, закинув длинные ноги на подлокотник, и читал какую-то бульварную газетенку, казалось, без интереса; на лице его было торжественное и немного надменное спокойствие, как всегда. Он успел распахнуть настежь несколько форточек; гостиная на втором этаже особняка выстудилась морозным вечерним воздухом, хотя дело уже шло к лету.       — Ты не ужинал еще?       Карл мотнул головой.       — Ждал тебя. Выпьем? — он отшвырнул газету, вскочил слегка несуразно, резко, и спустя секунду оказался рядом с Элизабет.       — А есть повод? — усмехнулась она.       — Тиары Поля Жеро тебе повод или не пойдет? — он просиял, скалясь широкими белыми зубами.       — Боже, — пролепетала она. — Ты достал залог? Если так…       — Ворон уронил жирный кусок мяса прямо под нос лисице, любимая.       Элизабет повисла у мужа на плечах, обнимая.       — Прекрати говорить загадками! У нас появился какой-нибудь наивный простак-благодетель?       — Барон послал тебе исчерпывающий реверанс, — расхохотался Карл. — Решил извиниться за отпрыска! Оказывается, оскорбления нынче могут стоить под сотню тысяч. Главное — выбрать правильный рот.       — Сколько, ты сказал? Повтори это. Я хочу услышать еще раз. Скажи…       — Что мне тебе тебе сказать? Что я могу сказать… Ты богата, Эльза. Ты превзошла свою маменьку! Мы проведем этот аукцион, и ты станешь самой богатой женщиной в этом чертовом городе.       Она прикрыла глаза. Слова супруга подействовали на нее экстатически.       — А ты что ж? Ты позволишь мне принять эти деньги? О, Карлхен…       — Фон Эстерхази только того и ждет, чтобы я отшвырнул его подачку. Но знал бы он, что я лишь скромный канонир дражайшего Маммоны, — Карл сощурился. — Залезай в чьи хочешь карманы, мои целее будут.       Элизабет думалось, он должен был оказаться более гордым. Но мещанская гордость подчас только мешала: в ее салоне, при ее-то слабостях! Она смеялась, она ликовала. Эх, барон, если бы был рассудок в твоей голове, ничего бы тебе не мешало царствовать! Пусть Карл нальет ей вина. Они будут праздновать; если уж такой повод, разве они не могут праздновать?       — Ты счастлива, моя маленькая жаба?       — Иди ты! Конечно, — цокнула Эльза языком.       Карл запустил руку в ее волосы, желая притянуть к себе.       — Элизабет?.. — как-то странно ощерившись, произнес он.       — Что такое?       Карл оказался неожиданно близко. Нет, конечно, он мог почувствовать лишь запах розового эфира, никакой другой. И почему она вообще об этом подумала, вот сейчас, в эту секунду? Он не найдет ничего, в чем мог бы ее уличить.       — У тебя мокрые волосы. Внутри, к корням, они влажные.       Элизабет потрогала их сама, изобразив недоумение. Карл продолжил бы спрашивать, если бы она произнесла что-то слишком примитивное для таких сцен, что-нибудь вроде: «Брось, не говори глупости».       — Вспотела, наверное, — она пожала плечами, неловко потупившись.       — Они абсолютно чистые.       Элизабет сглотнула.       — Я не думаю.       — Ты мыла голову? — Карл сделал шаг назад от нее.       — Нет, с чего ты взял?       Ну вот, и все-таки стандартный ответ. Таких надо избегать. Если произносишь подобное, ложь становится очевиднее. Просачивается наружу, как зловоние из отхожих мест, когда проходишь мимо.       — Ты поехала к брату и решила вымыться там с головой?       — Карлхен, это было бы странно, не находишь?       Он сейчас как пить дать сказал бы что-нибудь со словом «странно». Он озвучил бы то же самое, но Элизабет его опередила. Он усомнится в том, на чем сам ее только что поймал. Еще по крайней мере секунду на размышления она себе обеспечила.       — Твои волосы чистые и мокрые. Они не были такие чистые, когда ты уходила.       — Тебе кажется.       — Где ты была, Элизабет?       Ну конечно. Решил перебрать в голове все звенья логической цепочки и остановиться на последнем.       — Я же говорила, что уехала к Марвину. Ты не веришь мне? — она возмутилась; перейти в наступление — лучший выход из западни, знала она.       Карл схватил ее — вцепился в ее влажные внутри, к корням, еще пахнущие мылом рыжие кудри — грубо, бесцеремонно, и повторил свой вопрос. Прокричал ей в лицо. Слишком громко.       — Нет, я не верю. Где ты была? — как будто единожды произнесенного было недостаточно. — Не ездила ты к брату, не так ведь? Отвечай, где.       Эльза знала: она ни за что не скажет правды. Даже если Карл прямо сейчас приложит ее голову об стоящий неподалеку стол. Очевидно, именно это он и порывается сделать, но, конечно же, не сделает.       Она в очередной раз промямлила что-то про Марвина. Начала заверять Карла, что ему приходит в голову всякая чушь, разными выражениями. Элизабет уже не помнила, какими именно, когда он стащил ее к стене и сдавил ладонями ее горло.       — Ты лжешь мне! Признайся, что ты лжешь. К кому ты ходила? Скажи, кто он, и я отпущу тебя.       Кровь прилила к голове и сердце стучало в ушах. Карл все спрашивал, в холодных, бестелесных формулировках, с кем она была, у кого, на какой квартире. Где она, грязная, неверная, успела вымыться. Сцеживал слова сквозь зубы и душил.       Тяжелый хрип вырвался из ее горла. Стало не хватать кислорода, и руки повисли плетьми.       Карл окликнул Элизабет по имени. Пальцы его, крепкая удавка, разомкнулись, и она сползла по стене вниз, нервно заглатывая воздух. Эльза посмотрела в его покрасневшие, безумные глаза; они сверкнули нездоровым блеском.       — Милостивый боже, — пробормотал Карл; похоже, его лихорадило. — Я не хотел.       Он отшатнулся.       — Ты прав. Ты прав, Карл, я смывала… — как назло прошипела Элизабет, — разную грязь.       — Умоляю, Эльза… — он мотнул головой, он растягивал фразу, как если бы она никогда не должна была закончиться.       — Да, я была с другим. Я избавлялась от его следов на мне.       — Не произноси больше ни слова. Прошу тебя, не надо. Достаточно.       Элизабет уже отдышалась. Выпрямилась, немного подрагивая, и подняла голову. Карл попятился от нее, как от прокаженной, закрывая лицо руками.       — Так тебе интересно или нет? Ну? — принялась издеваться она.       — Прости меня.       Карл неуклюже, точно пьяный, схватился за край софы. Ссутулившийся, содрогнулся. Было похоже, что он плачет и смеется, но без слез, беззвучно, только всхлипывая редко.       — Пожалуйста, прости. Я люблю тебя, — сказал он.       Карл не нуждался в ее откровениях, они в короткий миг стали ему безразличны. Он ужасался тому, что совершил.       Георг отчетливо помнил мать молодой. Он обычно представлял ее лицо таким, каким оно было на фотокарточке, отпечатанной девятнадцать лет назад, в одну из годовщин их с отцом свадьбы. Единственный сохранившийся портрет, на плотном картоне, уже зажелтевший, где родители стояли под руку. Сейчас, конечно, фотографировали гораздо лучше, и лица не казались такими плоскими. Иной раз снимки раскрашивали пастелью, потом покрывали лаком до глянцевого блеска — получалось изящно.       На фото у отца был странный взгляд: как у мертвого с распахнутыми широко глазами. Он стоял и улыбался натужно, дубово, словно деревянный шарнирный манекен; мама выглядела естественнее. Она такой была во снах Георга, спокойной, словно застывшей немного; он помнил черное платье, одетое тогда на ней, и длинные нити жемчуга, обернутые в два кольца, которые она носила всегда на шее.       Фотокарточку он видел чаще, чем ее саму.       Анна Райнтхаллер жила в отдалении от столицы, в Мюльдорфе-на-Инне. Тридцать лет назад туда протянули железную дорогу. Четверть часа от дома до вокзала, час и сорок минут в поезде, еще двадцать — пешком до дома матери, — так Георг рассчитывал. Сказал Керстин, что поедет в воскресенье. Один — обычно они ездили вместе. Обычно они долго договаривались, когда, по какому поводу, брали детей. Мальчишки любили яблочные пироги, которые бабушка готовила, похоже, специально для них. Но не в этот раз.       Георг отправил телеграмму. Должна прийти незадолго до его визита.       Мама будто бы и не старела. Это казалось Георгу удивительным: после разлуки куда яснее начинаешь замечать, как седина блестит все ярче, как меняется лицо и покрываются тонкими морщинами худые, сухие руки. Она спросила, как семья, и не тем тоном, которым обычно спрашивают для проформы. Она сварила кофе, и, замявшись, призналась, что не ждала его приезда и ей нечего больше предложить.       Хорошо даже, что Анна Райнтхаллер этого не стеснялась.       — Ты о чем-то хотел поговорить со мной наедине? — понимающе подтакнула она.       Георг гнал от себя воспоминания о собственном детстве. Мягко стирал своей же рукой. Его воспоминания — фотокарточка на тонкой бумаге, сложенная вдвое. Согнутая раз, два, развернутая и снова сложенная бессчетное множество раз. Сначала на ней проявились тонкие белесые линии в местах сгибов. Но каждый раз, когда он доставал ее, заворачивал обратно, а потом доставал опять, сгибы становились все отчетливее, пока не превратились в истертое бесцветное пятно там, где две линии пересекались.       На фигуре собственного отца.       Георг желал совсем было перечеркнуть его. Кажется, правда, он все еще припоминал, как отец улыбался. Как прихрамывал на правую ногу и забавно постукивал тростью — гладкой, темно-рыжей, с загнутой ручкой. У него было округлое, добродушное лицо и темные маслянистые глаза. Он всю жизнь, сколько Георг его знал, носил усы-карандаш и предпочитал высокие цилиндры.       — Ты никогда не рассказывала, как умер отец.       Георг уловил едва заметную перемену в лице матери. Спустя мгновение оно стало прежним — строгим, тонким, холодно-красивым; и все-таки она была сметена.       — Тебе это не нужно.       — Почему?       — Не хочу, чтобы ты винил себя, — произнесла она жестко.       — В таком случае, мне останется винить тебя. Если это успокоит, — Георг достал портсигар. — Я заслуживаю знать. Ты была рядом с ним тогда.       — Я не ожидала, что все закончится так. И я этого не хотела, — отчеканила Анна. — Теперь это не имеет значения.       Она умела осадить. Вот и теперь: говорила таким тоном, будто никто и ничто не заставит ее ответить. Но и Георг уже не маленький мальчик, испуганно умолкающий, столбенеющий перед ее тяжелым взглядом.       — Не заставляй меня просить дважды, — он вытянул плотно набитую темную регалию и крутанул ее между пальцами, — пожалуйста.       — Все никак не бросишь? — выдавила Анна с упреком.       Георг попытался вспомнить, был ли хоть раз, когда мама не произносила обширный монолог о вреде курения перед тем как, смирившись, пододвинуть ему пепельницу. Сегодня, правда, он не собирался отшучиваться. Упорство, с которым она меняла тему, коробило его.       — Так ты жалеешь о том, что сказала мне тогда?       — Я не посмею жалеть.       Она обожала все эти рамки. Не посмею, не стану, не пожалею. Если что-нибудь оказалось сделано, она обрамляла себя этими выражениями немедля, неистово.       — Ты предполагала тогда, что я пойду судиться с ним?       — Мой мальчик, — обронила она с какой-то непривычной меланхолией, — я молилась об этом. И ты услышал меня.       Они замолчали оба. Георг заметил, мама так и не притронулась к своему кофе.       — Все, как один, они не проронили ни слова… — промурлыкала она. — И только великий Крон хитроумный немедля ответил бы матери милой, ибо отец его первый ужасные вещи замыслил.       — Откуда это? Овидий?       — Гесиод, — не задумываясь, ответила она.       Гесиод конспектировал протокольно. Зародились, породили, сгинули. И из всей мифологической библиотеки мама, конечно, выбрала его.       — Дитрих создавал очень много проблем. Однажды он оступился бы, шагнул в пропасть и потянул бы тебя за собой. Я не могла спокойно спать, зная, что это произойдет, и сделала, как правильно.       Она так редко называла отца по имени, что Георг замер, едва дыша. Он вдруг понял, как сильно хочет обнять ее; оставив сигару тлеть в пепельнице, позволил ей прижаться. Похлопал по спине легонько. Мама была худая, тонкая совсем под тяжелым бархатом своего платья.       — Так тебе интересно, как он умер?       — Я знаю, тебе может быть тяжело. Я не стану торопить.       — Он покончил с собой, Георг, — Анна сказала это тихо, беспомощно, не свойственно себе. — И пожалуйста, не говори, что ты догадывался. Ты не захотел бы поверить в это.       Она была права, как всегда. И почему только сейчас он решился спросить?.. Странным образом Георг не почувствовал горечи — а вот мама, похоже, испытывала ее сполна.       — Тогда все было немного жестче. Не все можно было за деньги, — она объяснила, запинаясь. — А самоубийц хоронят за оградой. Их могилы не убирают по весне, когда уже не остается близких, тех, кто помнит.       Георг так и не был ни разу на отцовской могиле. Вряд ли мама хотела, чтобы это прозвучало как укор, но где-то глубоко внутри неприятно укололо.       — Мне жаль, что тебе пришлось это видеть.       — Я вынула его из петли. Не сказала никому. Сначала я еще подумала, что он мог быть живой, не хотела смотреть на его лицо. Пыталась приподнять, чтобы веревка ослабла, но ты знаешь, он был слишком тяжелый для меня. У меня все вертелось в голове, как же нехорошо…       Анна силилась не разрыдаться. Все думали, она железная: не причитает, но и не улыбается. Порой мамин характер казался Георгу тяжелым.       — Все в порядке. Ты можешь не продолжать, если не хочешь, — прошептал он.       — Скоро восемь лет, как я живу с этим. Хотел услышать — слушай, — она вновь заговорила сурово, поджала узкие губы.       Больше Георг не перебивал.       — Ты знаешь, я все думала о твоем отце, как о живом тогда, в первые минуты. Думала, он не должен просто упасть, когда я перережу петлю. Как-то не по-людски, знаешь? Придвинула диван, одеяла, придерживала под руки. Я умыла его. Одела в чистое, и мне хотелось, чтобы этот отек на его лице исчез поскорее. Он убил себя незадолго до того, как я должна была вернуться домой. Георг, они всегда делают так… Они хотят, чтобы их вытащили. Чтобы в самую последнюю секунду щелкнула замочная скважина. Они никогда не уходят без надежды, что кто-нибудь вот-вот остановит их.       Анна встала из-за стола, чтобы вымыть чашки. Слезы уже высохли на ее щеках, когда Георг решился прервать тишину.       — Давай, может, навестим его? Как-нибудь вместе.       — Глупое это «как-нибудь». Чаще всего оно означает «никогда».       Это было очень похоже на нее обычную. Георг улыбнулся горько.       — В следующий выходной тогда. Что скажешь? Договорились?       — Буду ждать тебя в субботу в пять, — кивнула она коротко. — Ты не забыл хоть?.. Отец на северном кладбище.       По правде, Георг был очень благодарен матери, что она напомнила.       — Говоришь, у тебя все в порядке?       — Если честно, нет, — сознался он. — Я идиот, и все в моей жизни наперекосяк.       — Поэтому приехал без Керстин?       — Похоже на то.       Он совсем запутался. В некоторые моменты просто до безумия желаешь, чтобы какая-нибудь часть твоей жизни оказалась иллюзией. Встал, отряхнулся, как от кошмарного сна, вышел на кухню взять воды и забыл, что снилось. Так и с ним было.       — Среди могильных плит люди частенько находят ответы. Но не надейся на это слишком сильно, — Анна смирила сына мрачным взглядом.       Когда Георг покинул ее, так и не разобрался, тяжесть ли теперь на его душе или облегчение.