Система добычи. Железо и золото

      Элизабет Сакс радовалась всякий раз, когда ей удавалось использовать салон по назначению. Бухгалтерия, которую вела когда-то ее мать, весьма сложносочиненная, оказалась для нее детским лепетом. Эльза владела совершенно гениальной торговой площадкой, некогда единолично — теперь, однако, ей предстояло поделиться ею с супругом.       Карл восхищался ей. Он мог обрыдаться тогда, мог расколошматить к черту пару сервизов в их особняке, но это ничего не изменило бы. В конечном счете, он умел заставить чувствовать себя виноватым. Еще более виноватым, чем была перед ним Элизабет. Он заставил ее чувствовать боль; он почти задушил ее. Задуть свечу, а там… Задуть свечу?..       Саксы сидели теперь в компании Марвина с семьей, ни словом, ни жестом не выдав, что произошло между ними в тот злополучный вечер. Мария, слегка полноватая, на по-своему очаровательная австрийка, на которой женился Марвин, все извинялась за неуемное озорство дочери. Элизабет в последний раз проверяла свои учетные книги, сверяя с сертификатами каратность и количество камней в каждой из тиар; Хильдегард явно докучала тете просьбами открыть то ту, то другую шкатулку с украшением.       — Хильда, милая, я немножечко занята, — стараясь не показаться слишком суровой, проворковала Эльза.       Девочка скуксилась и ничего не ответила. Она облокотилась руками на письменный стол, за которым работала Элизабет, склонила маленькую изящную головку и принялась наблюдать.       Карл застал эту картинку, болтая о чем-то отвлеченном с Марвином. Хильда была точь-в-точь ангелок с «Сикстинской Мадонны», и он воскликнул:       — Никуда не годится юных купидонов лишать их шалостей! — и затем, обратившись к Хильде, сказал: — Ну, хочешь я тебе все здесь покажу?       Получив такое предложение, Хильдегард моментально вцепилась дяде в рукав.       — Покажи, покажи!       Карл называл племянницу маленькой принцессой, и ей это льстило. Она считала все без исключения тиары миниатюрными коронами и отказывалась называть их иначе. А уж у принцессы, как известно, непременно должна быть своя корона.       — Дядя, мне очень нравится вот эта, — восторженно раскрыв большие янтарные глаза, заявила она. — А можно вы с Эльзой мне ее подарите? Пожалуйста! Как будто бы на день рождения.       — А ну прекрати! — цыкнула на нее мать. — Ты знаешь, просить такие дорогие подарки неприлично.       Она подошла к Хильде с явным намерением увести ее.       — Но мама! — тихо, сделав грустное выражение, пискнула девочка. — Дядя говорит, что я принцесса, а у меня до сих пор нет ни одной короны. Даже самой крошечной!       Сакс улыбнулся, не как обычно, одним уголком рта, и не ухмыляясь цинично. По-доброму он улыбался лишь детям — никто больше этого не удостаивался.       — Я с радостью подарил бы ее тебе, но видишь ли, в чем штука: Жеро, негодяй такой, делает короны только для уже больших принцесс. Она будет тебе не по размеру, и ты еще очень долго не сможешь ее носить. А когда вырастешь… Кто знает, может быть он сделает корону гораздо, гораздо лучше? Будешь потом жалеть.       — Неправда. Я все вижу. Спорим, она мне как раз?       — И на что же спорим? — рассмеялся Карл.       — Если она окажется мне как раз, ты ее мне подаришь, а?       — Полно тебе. Это не какая-нибудь безделушка, — отчитал дочь Марвин. — Знаешь, сколько она стоит? Не заставляй отца краснеть.       Он звучал строго, и Хильда вжала голову в плечи.       — Пусть померяет, пока не продано. И Карлхен, если заляпаешь… — бросила Элизабет через плечо, складывая бумаги. — Сам потом оттирать будешь.       — Ну-ну, пусть так, — успокаивающим тоном произнес Карл и вновь обратился к племяннице. — Я бы тебе, конечно, пообещал, но папа против. Ему виднее.       — А тетя разрешила померить, — не унималась Хильдегард, но уже с куда меньшим подобострастием.       — Хильда, а ну прекрати себя так вести! — Мария всполошилась и подлетела к Карлу, чтобы резко захлопнуть крышку и сунуть злополучное украшение на место. — Будут у вас свои дети, герр Сакс, будете позволять им все, что хотите. Она только при вас так паясничает. Вдруг разобьет, или еще чего-нибудь…       — Это по-вашему стекляшка или все-таки красное золото с сапфирами, фрау фон Брабант? — хохотнул Сакс. — Так, Хильда, давай договоримся: ты сейчас тихо и прилично постоишь, а я тебе тихо и аккуратно надену твою корону. Договорились? Придерживай руками… Вот, а теперь подойди к зеркалу.       Что и требовалось доказать, тиара едва не свалилась с головы девочки. Да еще требовала высокой прически; в густых, но очень тонких, как у большинства детей, волосах Хильды ее было никак не закрепить. Но «принцесса», похоже, не слишком-то расстроилась.       — Подумаешь! — нарочно произнесла она, и все-таки задержала на несколько секунд дыхание. — Когда я вырасту, у меня таких много будет.       — И кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — поинтересовался Карл.       — Оперной певицей, — Хильдегард крутилась перед зеркалом и старалась показаться себе в отражении по-королевски серьезной. — И очень хорошей, между прочим!       — В этом я не сомневаюсь. А кого ты будешь петь?       — Ортруду. И Сенту. А еще Джоконду и Сантуццу, это обязательно! — выпалила Хильда как на духу. — Я буду носить бриллианты, еще больше чем у Лины Кавальери , и играть так хорошо, что меня будут приглашать везде, и в Англию, и в Италию, и во Францию тоже…       — Если выйдешь замуж за того, кто тебе это позволит, — мягко, но нравоучительно констатировала Мария.       — Пусть не забивает себе этим голову! — возразил Карл. — Ей еще только восемь.       Их разговор прервался аккуратным стуком в дверь. В кабинет вошел Петер, уже очень давно нанятый Эльзой преклонных лет мажордом. Он был не по годам энергичен, но, кроме того, весьма понятлив, и еще ни разу не разочаровывал хозяйку.       — Прошу простить за вторжение, — ровным, полным исполнительности голосом начал он. — Фрау Сакс, меня просили передать кое-какие указания от господина Жеро.       Можно было уловить секундную заминку перед тем, как он назвал свою нанимательницу «фрау Сакс». За многие годы работы ее девичья фамилия стала ему даже слишком привычной. Карл ощерился.       — Господь немилостивый! — Элизабет поправила подолы устало. — До аукциона пара часов. Если мне опять придется вносить правки в счетную книгу, пусть пеняет на себя, наш контракт этого не предусматривал. Что это у вас?       Без лишних слов Петер поставил перед ней на стол еще одно украшение. Его в гроссбухе не значилось; в контракте не было ни слова о дополнительном лоте. На смоляно-черной шкатулке из эбенового дерева позолоченными буквами красовалось «Изольде фон Брабант, графине фон Польцин».       — Вы ведь знаете, что это за вещь, не так ли? — мажордом поднял глаза на Элизабет, затем, словно осторожничая, зыркнул в сторону ее брата, но тотчас отвел взгляд.       — Милая, ты не могла бы взять Хильду и подождать меня в гостиной? — Марвин склонился над тиарой; по его голосу стало ясно, что она вызывает в нем нехорошие воспоминания. — Будь я проклят, если это в самом деле…       — То, что должна была надеть маменька на ее несостоявшуюся свадьбу? — Элизабет иезуитски сощурившись. — Без всяких сомнений.       Мария кивнула мужу коротко. Хильда, конечно, тут же захотела посмотреть на таинственную «корону», но была в приказном порядке отдернута матерью. Свой протест и просьбы взглянуть хоть одним глазочком она выразила теперь плаксиво, точно это должно было сработать. Мария назвала ее несносной и проводила на выход.       — Если вы приобретете ее для себя лично, — деликатно произнес Петер, — господин Жеро… Точнее говоря, граф фон Польцин с разрешения господина Жеро готов предложить вам ее за десять тысяч. Не вменяйте мне в вину, я лишь обязался передать.       — Ради такого дела он мог бы сам сообщить, — зло процедил Марвин и сплюнул в стоявшую на столе пепельницу. — Узнаю папашу.       Карл переглянулся с Элизабет и выразительно поднял брови: он не был в восторге от разыгравшейся на его глазах семейной драмы. Но Эльза не отсылала его, словно и Карла это в равной мере касалось.       — Значит, десять тысяч? — хмыкнула она.       Петер подтвердил. Даже не себестоимость! Ну конечно: граф уже давно заплатил ювелиру за работу. Немногие могли позволить заказать Жеро тиару — это было, в основном, привилегией приближенных к королевскому двору.       — Я не хочу носить, даже хранить в своем доме это украшение, — наотрез отказалась Элизабет. — Отнесите его туда, откуда взяли. Если осмелитесь плюнуть папаше в лицо от моего имени, удвою вам годовое жалование.       — Любимая, я многое могу понять, но, прошу, не теряй рассудка, — запротестовал Карл раздраженно. — Просто заплати ему и продай побрякушку сегодня же вечером. Она уйдет с молотка за… Дай угадаю…       Марвин готов был вспыхнуть после подобного пассажа; Карл поднял ладони, призывая его выслушать.       — Adagio, andante! Я уважаю ваше достоинство и все вот эти экивоки в сторону отца с гордо поднятой головой. Но, скажите на милость, разве не будет лучше цинично избавиться от его подачки? На аукционе я эти несчастные десять помножу еще на десять, будет желание, сестра с тобой поделится.       Сакс посмотрел на жену, ожидая вмешательства, и ему как никогда захотелось, чтобы это вмешательство прозвучало рациональнее, чем ее предложение демонстративно харкнуть графу в лицо.       — За десять тысяч вы вольны делать с ней что захотите, — согласно закивал мажордом. — Но в случае, если выставите на торги, ее начальная стоимость должна быть не ниже ста пятидесяти. Это подробно описано вот здесь в контракте.       Петер протянул Эльзе широкий запечатанный конверт.       — Сколько-сколько? — ошарашенно проговорила она, не прекращая ухмыляться. — Пусть отец не делает из своей цацки явление мировой значимости, это вполне обычная вещица. Да, изящная, но люди ценят не изящество, а большие камни.       — Меня всего лишь попросили передать волю господина Жеро, — ровным, обезличенным тоном проговорил мажордом.       — За такие деньги ее никто не купит, — усмехнулась Эльза. — Зато после я охотно заложу ее в ломбард. Карл, выпиши чек.       Карл исполнил ее пожелание, не скрывая самодовольства. Его взяла! Золотой телец иногда играет с людьми злые шутки; будет на то его воля, какой-нибудь не смыслящий в ювелирке буржуа заглотит привлекательную наживку. Стоит лишь правильно подать… Петер принял бумагу и, поклонившись, вышел.       — Выглядит, как намек со стороны твоего отца, — немного погодя предположил Сакс, потирая подбородок.       Элизабет обернулась на супруга резко.       — Ты говорила, он любил намеки, правильно?       — Ве-ерно, — протянула она точно нехотя. — Трижды проклятые ребусы…       — Ты не находишь, что он не стал бы присылать эту вещицу просто так, ничего не имея в виду?       — У нас нет никакого желания разгадывать, что этот человек мог иметь в виду, — огрызнулся Марвин, явно запамятовав, что должен отвечать за себя; он всегда говорил «этот человек», когда раздражался на отца особенно сильно. — То, как он обошелся с матерью из-за своей паскудной последней загадки, не достойно мужчины. Словно он какая-нибудь царевна Турандот, вокруг которой маме приходилось постоянно плясать!       — Когда начальная цена одного из лотов так контрастирует с остальными, мне только одно приходит в голову, — задумчиво произнес Карл. — Эта тиара предназначена кому-то конкретному, и в зависимости от того, кому…       — Карлхен, — Элизабет положила руку ему на плечо, сделавшись предельно серьезной. — Я уже сделала, как ты сказал. Мы будем продавать ее. Папаша обьявил матери, что между ними все кончено, потому что она слишком глупа. Если я начну ломать голову, зачем он прислал мне тиару, выставлю себя идиоткой. Для всех будет лучше, если я не стану строить предположений.       — Скажи, Эльза, он что-нибудь еще говорил насчет нашего брака? — ни с того ни с сего осведомился Карл.       Разумеется, на его вопрос существовал лишь один разумный ответ, и он прекрасно знал, какой.       — Я предложила ему прислать ту общую фотографию со свадьбы. Папаша открестился, я бы сказала… весьма красноречиво.       В тот первый и единственный раз, когда Карл встретился с графом лично, тот подошел и заявил ему, не стесняясь, что испытывает меньшее отвращение, видя, как грязная дворняга вяжет породистую суку. После этого весь разговор можно было объявлять законченным, и Карл навязываться не рискнул.       — Даже если не продадим тиару, все равно покроемся втрое, — Элизабет переполняло предвкушение.       Она подошла к мужу сзади и любовно обняла за плечи. Рыцарское разбрасывание перчатками на внутренних весах его супруги — лебединое перышко, и оно никогда не перевесило бы звонкую монету.       — Уже решила, куда потратишь деньги? — Карл предвосхищал, что Элизабет обязательно захочет обмолвиться на этот счет.       — Ты говорил, тебе не подступиться к палатинской железнодорожной линии?       — Положим, говорил.       Эльза беззастенчиво села к нему на колени и уткнулась губами, слегка влажными, в его шею. Карлу показалось это даже слишком, но он был не дурак противиться тому, что разливало по телу приятное тепло. Марвин суетно прошелся по кабинету взад-вперед, не находя себе места. Он высказался бы сестре, что она поступает не по совести, но Элизабет у него под носом лобызала человека, для которого, как Марвин мог судить, не существовало отношений окромя товарно-денежных.       — Я оставлю вас? — поежился он.       — И что же, не удовлетворишь эксгибиционизм своей сестренки, а, Марвин? — бросил Карл едко.       Ему было нечего терять; шурин уже давненько счел его нахалом и последним мерзавцем. Пусть считает себе дальше, подумал Сакс, наблюдая сконфуженное выражение на его лице.       — Так ты заглянешь вечером? Так, понаблюдать, — спросила Эльза перед тем, как дать брату отмашку.       — Едва ли, — сухо сознался Марвин. — Не моего ранга мероприятие. Ты знаешь, даже если я обналичу все свои средства…       Он удалился, не требуя к себе лишних формальностей. Карл уважал его по крайней мере за прямолинейность и за то, что ему не приходилось повторять дважды.       — Так что, ты говорил, с акциями палатинской линии?       — Ну, я видел их, — прямодушно заявил Карл. — В банке Хартлебена. Новехонькие, аж блестят. Редко бывают в обороте, это налицо.       — Не считая того, что пойдет в стоимость ужина, и, может быть, еще процентов десять… — прикидывала вслух Элизабет. — Ты уж постараешься для меня сегодня, правда? Остальные аукционные — твои. Вырви ценные бумаги у Хартлебена, у кого там еще? Я мало в этом смыслю.       — Хартлебен только арендодатель, — осекся Карл. — Прости, если запутываю. Гладишь меня по шести, ведьма…       — Ведьма я тебе? — она улыбнулась ехидною.       — Когда утихнет звон жестокой битвы, и к небу воины вознесут молитвы, — он остановился на полуслове, зная, что Эльза продолжит за него.       — Тогда на пустыре сыром Макбета встретим мы.       О, Элизабет и впрямь походила на одну из тех вещуний, что пророчили Гламисскому тану стать шотландским королем! Карл прижал ее к себе. Ничего не будоражило его кровь так, как разговоры об их совместной выгоде.       — Я выходила замуж за будущего директора Баварских железных дорог. Это предрешено, — прошептала Эльза супругу на ухо. — Ему будет принадлежать каждый вокзал, каждый перегон, все, до единой шпалы… Как на корабле последняя крыса знает в лицо своего капитана, так и тебя будут знать от Хофа до Ландау, от Зальцбурга до Ашшафенбурга. Я не согласна на меньшее, Карл.       — Налей мне выпить, любимая, — вдруг попросил он, попросил, не принимая возражений, точно отталкивая.       Теперь Эльза должна была прерваться, найти, по возможности быстро, какое-нибудь пойло, и сбегать за треклятыми бокалами. Одной фразой он уничтожил всю сладость момента. Карл знал, это было грубо с его стороны. А еще предсказуемо.       — Не рановато?       — В самый раз.       Элизабет поднялась, проворчав недовольно, и на всякий случай узнала, пойдет ли белый брют. Получив утвердительный ответ, она протянула мужу штопор и бутылку, уже год как покоившиеся в нижнем ящике серванта.       — Сама-то будешь?       — Когда закончится аукцион, пожалуй, — холодно произнесла она.       Карл откупорил бутылку. Из горла поднялась шипучая, чуть терпкая пена и пролилась ему на руки; он стряхнул ее с какой-то нарочитой брезгливостью и беспардонно отхлебнул шампанское, не обременяя себя дополнительной посудой. С игристым наперевес он описал по комнате полукруг и остановился у окна. Одна деталь не давала Карлу покоя, и он уже представил, как пригрозит напиться еще до начала торгов, если Эльза вздумает умолчать ее.       — И все-таки, что он загадал?       — О чем ты? — не поняла Элизабет.       — Что твой отец загадал матери перед тем, как бросить ее? — почти бесцветные, светлые глаза Карла блеснули страшно, поймав яркий луч солнца. — Марвин сказал, это была какая-то очередная загадка.       — Я начинаюсь с конца и заканчиваюсь началом, — как мантру произнесла Элизабет. — Чем больше забирают у меня, тем больше я становлюсь.       — Яма, — недолго думая, дал ответ он. — Твой отец говорил о яме.       Подходило время приветствовать публику. Фон Олены явились одними из первых, полным составом: Готтлоб с супругой, их младшая дочь и двое сыновей-погодок, Николас и Михаэль. Хельга во второй раз переступала порог особняка Элизабет; она сияла, как и все вокруг, исполненная мечтательным ожиданием. Музыкальный вечер, который она застала, проходил куда более скромно. Мать с неиссякаемым усердием рассказывала ей, кто есть кто, особого внимания удостаивая молодых людей, детей коммерсантов и крупных чиновников. От количества фамилий у Хельги пухла голова.       Уже традиционно по залу прошли лакеи, предлагая гостям выпивку и легкие закуски. Магдалена фон Олен перебрала весь список вин и остановилась на самом старом. Готтлоб хмыкнул: с тем же успехом она могла попросить плеснуть себе уксуса.       — Мы не станем ничего покупать, Магда, — еще до начала аукциона предупредил он жену. — Меня хорошо слышно? Я хочу, чтобы тебе было чертовски хорошо меня слышно.       — Ты ничтожный, мелочный болван, — парировала она с обыкновенным своим остервенением. — Я ни за что не вышла бы за тебя, если бы знала, что ты не сможешь обеспечить меня и моих детей.       Фон Олен сделал вид, что не слышит. Проглатывать подобные упреки было ему не впервой. Хельга, знала, конечно: мамаша не стала бы счастливее, даже если бы он достал Луну с неба по ее просьбе. Папа не таков; он всегда замолкал с досадой в глазах, когда мать заводила разговоры о деньгах, но из раза в раз подносил ей то, что она просит.       — И зачем вообще толкаться на торгах с пустыми карманами? — произнесла Магда, как назло не поворачиваясь к мужу.       Какой же глупый вопрос, подумала Хельга! Подобные им семьи составляли на аукционах отдельную прослойку. Вот штук пять-семь аристократов победнее и дельцов попроще бодро поднимут начальную цену, не рискуя своими кошельками, и только тогда в игру вмешаются «крупные рыбы». Если аукционист достаточно хорош, он заранее понимает, кому достанется лот. Когда борьба разыгрывается не за ящик французского мыла и не за выкраденный предприимчивым матросом под шумок мешок кубинского кофе, а за эксклюзивные украшениях вроде тех, что предъявят сегодня… Твердая интонация, полная уверенность, что будешь поднимать до последнего — вот отличительные черты больших игроков, и их нетрудно приметить.       — Не ставь меня в неловкое положение! — в голосе Готтлоба чувствовалась мольба. — Мне так больно ходить, извиняться, краснеть за тебя… У меня не слишком много свободных средств.       Магда разочарованно качнула головой. Хельге стало вдруг страшно обидно от осознания, что оба ее брата разделяют материнскую точку зрения касательно отца. Михаэль, Миши, как сестра называла его ласково, периодически заявлял, что не в пример отцу станет «отменным воротилой», но был, если не тешить себя иллюзиями, оболтус и дармоед.       — Опять мы уйдем ни с чем, — пробубнил он себе под нос.       — Или придется экономить воду еще несколько месяцев, — пожал плечами Николас, старший. — Это хуже.       Хельга хотела было поддакнуть, но увидела, как навстречу им вышли хозяева. При виде старого друга, Готтлоб вернул себе остатки жизнелюбия.       Карл не успел еще выпить порядочно, так, для блеска в глазах; он боялся только, что кто-нибудь может почувствовать запах. Шутя, он протянул фройляйн фон Олен правую ладонь в качестве приветствия. Хельга смутилась слегка. Любая из ее подруг, окажись на ее месте, захихикала бы как-нибудь мило, как это делают обычно девчонки, но Хельга так не умела.       — Хотите, чтобы я умерла со стыда, вспоминая прошлый раз? — рассмеялась она совсем не по-девчачьи и крепко пожала Саксу руку.       — Ну что вы!       — Прошу прощения за самодурство моего мужа, — расплываясь в улыбке, обратилась к старшим фон Оленам Элизабет и подмигнула Хельге.       Карл хохотнул. Сегодня многое казалось ему только лишь забавным и совсем не оскорбительным. Кроме того, Хельга выглядела этим вечером особенно хорошо. Он видел в ней прелестное юное создание, ни больше и ни меньше; ее выражения не были еще испорчены светским подхалимством, которым он успел наесться, а черты лица сохранили в себе остатки ребяческой нежности. Роскошные золотистые волосы фройляйн фон Олен были уложены пышно; мать, кажется, позволила ей надеть сегодня лучшее из платьев, богатого перламутрового оттенка, с белоснежной кружевной отделкой. Даже если Магда руководствовалась эгоистическим желанием продемонстрировать дочь, словно изящную и редкую вазу, в наилучшем ее товарном виде, Сакса это вполне устраивало.       Хельга с упоением наблюдала за Элизабет. Точно фея, так она думала; только лишь за возможность посмотреть на нее юная фройляйн находила смысл во всем происходящем: и в докучливых кавалерах, и в опухших от алкоголя неприглядных физиономиях буржуа, и в бесконечном мельтешении знатных фрау, обвешанных ювелирными гарнитурами, которые она ни за что в жизни не могла себе позволить.       Элизабет вдруг сделалась задумчиво-настороженной, тихо сказала о чем-то супругу и попросила их извинить. Взгляд Сакса омрачился.       Он разглядел среди гостей до боли знакомое бескровное, восковидное лицо, похожее на кусок сала. Каспар фон Эстерхази держался слегка поодаль, не производил шума и не примыкал к оживленной компании. Остатки хряща на месте, где было его левое ухо, затянулись коричневой коркой. Можно было предположить, в его черепной коробке до сих пор иногда, время от времени, вызванивал оглушительный стук, отдаленно напоминающий не то выстрел, не то фантомные боли, какие испытывают люди, потерявшие конечность.       — Фрайгерр фон Эстерхази? — окликнул его Сакс.       Тот обернулся не сразу — в тот момент, когда уловил краем глаза мелькание по левую свою руку. Как Карл и думал, слева Каспар мог уловить с тех пор лишь опустошающую тишину. Ни слова не произнося, он обошел Сакса, разглядывая его снисходительно. Просить недавнего соперника передвинуться самому он не стал: фон Эстерхази-младший, очевидно, был слишком тщеславен, чтобы признать себя калекой. Он поцеловал руку Элизабет без всяких притязаний; от прежнего его гонора не осталось и следа.       — Правду говорят, что вы заштопали тот плащ, который продырявила моя пуля, а не стали выкидывать? — подначил Карла Каспар на удивление добродушно.       — Что поделать! Это мой любимый плащ.       Они перебросились еще парой фраз; могло показаться, что между ними ничего не произошло.       — Шампанского? — предложил Сакс.       — С удовольствием.       Карл твердо намеревался поддерживать кондицию. Приглашенные потихоньку стекались, не забывая удостоить внимания его и Элизабет. Прежде, чем они рассядутся по местам, ему предстояло спросить у кого о деле, у кого о здоровье, у кого о детишках. Эльза говорила, это необходимая, но очень выматывающая работа; только теперь Карл, наконец, понял.       Она едва не скомандовала мужу начинать, но, обескураженный, в дверях показался Петер. Он попросил задержаться еще на пару минут. На пару минут, за которые должен был оставить в передней вещи и подняться в залу Барнабас фон Польцин.       — Этого следовало ожидать, — только и смог сказать Карл.       Граф фон Польцин, на его неискушенный взгляд, ни чем не отличался от прочих высокопоставленных военных. Он явился, конечно, при параде, в мундире; коротко обритые, поседевшие до хлопковой белизны волосы едва ли оттеняли его лоснящуюся плешь. Граф казался слишком стар, чтобы приходиться Элизабет отцом, а в его чертах Карл находил что-то схожее со стервятником.       — Чему я обязана твоим присутствием? — Элизабет всегда казалась учтивой, даже когда общий смысл ее слов не выражал ничего хорошего.       — Это ведь открытый аукцион, не так ли? — колкостью на колкость, но не меняя интонации, ответил фон Польцин. — И потом, неужели я должен искать повода, чтобы повидать родную дочь?       — Хорошо. Я провожу тебя.       Они оба знали, о чем на самом деле хотели друг друга спросить, но так в «семье» графа было не принято. Вместо этого с каждой фразой их разговор все больше приобретал коннотации затянувшегося рукопожатия.       — Будешь сама вести торги, как раньше?       — Мой муж будет, — сдержанно уведомила она.       Приветственная речь по-прежнему оставалась прерогативой Элизабет. Она была ловка в этом; возбуждение охватило залу еще до того, как на подмостки успели вынести первую тиару.       Сакс презирал обыкновенные интонации аукционистов. Они заведомо подгоняли публику, лишая организаторов немалого барыша. Карл куражился, конечно: благо, Эльза выделила ему богатую на овации сцену. Уж он-то ее не разочарует! Он не упустит случая преисполниться в экстатической пляске собственного сочинения.       Первым полагалось решить судьбу желтого золота, за ним следовало красное. Тиары по окраске и весу бриллиантов — для начала бесцветные, потом коньячные, наконец, голубые и розовые, на закуску — карбонадо. Саксу не приходилось ни о чем волноваться. Единственные украшения, которые имели для него значение — те, на которые положила взгляд его супруга, а подобных в списке не значилось.       Невзирая на протесты мужа, Магдалена фон Олен все же потешила себя первыми, весьма робкими ставками. Все они, очевидно, не влекли для их семьи никаких последствий. Хельга увлеченно наблюдала за ходом торгов. Она была именно в том возрасте, когда подрастающим девушкам становится интересен высший свет; не выявив еще всех его закономерностей, она загорелась желанием стать частью его. А ведь еще какие-то пару лет назад наивысшей забавой Хельга находила мальчишеские, совсем еще наивные игры, драки и войны на деревянных шпагах! Она любила приезжать к дяде в загородное поместье, любила лес неподалеку, испачкала в смоле и порвала там не одну юбку. Но время было слишком скоротечно, слишком неумолимо к поре детства.       Элизабет развлекалась с Карлом рука об руку. Именно она, невзирая на присутствие ассистентов, записывала конечную стоимость и имя нового владельца для каждого украшения. Хельга представила про себя, что Саксы могли бы сообща грабить банки, и усмехнулась мысленно от своего же шутливого предположения.       — Мы вернемся через несколько минут, чтобы представить последний лот, — наконец произнесла Эльза, по-хозяйски позволяя залу долгожданную передышку. — Мы хотели бы сохранить интригу, поэтому вы не найдете его в каталоге. Смею заверить, эта работа Поля Жеро не оставит вас равнодушными!..       Она мягко увлекла Карла за собой. Саксы покинули подмостки, благо, прислуги оказалось достаточно, чтобы банкет мог некоторое время обойтись без них.       Закрыв за собой дверь, Элизабет отвесила мужу пощечину.       — Посмотрись в зеркало наконец! Налакался, придурок…       — Ну уж спасибо, что открыла мне глаза, — Карл всплеснул руками. — Влей в меня еще хоть бутылку виски и увидишь, что даже после этого я не разучусь считать! Что еще?       — Мой папаша сидит за этой дверью и ждет, пока ты облажаешься. А уж когда ты облажаешься, он не преминет это прокомментировать.       — Если я облажаюсь, — поправил он. — В том невероятном случае, если я облажаюсь. И давай обойдемся без сцен на ночь глядя! Ты знаешь, твоего отца волнует судьба только одного украшения, он за этим и притащился.       — А что, если я скажу, что не собираюсь теперь его продавать?       Карл слышал Элизабет, понимал значение ее фраз, но едва ли слушал.       — Поздно, любимая! — он захохотал в голос. — Ты собрала почти сотню человек… Я уверяю, если мы сейчас выставим их за дураков, они с таким положением дел не согласятся.       Хотела ли она его позлить? О, возможно!       — Так или иначе, с каждой минутой я начинаю все больше трезветь, — успокоил он супругу, — хотя мне это не нравится.       — Я просто хотела предупредить. Ты заигрался. Последняя тиара, мамина… Пожалуйста, обойдись без глупостей.       — Я простил тебе твои слабости. А теперь, будь добра, уж как-нибудь смирись с моим сумасбродством, — попросил Карл перед тем, как выйти к гостям.       — Выносите последний номер, — скомандовала Элизабет прислуге.       Свадебная тиара Изольды фон Брабант была редкой штучкой. Тогда, больше двадцати лет назад, ювелир не взял с фон Польцина достаточно, но снискал у графа позволение разгуляться. Эскиз тиары и его воплощение были квинтэссенцией творческого подхода Поля Жеро: невиданные доселе изгибы холодного и светлого металла, родированного золота с большой долей платины, сочетание нескольких видов закрепок в одном изделии, усеянном целой россыпью мелких камней. Тонкие крапаны, по четыре штуки на каждый крупный камень, прочные, но создающие ощущение, будто бриллианты парят в воздухе… Украшение было воздушным, точно паутина в переливающихся на солнце капельках росы. Сакс извращался в эпитетах. Торги начнутся со ста пятидесяти тысяч, обьявил он.       По мнению фон Олена, Карл перестарался в смаковании деталей, явно преувеличивая итоговую ценность. Банкир прицокнул глумливо.       — Это очень персонифицированное украшение, — с придыханием сообщила Магда. — Готтлоб, неужели ты не видишь?       — Я знаю его начальную цену, душа моя, и мне достаточно.       — Оно на блондинку. На светлокожую женщину. Я готова поспорить, эти голубые бриллианты были подобраны под цвет ее глаз.       — Ну и что с того?       Между тем Сакс покончил с прелюдией.       — Начальная, — прохрипел Каспар фон Эстерхази, но прохрипел достаточно громко.       Карлу потребовалось несколько секунд, чтобы это осознать.       Граф фон Польцин конечно же наблюдал. Ну разумеется, его намек сейчас состоится в полной мере! Ничто не помешает Каспару выкупить украшение, и тогда граф сможет потешить свое злорадство. Аристократы, что б их, трутся бок о бок. Старший фон Эстерхази — несомненно большая свинья, чем его сынок. Просто животное, напялившее костюм и блестящие туфли, спит и видит, как бы ему подложить под сына чужую жену. Граф не лучше; Сакс готов был поспорить — Каспар торговался с его подачи. Один дьявол свидетель, что фон Польцин ему за это наобещал, но подобное не делается в качестве простого реверанса. Граф недоволен их с Элизабет браком… И зачем она заявила в последнюю минуту, что не собирается продавать тиару?..       Среди аукционистов пошел ропот. Прокашлявшись, один немолодой агент по недвижимости предложил сто пятьдесят пять: Карл узнал в нем одного из приближенных Хартлебена. Ввязались еще двое, казалось, пошло движение, но тут же прекратилось: в этой комнате был только лишь один реальный претендент на свадебное украшение, созданное когда-то для Изольды фон Брабант.       — Двести тысяч, — прозвучал женский голос.       Вмешательства Магды фон Олен не ожидал никто, но меньше всех — ее муж.       — Поднимаю на десять, — фон Эстерхази усмехнулся, давая ей понять, что не собирается сегодня считать деньги.       — Хорошо, очень хорошо! — протянул Карл. — Итак, господа, через несколько секунд последняя позиция этого длинного списка уйдет за двести десять тысяч золотых марок. Я готов предоставить вам еще немного времени на размышления; двести десять раз…       — Двести двадцать.       Фрау фон Олен не выглядела так, словно создает лишь только видимость борьбы. Ее тон был тоном человека, уверенного в том, что он готовится совершить.       — Двести пятьдесят! — выпалил Каспар неприлично громко.       Магдалена сама не заметила, как пошла на принцип. Ей стало вдруг до крайней степени любопытно, какие деньги сынок барона готов выложить за безделушку. Безделушку, разумеется: с молотка сегодня ушли тиары потяжелее и побогаче, но ни одна из них его не заботила. Зачем подобная мелочь фон Эстерхази-младшему? По такой-то цене?..       — Двести пятьдесят тысяч золотых марок! — декламировал Карл ликующе. — До такой цифры мы еще не добирались сегодня! Кто-нибудь из вас предложит больше? Фрау фон Олен?       — Двести шестьдесят тысяч, — отчеканила она резким голосом.       — Двести шестьдесят, о-о! — Сакс осклабился, словно гончая, которую спустили на дикого зверя, отвел взгляд, и как-то в сторону, одними губами произнес: — Твою ж мать…       Он был уверен, никто из присутствующих не расслышал.       — Двести восемьдесят, — рявкнул фон Эстерхази-младший.       — Двести восемьдесят пять, — не дожидаясь ремарок Сакса, предложила Магда.       Карл симпатизировал ей почти невольно. Но на этой сумме, видит бог, она должна была захлопнуть свой рот.       — Я ставлю триста, — заявил Каспар.       Он не без оснований полагал, что уж на трехстах тысячах с этим цирком будет покончено. Заявить банкирше в лицо, что она не имеет на тиару ни права, ни, что самое смешное, денег, он счел опрометчивым, а в последнее время опрометчивость дорого ему обходилась. Карл начал обратный отсчет.       — Триста пять!       Готтлоб побледнел. Он одернул супругу, но та лишь метнула в ответ озлобленный взгляд. Меньше всего фон Олен хотел публичных истерик. Когда он видел на лице Магды то самое истерическое выражение, сникал мгновенно. Он не казался себе тщедушным, он умел продвигать идеи, он цеплялся мертвым бульдожьим хватом за любую возможность для своего дела, но в отношениях с ней…       Счет принялся ползти медленнее, увеличиваясь с каждой ставкой на тысячу или две. Каспар остановился на трехстах тридцати и достал из нагрудного кармана платок.       — Триста тридцать три, — шумно выдохнув, процедила фрау фон Олен.       — Сумма аморальная, я восхищен! — Сакс улыбался, кажется, готовый завизжать. — Фрайгерр фон Эстерхази, разрешите поинтересоваться, не хотите ли вы предложить больше? Кто-нибудь еще? Может, кто-то из вас прямо сейчас готов поставить ровно триста пятьдесят тысяч марок? О, ну если нет… Триста тридцать три тысячи раз…       Готтлоб почувствовал, как тонкая струйка холодного пота проползла по его лбу. Каспар декламировал следующую сумму теперь не сходу, но на счет «два». Прошло мгновение; Карл назвал двойку.       Каспар развел руками, остановив на Магде взгляд.       — Триста тридцать три тысячи три, — скалясь во все зубы, гаркнул Сакс и взмахнул рукой.       Готтлоб закрыл ладонями лицо.       — Продано Магдалене фон Олен!       О, если бы мог он провалиться на месте и оставить жену за ее же собственные глупости просить прощения! Предоставить ей бегать по конторам в надежде, что кто-нибудь сердобольный и тупой до безобразия согласиться дать ей подобный кредит! Даже их дом, самое дорогое, что у фон Оленов когда-либо имелось, нельзя заложить за триста тридцать три тысячи. Чем она думала?       — У тебя куриные мозги, Магда, — присвистнул он, рефлекторно дернувшись. — Нет, хуже: у тебя вообще нет мозгов.       Барнабас фон Польцин демонстративно покинул залу.       Фрау фон Олен поздравляли с приобретением. Послышался звон бутылок и бокалов: по неписанным правилам салона Элизабет Сакс окончание торгов было необходимо обильно залить. Не стоило нарушать благость праздника, во всяком случае пока. Готтлоб искал возможности поговорить с женой наедине.       Хельга проследовала за родителями украдкой. В голосе ее отца не проскользнуло и тени злобы; он совсем не умел выходить из себя, и она пожалела, что это так. Хуже было слышать, как он произносит ужасные вещи со спокойствием покойника.       — Старая ты манда. Я б пожелал, чтобы за мои седые волосы у тебя все зубы вывалились, так ты ж устриц жрать начнешь и золотые себе попросишь…       Хельга тотчас почувствовала себя совестно от того, что слышит это. Зря она сунула свой нос! Но брань отца, как и его стенания, были матери безразличны.       — Просто возьми в своем банке эти деньги.       — Если ты хотела пошутить, это было не очень остроумно, — прошипел Готтлоб.       Нечего и скрывать: он уже прикинул, сколько сможет взять из банковского сейфа — разумеется, в твердом намерении вернуть до того, как пропажа станет заметной. Но едва ли там имелось, буквально физически существовало три сотни тысяч наличными! Не говоря об остальном. Нет, Готтлоб понимал, что вылетит в трубу; капитал его банка держался на ассигнациях и заложенных альпари ценных бумагах. Что насчет Магды и ее представлений…       У него был день в распоряжении, может два, чтобы выслать Саксам сумму, которую он отродясь не держал в руках. И если бы сопровождавший торжество ужин плавно перетек в завтрак, он с семьей остался бы ночевать в особняке.       Гости разошлись около часа ночи. Готтлоб застал Карла в курительной комнате, на пару с супругой подсчитывающего выручку. Тот выглядел явно поддатым и банкир не имел никакого понятия, проклятие ли это или благословение свыше.       — Я могу с тобой договориться, Карлхен?       Сакс пригласил его подойти ближе нелепо блуждающим жестом.       — Нет ли у тебя возможности аннулировать последнюю ставку Магды? Я знаю, тебе это будет немного стоить… Я даже улажу все с Каспаром, богом клянусь! Разница невелика, и по сравнению с тем, сколько вы получите в итоге…       — Иди-ка ты, а! — ухмыльнулся Карл пьяно. — Аннулировать? Каким местом? Да половина сливок Мюнхена свидетели, что последнее слово было за твоей женой. Или я выйду, объявлю о твоей финансовой несостоятельности…       — Банкир, который не смог достать денег, каков пердимонокль, — подначила Эльза, переводя взгляд с супруга на Готтлоба.       — Что б я сдох на месте, вот вам и пердимонокль! — вцепился в волосы он. — Прошу вас… Фрау Сакс, неужели вы не видите печального моего положения?       Фон Олен метнулся к Элизабет с раскаянием, достойным блудного сына. Он был готов бросаться ей в ноги, если потребуется, но она посоветовала ему не унижаться.       — А ведь Магда неплохо взвинтила цену, что скажешь? — не дождавшись позволения супруги, вмешался Карл. — Я организовал бы Готтлобу кредит хотя бы за то, что сынок барона ушел с носом.       — Ну уж нет, — Элизабет заискивающе улыбнулась. — И имейте в виду, герр фон Олен, удумаете шариться у моего мужа по карманам, для начала спросите меня. А я отказываю, категорически…       — Свет моих очей, разве ты не понимаешь? Он не в состоянии заплатить.       Фон Олен с шекспировским трагизмом положил руку на сердце и опустил взгляд. Он открыл было рот, чтобы извиниться в навязчивых подробностях, но Сакс прервал его.       — Я и без тебя знаю, какой у Магды в голове бардак. По-твоему, Готтлоб, сколько эта тиара на самом деле стоит? — начал он издалека.       — Меньше ста пятидесяти тысяч?..       — Отец спихнул мне ее за десять, — Элизабет скрестила на груди руки и вызывающе посмотрела на банкира.       — Украшение матери, от которого ты хотела откреститься, — запинаясь, пробормотал Карл, обращаясь к жене, — предположим, стоимостью целое ничего… Как тебе это нравится? Клянусь на молоке, граф удавился бы со злости, если бы узнал.       — Целое ничего ему красная цена! — она фыркнула, точно лисица. — Продано.       Готтлоб еще не понимал, что все это значит. Карл пролепетал еще что-то про добрых друзей и опрокинул очередной бокал шампанского.       — Я тебе ее подарю.       Лицо фон Олена аж вытянулось.       — Спрашивать, с какой радости, я, пожалуй, не буду, — сглотнув, промямлил он.       Карл покачал у друга перед носом указательным пальцем, смотря куда-то вниз и в сторону. Он хотел встать, но, поерзав на кресле, пришел к очевидному выводу, что в нынешней кондиции его попытка будет смотреться по-кретински.       — Одно условие.       Язык его явно не слушался.       — Я весь внимание, Карлхен.       — Это мой подарок… Свадебный подарок твоей дочери, — Сакс ткнул пальцем Готтлобу в галстук, будто бы так его требование выглядело убедительнее. — Я хочу видеть Хельгу в этом, когда она выйдет замуж. Точка.       — Но… Позволь узнать, зачем? — банкир прищурился.       — Это дерьмо не обсуждается. Я так хочу, вот зачем. Это свадебная тиара, и она должна быть на свадьбе. Кроме Хельги, у тебя некому.       Фон Олен склонил голову странно, разминая шею рукой.       — Договорились, — как-то недоверчиво произнес он; во всяком случае, так Карлу показалось. — Я в твои дела не лезу. Хочешь, пес с тобой, и с твоими причинами хотеть тоже.       Сакса вдруг осенило.       — Второе условие, — он щелкнул пальцами и притянул друга к себе.       Тот, по всей видимости, все-таки ожидал, что условие будет единственным. Было ясно как божий день, что все это Готтлобу не понравилось.       — Магда не будет носить побрякушку.       — Думаешь, я смогу это организовать? Готов поспорить, она ее на свою голову метила.       — А мне что с того? — скорчил лицо Карл. — Вы девчонку свою как пить дать не балуете, вот для нее цацка пускай и лежит. Увижу ее на твоей мегере — я тебя пришью. И нечего… Я завтра трезвый буду, придумаю, что мне с тобой сделать. Ты мои слова запомни, а!       Готтлобу оставалось только согласиться. К его счастью, Элизабет была свидетельницей, а она не взяла в рот ни грамма, как он мог рассудить.       — Единственная ваша забота на таких условиях — платежные документы, — мягко намекнула она.       Фон Олен кивнул. Тонкости фальсификации бумаг он знал, хотя и не гордился этим.       — В декабре, кажется, ты отстегнул Райнтхаллеру сто восемьдесят штук на патенты? — напомнила Эльза мужу. — Мы могли бы закрыть их пока.       — Ну нет, — отбрыкнулся Карл, — пусть эти дутые деньги барахтаются на твоих счетах.       Он был уже не в состоянии провожать последних гостей. Расправившись с этим, Элизабет застала Карла все там же. Он опустошал ее портсигар без стеснения, а на попытки стянуть его с софы, еле связывая слова в предложения, упрекнул в том, что она ему не мамочка.       — Приди, наконец, в себя! Или прикажешь всю ночь любоваться на твою пьяную рожу?       — А ты прикуси язык-то, — с язвой в голосе произнес он. — Я не заставляю тебя ложиться в мою постель.       Промолчав, Элизабет ушла. Возможно, она плакала в своей — Карл не знал.       Хельга фон Олен ничего не знала об украшении, которое было ей назначено. Она никогда не видела дома ту хорошо запомнившуюся ей темную, переливающуюся шкатулку с золотистой гравировкой: думала, отец как-нибудь уладил с Саксами это недоразумение. Вдобавок, она забивала голову совсем другими вещами, а еще немного завидовала своей кузине Марлен.       Марлен, дочь Хельгиного дяди по материнской линии, была девятнадцатилетняя бойкая брюнетка; родители ее женились по любви, и уже только это делало ее такой на Хельгу непохожей.       Они часто секретничали, что, в общем, являлось свойственным для юных девушек. Хельга не представляла, как можно обмениваться подобными откровениями с братьями, и была готова бороться за внимание кузины. Марлен, очень миловидная, не по своей миловидности оказалась весьма искушенной. Казавшаяся очень взрослой, она никогда не осуждала Хельгу, и та умела быть благодарной. Разве что тот тон умудренной жизнью женщины, которым кузина принималась рассказывать всякие «штучки», очень быстро Хельге докучал.       В «Der Großer Holländer» намечалась постановка «Дон Жуана», и Марлен, едва об этом услышав, потащилась на пробы.       С точки зрения Хельги, этому было только одно объяснение: Дона Оттавио пел хорошенький молодой тенор, а кузина страстно желала обратить на себя его внимание. На роль донны Анны она не годилась; вообще, по мнению своего учителя вокала, она не годилась никуда, но так говорили почти все консерваторские преподаватели едва ли не каждой. К стыду или радости, Марлен была непробиваема и искренне считала, что ее пытаются застращать.       Теперь, когда оставалось еще четверть часа до назначенного времени, они вдвоем курили прямо за зданием театра. Марлен распирало от мыслей о предстоящем дебюте, но держалась она очень серьезно. По ее мнению, Хельге непременно стоило посмотреть, как она добьется успеха. Трещала она об этом без умолку и чересчур покровительственно — кажется, только для этого и взяла с собой.       — Я тут решила, волосы обстригу, — сказала вдруг Хельга, манерно зажимая мундштук.       — Обстрижешь волосы — будешь как курица ощипанная. Только не обижайся.       Эта показательная честность в чертах Марлен действительно очень обижала. Особенно когда она просила Хельгу не обижаться. Она всегда повторяла, что вываливает свои едкие комментарии только потому, что хочет как лучше, и что иначе-то никто ей, Хельге, правду не скажет.       — Фрау Сакс с короткими ходит, и ничего, — буркнула Хельга.       — Ты на себя погляди, куда тебе до фрау Сакс! Нос свой видела?       С заднего хода, заразительно смеясь, выбежала стайка девчонок. По всему было видно — танцовщицы, скорее всего, ровесницы Хельги, тонкие, длинноногие. В «Большом голландце» частенько ставили зингшпили, и театр нуждался в кордебалете.       Марлен энергично подступила к ним и затараторила тут же, уговорив проводить ее и Хельгу через «черную дверь». Закулисье «Голландца» оказалось именно таким, каким Хельга его представляла: здание всего театра было тесным, старые интерьеры, с барского плеча предыдущего владельца отданные молодому поколению артистов — душными от пыли. Их стоило бы подновить и начистить, имелись бы средства. Девушки проследовали чередой длинных низких коридоров. К пробам, как оказалось, приготовлена малая сцена: камерный зальчик на сорок, может, пятьдесят человек зрителей — они не смогли бы определить точнее.       Хельга и Марлен расположились на последнем ряду. Чуть поближе сидели в стихийном порядке еще несколько девиц; их, требовательным: «Следующая!» — вызывал на сцену некий господин в слегка старомодном дневном фраке. Судя по разговорам, он был здесь хормейстером.       — Видишь вон того? — Марлен украдкой показала на едва ли примечательного, начавшего уже стареть мужчину низкого роста, который сидел от хормейстера по правую руку. — Это Герберт Фейгенбаум, дирижер. Под его руководством сейчас ставят «Дон Жуана» и «Похищение из Сераля». Говорят, он был лично знаком с Вагнером, и он тут все решает… Если понравлюсь ему, Церлина останется за мной.       Рояль был поднят на невысокую сцену. Пианист, малопримечательный, раз за разом начинал одну и ту же мелодию: всем надлежало спеть одну и ту же арию, вторую знаменитую в партии. Вроде как понравившимся девочкам Фейгенбаум, не делая, казалось бы, различий, лаконично советовал зайти в следующую среду узнать результаты. Таких оказалось четверо. Еще двоих он выпроводил, едва те открывали рот, а пятерым высказал колкие замечания.       Марлен выпорхнула под пристальный взгляд хормейстера и дирижера последней. В ее походке и осанке чувствовалась стать, присущая состоявшейся даме прямиком из аристократических гостиных — так считала Хельга, во всяком случае.       — Бей же, бей, Мазетто милый…       — Достаточно, — резко оборвал Фейгенбаум.       Он сделал знак даже не Марлен, а аккомпанеру, словно девушка не была достойна его внимания.       — Простите. Я немного не в голосе. Разрешите, я попробую еще раз?       Фейгенбаум оглянулся в зал и махнул рукой. Похоже, он с подобострастием относился к собственному времени — Марлен лишь повезло, что она решила выйти последней. Предпоследней, наверное, подумал дирижер; только вот Хельга не собиралась сегодня петь.       — Бей же бей, Мазетто милый, свою бедную Церлину! Как овечка буду кротко я твоих ударов ждать…       Фейгенбаум натурально взвыл.       — Довольно! Чего вам не занимать, так это того, что блеете вы и впрямь как овца, — и, не дожидаясь хормейстера, выкрикнул: — Следующая!       Марлен поджала губы, на секунду насупилась, но уходить принялась как ни в чем не бывало.       Хельга засобиралась. Собирать, ей, правда, оказалось особенно нечего, всего лишь клатч и перчатки, но ведь глупо было срываться с места, запутываясь в юбке, как она это обычно делала?       — А что же вы, барышня? — дирижер метнул в ее сторону взгляд, от которого стало неловко.       — Я так, за компанию. Мне не светит, — отшутилась она.       — Вы что, нот не знаете? — сатирически бросил Фейгенбаум. — Ну, Гвидо, вручи барышне ноты. Или испугались?       Теперь Хельга была осведомлена, что хормейстера зовут Гвидо, но от этого не стало ни горячо, ни холодно. Перечить Фейгенбауму почему-то оказалось очень страшно, и, проглотив язык, она засеменила на сцену. Знала она эти ноты, конечно — мать заставляла ее разучивать целую кучу кавантин, кабалетт и ариетт якобы для общего образования. Хельга в шарманку про «общее образование» сразу не поверила: le maman просто тешилась, глядя, как она выступает на домашних праздниках. Совсем в детстве мать ее ставила на табурет и перед всеми просила зачитать несчастную, истертую до дыр «Гретхен за прялкой», а чуть погодя начала мучать вокализами. Гретхен Хельгу раздражала, а Мефистофель отчего-то нет, и лучше бы она рассказывала его песенку блохи. Но девочке такое было не положено.       — Готовы? — спросил Фейгенбаум.       Хельга положила одну руку на грудь, а вторую сзади на поясницу, как и всегда на занятиях вокалом. Она набрала полные легкие воздуха и протянула «у-у» пару раз.       — Готова, наверное.       Сейчас она отпоет свои пару строчек, и ее отпустят с миром. Благо, претенденток нарисовалось аж четверо…       Пианист никак не прекращал играть. Хельга оттарабанила, как ей слышалось, ну просто все — и про удары, и про овечку, и про косу с руками. Гвидо переглянулся с Фейгенбаумом. Как только закончилась музыка, он сказал:       — Мы берем ее.       — Если честно, не думала, что стану выступать, — бесстрастно произнесла Хельга, уставившись в пол.       И как она могла теперь смотреть Марлен в глаза? Подняла взгляд все же, и по странному выражению на ее лице заключила, что из-за своих размытых формулировок будет понята неправильно.       — У вас весьма недурной голос, — удовлетворенно сообщил Фейгенбаум. — Я не хочу сказать, что это прямо-таки байройтский уровень, но в молодежном театре вроде нашего вы хорошо покажете себя. Ну?       Хельга мялась с полминуты, переступая с ноги на ногу.       — Я не буду петь в «Дон Жуане», — отказалась она к удивлению присутствующих.       — Простите?       — Я не стану петь селянку, которая сначала заигрывает с вельможей, а потом говорит своему жениху, что тот волен ее лупить. Кроме того, — заявила Хельга откровенно, — я не собираюсь отнимать роль у своей кузины, это было бы нечестно.       — У вас слишком примитивный взгляд на вещи, — отчитал ее Фейгенбаум. — Но я готов это простить, оглядываясь на ваш возраст. А ваша кузина не прошла.       — Да все равно, — она набралась смелости.       — Здорово живете! — всплеснул руками дирижер. — Как вас зовут?..       — Хельга. Хельга фон Олен.       — Значит что, фройляйн фон Олен… Вы ведь неглупая девушка, правда? Заходите в среду к двенадцати. Вы нам подходите, и я очень не хотел бы огорчаться из-за вашего отсутствия.       Они даже не попрощались как подобает. Марлен из высокомерия; Хельга же вспомнила о правилах приличия, уже вылетев за порог.       — Издевательство, — резюмировала Марлен, как только они вышли из театра.       Она точно знала, что в среду Хельга непременно явится. Огорчать взрослых фройляйн фон Олен совсем не привыкла.