Система добычи. Железо и золото

      Между Мюнхеном и главным вокзалом Мюльдорфа-на-Инне располагалась коммуна Хельденштайн. Там была станция, маленькая, обветшалая — деревянный домишко с треугольной крышей и небольшим навесом у входа. Под скатом крыши побрякивал потертый железный фонарь с мутным стеклом; билеты продавали в квадратном окошке, выходившем на главный фасад, продавала одна и та же женщина, сколько Константин себя помнил. Словно она работала там всегда; он знал ее имя, знал станционного смотрителя, тихого старика в полинявшей форменной фуражке, с обветренным лицом и сощуренными глазами, вечно улыбающимися.       Раньше они ездили в Мюльдорф разве что к бабушке — Константин, Ойген и Марика, — и обыкновенно с родителями. Отец выходил докуривать сигары, зажженные еще в тамбуре, на каждый полустанок, и Ойген иногда выбегал за ним, с интересом вслушиваясь. Остановки были на минуту, на четыре и на семь. Ребята подчас заставали товарняки; они грузно и длинно плелись мимо, с тяжелым стуком перебирая тяговыми дышлами. Гигантские стальные многоножки, неторопливо волочащие свои конечности.       За окнами простирались луга, перебиваемые куцыми силуэтами деревьев. Вытарчивал на горизонте острый темный шпиль церкви святого Якоба, окруженный красными кровлями приземистых домов.       Константин помнил этот пейзаж наизусть. Он считался уже достаточно большим, чтобы ездить по окрестностям самостоятельно; Керстин почти не беспокоилась о нем, и даже когда он брал с собой младших. Шайка ребятишек, бредущая вдоль железной дороги, уже не удивляла ни загорелых, измазанных сажей кочегаров на перегонах, ни молодого аббата, возвращающегося домой после субботней мессы, ни его приход. Константин был мессия при исполнении, в летние месяцы, по крайней мере. Он называл это обходом, хотя мог бы назвать священнодействием.       В поезде Марика заснула на коленях у Ойгена, хотя еще минуту назад ерзала на своем месте и прижималась к окну аккуратными плоскими ладошками. Мальчишки торопливо растолкали ее. Константин взял сестренку к себе на спину; в Хельденштайне троица высыпалась на платформу.       Облака, мелкие, размазанные по небу, как кипень на побережье, безжалостно уплывали за горизонт. Солнце обдало плечи жаром; Ойген сразу снял полосатый фланелевый жилет, перекинул его через плечо и надвинул на лоб мягкую светлую кепку. Будь он с кем-то другим, предложил бы спуститься к озеру неподалеку, с берегами в тростнике и стеклянно-спокойной гладью, искупаться, съесть по парочке бутербродов, которые они взяли, и отправиться домой. Жаль, Константина это не интересовало.       Поезд проследовал дальше, оставив после себя осадок густого, но быстро расточающегося пара, и парень уверенно заступил на шпалы. Предводительствуемые Константином, они приезжали обыкновенно в какую-нибудь глушь и возвращались пешком на предыдущую станцию. По мнению Ойгена, это было дико. Не чудаки, желающие сэкономить несколько пфеннигов на обратный путь и не бродяги с пожитками наперевес, но отчаянный статистик и двое его почти подневольных компаньонов.       Сегодня удача улыбнулась Константину наскоро. Шагах в ста от станции он воскликнул:       — Ну, первый пошел!       На посверкивающем сером гравии распласталась собака, вернее то, что от нее осталось. Теперь только бог знал, сколько протащилось бедное животное, придавленное колесами, прежде чем испустить дух. Тридцать восьмое за последние три недели — Константин считал их, кропотливо выискивая каждое.       — Сколько ей, думаешь? — поинтересовался Ойген.       — Дня три лежит, еще растащить не успели. Здесь много бродяжек, они почти сразу поджирают.       Марика была поставлена на твердую землю. Вид убитой собаки уже не мог испугать ее, даже не вызвал любопытства. Константин говорил ей, что нельзя трогать мертвых животных, хотя сам, бывало, трогал. Ойген достал из рюкзака блокнот брата и протянул ему вместе с карандашом: тот записывал время находки и точное место. Марика не произнесла ничего, как всегда.       Мальчики привыкли к ее молчанию. Странным оно казалось для взрослых. Константин слышал единожды, как она спросила, кажется: «А когда мама закончит?» — он не смог бы повторить дословно, и даже запамятовал, при каких обстоятельствах это случилось, но был уверен непоколебимо, что с ней все в порядке.       — Помнишь, мы видели еще одну собаку, где еще ручей недалеко, дней пятнадцать назад? — вспомнил Константин. — Хочу ее проверить.       От свежей их находки воняло даже с расстояния. Ойген без тени брезгливости, но с опаской ткнул в труп носком ботинка — хотел отодвинуть подальше от рельс. Собаки и кошки подчас оставались лежать там, где их нашла смерть, никто не убирал их. Последних дети видели реже, так же редко, как лис. Лесные животные боялись гула составов, и все же существовали места, где их давили частенько. Константин вычислил и эту закономерность. Существовал естественный ход вещей, в который люди вероломно вмешались: что-то гнало лис на противоположную сторону дороги в окрестностях Санкт-Вольфганга и Хага. Из низких лесков на желтые, пестрящие самосеем поля и назад, тем же путем.       — Может, нам стоит их хоронить?       Ойген выглядел задумчиво.       — Ну, давай пока накроем ее травой, — предложил Константин без особого рвения.       Ойген нашел неподалеку обломленную ветку и подтолкнул собаку в сторону небольшого оврага. Бряцая, покатился вниз гравий. Когда тело полностью скрылось под шапкой из зелени, Ойген сказал, негромко и грустно:       — Хотя бы так. Уже гораздо лучше.       Он шаркнул пятками, пнул валявшийся под ногами мелкий камешек, безразлично, беззлобно. Глубоко запустил руки в карманы шорт и, уходя, все оглядывался на состряпанное наскоро место захоронения. Кто-нибудь наверняка подкармливал эту собаку у станции и трепал по короткой палевой шерсти. Дня три назад, живехонькая, она могла лежать, высунув язык и быстро-быстро дыша, в тени навеса. Может, она даже ластилась к старику смотрителю и лизала его ладони шершавым языком, но теперь все это не имело значения, с той самой минуты, как в ее хрупких ребрах отдало тяжелой сталью локомотива.       Марика засеменила хвостиком. Братья не могли спросить, была ли она довольна следовать за ними, и все же совершенно в этом не сомневались. Девочка прыгала с шпалы на шпалу, кажется, воображая, словно в промежутках зияет пропасть, и сияла радостью цверг-шпица, отправившегося с хозяйкой на прогулку.       Они наткнулись еще на ворону. Головы ее совсем было не различить, только распластанные крылья, припорошенные пылью серой земли, да развороченное тельце, по которому трудно было понять, откуда росли ноги. Марика села перед вороной на корточки, сложила губы трубочкой и принялась пыхтеть тоненьким голосом. В этом пыхтении слышался мотив какой-то незамысловатой детской песенки. Константин вновь схватился за блокнот.       — Может, птиц считать не будем?       — Считать — будем, — возразил Константин.       — Да, только с птицами ничего не сделаешь. Все равно будут летать, даже если поставят заборы.       — Я записываю их отдельно. Не думаю, что эту убил поезд.       — А статистике не мешает? — Ойген обошел ворону кругом. — Ты раньше каждой жабе давал порядковый номер, а потом надоело.       — Ну, бумаги у меня пока достаточно.       Увлечение Константина началось совсем в детстве, когда мальчик стал замечать раздавленных лягушек. Он находил их посреди грунтовых дорог, коричневато-серые силуэты, иссушенные под солнцем. Были еще ежи: учет ежей он вел по сей день, хотя попадали они в основном под вечерние и ночные поезда, а таких ходило мало. Понять это не составило труда. Едва ли Константин заметил, в какой момент облек бесхитростную арифметику в вычисление закономерностей; первая тетрадка появилась, когда ему исполнилось восемь. Каждый год он менял ее на новую.       — Я думал сначала, что просто стал внимательнее, — присвистнул он, увлекая брата и сестру за собой. — Но поездов сейчас в два раза больше. Животных мы находим не в два раза больше, но тоже прилично. Приедем домой, я сравню с прошлым летом.       У ручья, там, где железная дорога следовала по низине, меж деревьев, мальчишки уже не встречали куцых свор. Пса, которого хотел проведать Константин, они застали таким же, каким когда-то нашли в первый раз: согнутым неестественно, перекрученным в районе живота. Десны его оголились, сгнили или были подточены мухами, обнажали кое-где покоричневевший череп; почернели и иссохли сухожилия на лапах. Рядом валялась вылезшая, слипшаяся шерсть. Не новое зрелище. Чем дольше подобным помышляешь, тем легче искать останки даже в высокой траве и навещать старых знакомцев.       — Когда-нибудь его тут не будет, — Константин вздохнул.       Он знал: его младший брат куда наблюдательнее. Сам он делал свои пометки и брел дальше, но не Ойген.       — Тебе не интересно, как они меняются?       — Не думаю. Просто уходят в землю и все.       — Ты мне зимой, в феврале, показал кошку, на задворках парка в кустарнике, — начал Ойген, парируя. — Мы ее видели, когда в лед вмерзло все, кроме головы. Потом оттаяло, она целиком лежала и долго, даже не гнила, только пух весь вылез. Я ее битый час не мог найти весной, думал, может, в канаву смыло, когда снег ушел, но она продолжала лежать там же и так же. А в начале июня у нее на морде еще оставалась шерсть, и кожа присохшая, только нос провалился.       — Это ты к чему?       Сознание Ойгена трепетало от того, какое количество разных тварей, летучих, ползучих и крадущихся на своих четырех, окружало их ежесекундно. Природа играла ему музыку не хуже королевского оркестра. Каждая ее частица заняла свой инструмент и место перед пюпитром: все, что населяло ее, что лилось, жужжало или продиралось сквозь густую свежую поросль, ломая ветки. Из-под крон доносилось тарахтение кедровок и воркование горлиц; ручей бежал стремглав, блестя в солнечном свете, и спотыкался о камни с плеском. Ветра ходили по верхушкам молодых деревьев и шуршали там, точно барышни в юбках из тафты.       — Ну ты подумай сам, сколько по этой кошке пробежало жуков и мошек всяких! — продолжил он с жаром. — Трава выросла, ивняк отцвел, везде этот пух валялся, а я белые кости разглядел только на хвосте. Она так и не уйдет до конца в землю, даже череп не засыпет. Не в первый год или вроде того.       Марика попросилась к Константину на плечи, и он, передав записи брату, легко подхватил ее. Она то спрыгивала, то выражала охоту опять покататься, стало быть, за просто так, не от усталости. Находки подозрительно быстро закончились — в иные дни бывало солиднее, и парни даже подскисли. Два поезда застало их на пути. Каждый раз Константин командовал брату строгим голосом: «Уходим, уходим живо!» — как только улавливал в отдалении звук, присущий лишь поездам. Ойген этот гул слышал куда раньше, можно было хоть поспорить, но не мешал Константину прилежно исполнять свои обязанности старшего.       Минут через сорок пять дети уже видели следующую станцию в небольшом отдалении — каморка на пару окон, низкий деревянный перрон, шпалы, темно-бурые, особливо здесь вдавленные в каменную россыпь, как всегда.       — Вообще странно, что мы коров больше нигде не видели, только раз, — Ойген, конечно, имел в виду мертвых коров. — Мне казалось, им легче попасть под колеса.       — Ее на следующий день уже не было. Скот уносят быстро, они мешаются.       — Надо туда еще ездить. Там стада выходят к реке через дорогу.       — Это на Изене, да? — Константин почувствовал острое желание немедля нырнуть в блокнот. — А вообще, в Швиндегге есть несколько скотобоен. Как-нибудь проверим, все ли поголовье туда доходит.       Прислонившись к горячему от солнца торцу, Константин деловито развернул путеводитель. В других местах к путеводителю нужны были еще линейка и шнурок, но километраж сегодняшней прогулки он подписал заранее.       — Через сколько нам подадут карету? — ухмыльнулся Ойген.       — Да полчаса еще.       Братья без лишних слов вскочили бы на ближайший грузовой, на его поддерживающую ось с узким порожеком, и промчались до самого Мюнхена, если повезет; ветер трепал бы их волосы, как раньше, и сердце, бешеное, колотилось бы на поворотах. Но с Марикой такое по малолетству не проходило.       — Надо руки где-то помыть. Я есть хочу.       — Ешь так, не помрешь, — совсем не по-наставнически отмахнулся Константин.       Паровоз встретил их согласно расписанию, круглорылый, весь темно-изумрудный и блестящий. К этому времени паек был прикончен, только Марика жевала последнее яйцо, не слишком торопясь, держа одной рукой миниатюрную баночку с солью.       Ойген всучил контролеру все три билета, успев их прежде изрядно помять. Константину было некогда. Он грыз карандаш, сидя с записями на коленях, смотрел в окно и думал.       — За три недели на этом направлении семь собак, три кошки и четыре диких крысы. Всего шестнадцать с половиной километров. Четырнадцать на шестнадцать с половиной, — он имел обыкновение считать, тихо проговаривая решение вслух. — Четырнадцать на шестнадцать, значит один целый километр точно, значит останется два с половиной, два с половиной на четырнадцать, в метрах — двести пятьдесят на четырнадцать…       Он записал в столбик.       — Одно животное на километр и сто семьдесят восемь метров, во. С собаками все ясно, их тут много. В полях совсем бродячие. Кошки рядом с поселками. Крысы около ручья и недалеко от прудов. Ничего необычного.       — И раз в полтора часа ходит поезд, — напомнил Ойген.       — Раз в полтора часа ходят пассажирские. Значит, от раза в час до раза в полтора. Допустим, раз в час с половины девятого до восьми пополудни… Нет, тогда лучше взять в полтора. Грубо говоря, восемь рейсов в день, по четыре туда и четыре обратно. Ойген зыркнул на брата недоверчиво и поднял брови.       — Я тебе сейчас расписание достану, любитель математики. Там есть перерыв.       — И все равно их восемь, а не шесть, — деловитым тоном пояснил Константин, вчитываясь; было, однако, видно, что замечание младшего слегка уязвило его. — По меньшей мере один товарняк раз в сутки идет до Мюльдорфа, но, скорее, один до Мюльдорфа и еще один до Пассау. А может, до Пассау оба.       — Тебе лишь бы все посчитать.       — А тебе лишь бы не считать! — интонацией, к которой любят прибегать умники, заявил Константин, но спустя секунду улыбнулся и пихнул брата в бок. — Пятьдесят шесть поездов в неделю, умножаем на три…       — Да давай на бумаге уже.       Ойген склонил голову на бок, как это делала их мама. Но если мама при этом начинала непринужденно улыбаться одними уголками губ, то Ойген губы поджимал и выглядел по-ребячески выжидающе.       — Сто шестьдесят восемь, — шмыгнул Константин и сунул карандаш за ухо. Он видел, как-то же проделывает адвокат отца, и даже таскался бы всегда с карандашом за ухом, но карандаш оттуда вечно падал. — Каждый двенадцатый сбивает животное. Только вдумайся.       — Ага, навскидку.       Марика, даже не пикнув, как всегда, утащила у Ойгена его грязно-зеленый тряпичный ранец, положила себе под голову и растянулась на все соседние три сиденья. В этот раз вагон оказался полупустой: лишь несколько тетушек и один пожилой господин составляли детям компанию.       Георг собирался ехать в «Сезар де Базан» с Керстин и Константином. Очередная субботняя вылазка в ресторан, больше бессмысленная, чем приятная. Получится занятно, если он сможет вывести Карла на рабочие разговоры, и тот будет трещать полвечера о новых тендерах и о том, кто в правительстве не держит языка за зубами. В «Сезар де Базан» подают средиземноморскую кухню, нельзя заранее сказать, хорошо ли — дорого, во всяком случае. Стоит понадеяться, что женщины не задержатся на обсуждении сортов базилика и подробностях сервировки равиоли.       Георг беспокоился не слишком. Элизабет как пить дать оставит свои ужимки: не собственного благополучия ради, но из-за присутствия мужа. Керстин вряд ли станет выкраивать удобного случая для скандала. Только не на виду. Георг осмеливался лишь мысленно признать, что женщина в ее положении, устраивающая публичные семейные разборки, выглядит уязвимой. Выглядит жалко и зависимо, если говорить точнее, даром что про себя. Керстин перестала просить затягивать ей корсеты, неделе на восемнадцатой или что-то около того. Уже три с лишним месяца как — это внушило Георгу первое еле осязаемое спокойствие. Теперь поддержание фасада их отношений лежало не только на его плечах, но и на ее благоразумии тоже.       — А у Циммермана мальчик родился, — как бы невзначай констатировала Керстин, защелкивая сережку с крупной каплей-жемчугом.       — Когда? Он мне не говорил, — Георг сделал обескураженное лицо, хотя удивился не сильно.       — Да уж куда ему, старому дураку. Не далее как вчера; Федерика сказала, он твердо намеревался напиться по такому поводу с сослуживцами.       Георгу думалось, Керстин составляла фрау Циммерман компанию лишь волей соседства. Теперь он видел, она находила в этом утешение. Федерика оказалась взбалмошной примерно настолько же, насколько был безумен ее супруг, но Циммерману, кадровому военному в летах, Георг очень быстро простил беса в голове. Не в пример молодой барышне…       — У нее воды отошли на ипподроме, представь себе.       — Надеюсь, она была не верхом, — слегка раздраженно усмехнулся Георг.       — Мы ждали конца скачек. Федерика поставила триста марок на седьмую лошадь, и получила бы вчетверо больше, если бы мы остались. Она попросила какого-то своего друга, кажется, забрать их, если выиграет, но, боюсь, он не донесет.       Керстин определенно сделала вид, что не услышала его интонаций. Хотела лишний раз позлить? Что ж, гиблый номер, он проглотит. До развлечений жены Циммермана Георгу не было дела. То, с какой радостью и с какой радости их подхватила Кики, уже более принципиальный вопрос, но он не рискнет его задавать. Как-нибудь позже.       — И что же? — со всем благодушием поинтересовался он.       — Мальчишка, абсолютно здоровый, три с половиной килограмма. Я стану его крестной матерью, они уже решили.       Георга мало что могло уколоть. По крайней мере, он себе это внушал; помимо прочего, верил в бога не слишком. Едва ли родство на подобном уровне что-то значило, но складывалось ощущение, что они с генералом приговорили на пару недостаточно виски. Не смертельная обида, так, обстоятельство на заметку.       — А крестный отец, значит?..       — Марвин, — отозвалась Керстин, по всем признакам закончив с прической.       В семье генерала разве что только не шлепнут младенца по лбу кирасирской саблей. Внебрачный сын фон Польцина, ниже по званию, но на равных по социальному статусу? Звучало предсказуемо.       — Федерика хотела назвать первенца Джозефом, — Керстин уже подбирала парфюм, и это был хороший знак. — Генрих вроде как пытался ей запрещать. Собачились, будто им обоим лет по шестнадцать. Обычное дело, в общем.       С каких пор герр Циммерман успел стать для его жены просто Генрихом, Георг не уловил. Он ждал терпеливо, пока она закончит собираться, не решаясь напомнить, что они уже опаздывают. Хотелось курить.       — Я предложила Федерике крестить нашего. Не знаю, почему, как-то само вырвалось, я не думала слишком. Хотела тебе сказать. Да и справедливо, на мой взгляд.       — Генриха ее кумом не сделаешь, это усложняет задачу, — рассудил Георг; он придумал расклад заранее, но все его соображения в одночасье посыпались. — Ладно, шут с ним. Готтлоб, может?       — Фон Олен, ты серьезно? Вы едва общаетесь.       — Я немного веду с ним дела. Он приятный человек, Кики.       Георг спорил без энтузиазма. В сути своей, даже не спорил, хмыкнул только.       — Почему бы тебе не позвать Карла? Он будет рад, я уверена.       — Нет. Только не это, нет.       Слишком просто и слишком логично, настолько, что Райнтхаллер даже не предположил бы сам. Но невозможно.       — Ты прикидываешься слепым или дурачком? — Керстин сделала жалостливую улыбку. — Он же обожает детей, это очевидно. Он стреляется и бьет посуду только в присутствии аристократии, чего ради, не знаю, но будь я младше, я мечтала бы иметь такого крестного.       Лучше бы ей в это не лезть, конечно. Да и как втолкуешь? Георг не мог загодя знать, вылезет ли наружу его интрижка с Эльзой, а если вылезет, то через сколько месяцев. Одно он знал наверняка: он не выдержит, если придется объяснять ребенку, почему его крестный родитель с ними больше не разговаривает.       — Уж насколько я равнодушен к делам Всевышнего, но приводить этого черта в церковь по собственной воле? Не думал, что ты настолько цинична, — Георг попытался отмахнуться; повод был идиотский, но другого не нашлось. — Хватит с меня одного спектакля у алтаря.       — Святой водой не обожжется. Попробуй, найди мне среди своих друзей примерного христианина…       — Любимая, я не хотел бы тебя торопить, но, надеюсь, через пятнадцать минут мы все-таки сядем в экипаж.       Если разговор не удавалось повернуть в свою пользу, его оставалось только свернуть. Незачем печься о проблеме, имеющей решение; о проблеме, не имеющей решения, печься бессмысленно. Фортуна окажет Георгу большую услугу, если Элизабет не выдаст их до гробовой доски. К несчастью, жизнь обожает шуточки. Схватить от Карла пулю на поле чести было бы не самой забавной из них, но с Карла станется.       — Дай мне минуту… И зови Константина, — наконец сказала Керстин.       Уже по дороге она вдруг решила продолжить.       — А вообще-то я настаиваю.       Георг сделал вид, что не понял, к чему это она.       — Джорджи, ты не пташка, чтобы забывать, о чем ты мне только что пел. Это принципиальный вопрос. Хоть убей, я не вижу других вариантов, кроме Карла.       — Карл значит Карл, — Георг шумно втянул носом воздух. — Тебе виднее.       «Тебе виднее». Выдумка гениального изобретателя, запатентовавшего так же «делай, что хочешь» и «поступай, как знаешь». В первые годы совместной жизни эти слова действуют как красная тряпка, но к середине второго десятка… Теперь, когда Георг говорил супруге, чтобы она делала, как хочет, она стала идти и делать, как хочет. Это экономило много нервов, нельзя не признать.       Константину казалось, родители стали чаще брать его с собой, чтобы великодушнее ругаться и не признавать это руганью. Напоминало юношеский кружок по фехтованию с приличным ежемесячным взносом: оба обнажают шпаги, но ни один не задевает противника всерьез. Георг очень любил говорить с ним об ответственности. Не ровен час, и старший сын станет его представителем, он повторял; мол, парня нужно засветить перед фон Эстерхази, перед Хартлебеном, Саксом и всей плеядой маклеров, чтобы к шестнадцати-восемнадцати с ним уже считались. Заковыристо и не слишком обнадеживающе. Преемник должен иметь хотя бы часть реальный власти, и только тогда начнет выглядеть в чужих глазах весомо. Константин был пока еще слишком мал и осознавал это смутно. Отец не любил делиться; в ближайшее время мало что изменилось бы.       В «Сезар де Базан» Райнтхаллеров заждались. Элизабет попросила пепельницу. Она успела выкурить сигаретку и вдавила окурок силом, как клопа. Одиноко лежащий, он сохранил на себе следы ее темной помады.       Карл не выразил обычной радости, завидев Георга. Ссутулившись, он потирал переносицу, шею, запястья — как будто хотел куда-нибудь деть руки. Глаза у него были потухшие.       Марвин фон Брабант, бодрый — как иначе, если без супруги! — покручивал пышные рыжие усы и аж лоснился. Приехал он с приятелем. Своим сослуживцем, очевидно — Георг нюхом чуял военных. Надень на шеволежера костюм цвета нэви и галстук в горошек, он все равно выдаст себя выправкой или манерой сидеть всюду, как на лошади.       — Освальд Юндт, очень рад, — улыбнулся тот, как улыбаются заправские плуты навроде Фигаро.       — Разрешите поинтересоваться, герр Юндт, — Райнтхаллер крепко пожал ему руку, — вы на действующей службе?       — Командир эскадрона легкой кавалерии, — подтвердил он. — Как вы догадались?       — Ваша трубка.       Юндт, чернявый, роста совершенно среднего, даже не особенный красавец, отчего-то производил впечатление мужчины, на которого юные фройляйн сами вешаются. Вроде хрестоматийного ротмистра из анекдотов; такие как он в прежние времена бывали у Эльзы во вкусе. Георг заметил не без тени злорадства: она устроилась как раз между Освальдом и мужем.       Подлетел молоденький официант с набором меню и винных карт в увесистых кожаных обложках. Поинтересовался, нести ли напитки сразу. Заверил, без тени сомнения — он может что-нибудь посоветовать.       Ковыряться в бесконечном списке вин и коньяков с непроизносимыми названиями Георгу хотелось меньше всего. Средиземноморские сорта виноградников были от его мыслей слишком далеки — есть они, нет их, не велика потеря.       — Вы с Константином выберете себе что-нибудь? — он кивнул Керстин и затем обратился ко всем. — Есть предложения? Я бы взял две-три бутылки сухого красного на стол, да и все.       — Давайте итальянское, — высказался Освальд. — Мерло, каберне фран, что у них там…       — Тот факт, что вы, герр Юндт, ничего не понимаете в вине, не должен быть нашей общей проблемой. Правильно я говорю? — обыкновенная беспардонность Карла никуда не делась, и это даже радовало. — На вашем месте я бы взял Испанию, и я хочу каталонский Темпранильо. Если ни у кого не найдется возражений.       — Он знает, что берет, — вполголоса заверил сослуживца Марвин.       — Секунду, — кивнул официант, заметно напрягаясь. — Посмотрю, что у нас есть…       Заявка Сакса звучала как проверка на вшивость. Молодому человеку оставалось молиться, чтобы все ее пункты открытым текстом значились рядом хоть с одним наименованием.       — Очень хвалят Сотильо де ла Рибера, — наконец огласил он. — Осталось несколько бутылок восемьдесят второго года, оно изысканное и…       — Вы представляете себе, где находится Каталония?       Официант начал мямлить. Георг мог только посочувствовать этому парню; остальные, похоже, оказались не против спектакля. Элизабет хихикнула.       — Позовите вашего сомелье, — ядовито ухмыльнувшись, потребовал Сакс.       — Милый, мы начнем вечер со скандала?       — Черт побери, Эльза, работать в приличном заведении и не видеть разницу между Кастилией и Каталонией? Нет, ты понимаешь, это уже принцип.       — Брависсимо! Ты невыносим, — она пихнула мужа в шутку.       Официант, побелев, испарился; их столику выделили другого, на пару с несчастным сомелье. Карл позволил последнему все-таки принести выпивку. Марвин расхваливал горячее, но буквы плыли перед Георгом и не желали складываться в слова, как если бы меню отпечатали по-арабски.       — Мне тушеную говядину с нутом и цитронами, — попросила Керстин.       — Запишите две тушеных говядины… Благодарю.       Георг старался игнорировать присутствие Элизабет и не смотреть в ее сторону вовсе. Она сидела ровно напротив, вперившись холодно: трудно было не почувствовать на себе этот взгляд. Юндт сходу пообещал присутствующим обстоятельный мужской разговор. Обстоятельность продлится ровно до первого поданного блюда, Георг знал, и выльется в бесхитростное обсуждение еды. Так всегда было, без исключений.       — Слышал, вы производите винтовки системы Вердера для нашей армии, герр Райнтхаллер? — спросил Юндт для начала.       — Я занимаюсь сталью. Оружейные заводы пока что сбоку припека, но если хочешь работать на армию, нужно с чего-то начинать.       — Как тот твой цех, Джорджи?       Голос Карла прозвучал непривычно тихо. Он был мрачен, как длинная закатная тень, и бесстрастен до странности.       — Пришлось разобрать до основания. Я продал там землю, чтобы лишний раз не судиться с местными управленцами, и купил другой участок, еще севернее, на Ильме. Между делом, что у тебя?       — Шлосс ему премию жаловал! Между делом, — вмешался Марвин.       — За это не грех выпить! И много?       — По самое некуда, — Карл осклабился красноречиво. — Сребреников тридцать, хоть вешайся.       — Маленькие личные расходы тоже могут быть приятными, — Георгу хотелось подначить его как-нибудь по-доброму. — Возьми отпуск, съезди на воды. Можешь даже купить себе новый плащ.       Карл нуждался в отпуске налицо. Осунувшийся больше, чем прежде — разве что часы на давно изношенном ремешке не падали с запястья.       — Уволь, я и без этого разъезжаю по всей Баварии. Де-юре у меня стандартная зарплата госслужащего, а, между нами, ты знаешь, сколько стоит центнер поковки. Шлосс мне должен покрыть расходы за тридцать пять новых вагонов, которые я ему вынул и положил, и я с него не слезу.       — В следующий раз залезешь на кого-нибудь другого, — хмыкнула Элизабет. — Не забывай, ты расплатился аукционной выручкой.       Карл назвал ее жабой.       — Если тебе чего-то не хватает, — к жене он не повернулся, читал этикетку на бутылке, — можешь продать свои побрякушки.       Георг не сообразил сразу, как перевести тему; Керстин до сих пор весьма безучастно разглядывала живопись на соседней стене.       — Это они с портрета Кавальери перерисовали? — мгновенно встрепенулась она.       — Ох, Кавальери… Видела ее в Фоли-Бержер, — скучающим тоном произнесла Элизабет. — Столько восторгов по ней, а на деле ничего особенного.       — Она так шнуруется, больно смотреть, — поддакнул Марвин. — Не удивительно, что там от голоса ничего не осталось, одна талия.       Он ездил на премьеры, и во Францию тоже. На какие средства, было неясно. Как-то фон Брабант упомянул, что для него с семьей придерживают места во дворце Гарнье, и от Георга это не ускользнуло. Лину Кавальери единогласно признавали писаной красавицей — Марвин только покачал головой, назвав свой тонкий музыкальный слух величайшим проклятием.       — Зато какие формы! — притязания Освальда были попроще и лежали как на ладони. — У некоторых женщин этого не отнять.       Марвин пожелал ей выставляться на витрине и не открывать рта. Категоричность была ему свойственна.       — Ты ходишь слушать оперу, кто б сомневался! Все ходят только слушать, и именно поэтому я ее не очень люблю. Глянешь на сопрано — каждая вторая поперек себя шире. Ну не верю я, когда Дон Кихоты и прочие рыцари-любовники начинают пылать страстью к столь отталкивающим Дульсинеям. А что касается пения… Много ты лично понимаешь в нотах?       — Да уж побольше твоего, — хохотнул фон Брабант.       — Зато ты в женщинах ни черта не понимаешь. Герр Сакс, может хоть вы меня поддержите, а?       — Я предпочитаю Вагнера, и мне нравится, когда его прилично исполняют, — Карл решил не оставлять Освальду надежды. — Вы валькирий как себе представляете? Чтобы на коне, в доспехах, с копьем наперевес и при этом килограмм пятьдесят?       — Отчего-то я вижу рядом с вами никакую не валькирию, скорее, Виолетту Валери, — прицокнул Юндт и провел кончиком языка по краю верхних зубов.       Это дурацкое выражение не осталось незамеченным. Эльза театрально пожала плечами и прикрыла лицо веером.       — И вообще, фрау Сакс, если хотите знать мое мнение, вам бы играть где-нибудь. В какой-нибудь хорошенькой пьеске. Хозяйка такого шикарного салона имеет право на домашний театр…       — Следите за языком, герр Юндт, не то мне придется прямо сейчас отыгрывать Дездемону, — она рассмеялась в голос.       — Хорошая девочка, — процедил Карл. — Надеюсь, вы закончили?       Пассажи о прелестях Кавальери не слишком интересовали Константина. Он молчаливо попивал свой лимонад и хотел, наверное, как-нибудь вклиниться в обсуждение новых вагонов, но момент был упущен. Заскучав, парень достал из внутреннего кармана свой блокнот, который захватил с одной-единственной целью.       Расклад становился прозрачнее. Георга интересовали дела военных, но ни Марвин, ни Освальд не могли сообщить ничего по существу. Он много работал на Байрише штаатзайсенбаннен, но Карл лишь нервозно щелкал костяшками пальцев, вынужденный то и дело одергивать супругу. Освальд пришел не столько закусить, сколько выпить, и теперь планомерно нализывался. Керстин ожидала свой ужин. Ей всегда хватало ума не вставлять свои ремарки в мужские разговоры — так могло показаться мужчинам. Когда Элизабет заигрывалась, Керстин меняла тему; создавалось ощущение, что ей немного жаль Карла. Она чувствовала тоску — в его глазах тоже читалась тоска, грубая и отупляющая, она первый раз видела его таким уставшим, будучи измотанной сама. Керстин единственная обладала привилегией оборвать этот вечер в любой момент, ссылаясь на плохое самочувствие — может, именно поэтому сидела спокойно.       Наконец принесли говядину, за ней — пресловутые равиоли для Элизабет и остальные закуски по списку. Карл заказал что-то, что не выглядело пригодным для поедания с черносливом, но подавалось с черносливом, нечто до отвратительного розмариновое, тартар и паштет из копченой скумбрии. Жрал он в три горла, и смотрели на него при этом понимающе.       Беседа сделалась чуть менее оживленной. Константин поймал долгожданную паузу, которой не преминул воспользоваться.       — Герр Сакс, а тридцать пять вагонов это на сколько составов?       — Это пятнадцать пассажирских на один локомотив, еще двадцать пойдут в счет грузового. Один и еще треть целого, грубо говоря.       — А вы знали, что в среднем каждый двенадцатый состав в течение трех недель сбивает насмерть не меньше чем одно животное?       Константин твердо вознамерился опрокинуть всю свою статистику на Сакса. Сакс был ему знаком, кроме того, в последнюю их встречу вел себя весьма добродушно. Он не стал бы отмахиваться или, того хуже, называть его увлечения странными.       — Каждый первый состав, поднятый на рельсы, какую-нибудь тварь да убил, в этом я не сомневаюсь, — Карл обнажил зубы. — И особенно часто убиваются дурни, решившие прокатиться на поездах снаружи. Но откуда ты взял цифры?       — Я обожаю цифры, — с придыханием сообщил Константин. — Вот, поглядите. Я записываю всех, кого нашел на обочинах и насыпях. Чаще всего — собаки, всякие мелкие грызуны. Но и скот тоже! Тут по линиям, это вот от Мюнхена до Пассау…       Он отдал Саксу блокнот, словно дорогое сокровище, и теперь, весь внимание, наблюдал за тем, как тот его листает. Марвину стало жаль расстраивать ребенка — так он, по крайней мере, сказал для начала.       — И что с того, если парочка собак померла? — заявил он сразу после.       — Ш-ш, помолчи! — Карл зыркнул на шурина прохладно. — Во-первых, я еще не видел, чтобы кто-нибудь собирал подобное.       — Ты уж прости Константина, что он занимается этими дикими вещами, — аккуратно произнесла Керстин. — Не думаю, что он хотел тебя упрекнуть.       С таким же успехом можно было бы упрекать Циммермана в убийстве священной коровы, Георг подумал. Карл разразился смехом немного придурковатым.       — Не говори ерунды! Это просто дьявол как занятно. Ясное дело, статистика далеко не полная…       — Да, это малая часть, — Константин посерьезнел, расправил плечи и убрал со стола опрометчиво оказавшиеся на нем локти. — Один раз мы видели сбитую корову, но ее сразу убрали оттуда. Трупов куда больше, чем мы с братом и сестрой можем найти, к тому же, мы не везде были.       — Кстати о трупах, — заявил Марвин, ухмыляясь одним уголком рта и покручивая ус, — много вообще самоубийц решают кинуться под поезд, а, Карл?       — Ты ужаснешься, сколько, — фыркнул он, не выпуская блокнот из рук. — Машинисты ненавидят самоубийц. Нет, пусть травятся, пусть сносят себе голову, но не втягивают других. Возни с ними потом, как с фурункулом на заднице…       Керстин тяжело вздохнула, но уже через секунду посмотрела на Георга совершенно ясными глазами, взяла за руку и кивнула коротко.       — Мне дурно, — сказала она, обводя компанию взглядом.       Когда Керстин действительно становилось дурно, она не отмахивалась общими фразами. Спертый воздух, тошнота, подкатывающая мигрень — она знала абсолютно наверняка, где у нее болит и кто виноват.       — Пойдем на балкон? Я перекурю. Тут уже душно.       — Мы с отцом выйдем подышать ненадолго, — она легонько тронула Константина за плечо. Ты тут не заскучаешь?       — Все в порядке, мам.       Город все шумел под окнами ресторана. Внутри горели ярко-желтые свечи, из кухни просачивался жар. Снаружи вечернее небо, светящееся и сизое, понемногу отдавало себя густым июльским сумеркам. Керстин подошла к краю парапета, облокотилась, и на ее белую кожу упала холодная тень. Выражение ее приобрело сходство с лицом Агнессы Римской кисти Гуарино, такое же печальное, но спокойное. Она придерживала живот рукой.       Георг подошел к супруге сзади, опустил свои ладони на ее, сложил замком и осторожно подхватил под низ живота. Он приподнял его немного. Керстин простонала тихо и облегченно, избавленная от тяжести.       — Подержи так еще, умоляю.       Она заговорила после этого не сразу. Георг стоял бы так еще долго. Пусть мясо остынет, а вино нагреется, ему было все равно.       — На Кимзее сейчас тихо, должно быть, — Керстин опустила его руки. — Только волны плещутся.       Георг все никак не мог взять в толк, чем Освальд его так раздражает. Не лучше шестого пальца на ноге — бесполезный и в ботинках жмет, напоминая о своем существовании.       — Освальд — старый знакомый Элизабет, — произнесла Керстин безразлично. — Почти в том самом смысле, если тебе интересно. На ее месте я отсела бы как можно дальше и не смеялась его скабрезностям, но…       — Карл знает?       — А то по нему не заметно.       Георг не посчитал нужным это комментировать. Совсем недавно Керстин скорее выгораживала Элизабет, при том с известным рвением, но он никогда не питал подобных иллюзий. Фройляйн фон Брабант, фрау Сакс, не имеет значения — она останется такой, какая есть, и даже приближение старости вряд ли ее изменит.       — Сомнительно, что между Освальдом и Эльзой было что-то серьезное, так, заигрывания с намеком на продолжение. Хотя, может, я всего не видела. Я не хочу в это лезть, но дома ей достанется. Я должна была хоть ненадолго оттуда уйти.       — Я осилил бы понять, стелись она перед отпрыском какого-нибудь графа или барона, — Георг раскурил сигару и пустил вверх тонкую струйку дыма. — Но Юндт… Обыкновенный солдатик, с которого ничего не поимеешь. Зачем?       Он старался придушить теплящуюся внутри ревность. Георг не ждал от себя ревности и не приглашал ее обивать пороги своего нутра, но она явилась, до омерзения естественная и вопиюще неподобающая. Как крыса в кладовке, как таракан посреди кухонного стола, как паразиты в свином мясе.       — Скажешь, что ей отшибло мозги, и это будет справедливо. Но ты знаешь, она ничего не делает просто так. Она пытается кому-то доказать, внушить, я не знаю…       — Эльза попрекнула Карла насчет денег. Это что-то новенькое.       Георг озвучивал домыслы неискренне. Пощечина предназначалась ему, не Карлу, и она сработала. Карла Элизабет выбрала сама, она отдавала отчет. Карлу не нужно было ничего доказывать. Нет, это фарс во имя одного человека, буффонада для бывшего любовника, который прервал их общее удобство, такое заманчивое и ничем не омраченное. Фрау Сакс демонстрировала обиду.       — Думаешь, дело в том аукционе? Ладно, вернемся. Нам лучше вернуться, их вообще нельзя оставлять.       За это время Карла успели втянуть в горячий спор о благах и пороках индустриализации. Юндт был где-то на середине своего чистосердечного, когда Георг и Керстин вошли; мысли о полном вытеснении ручного труда вызывали в нем идиотическую радость, судя по всему. Сакс протестовал — любую машину обслуживают люди. Охота, он говорил, и снятие шкур погубило меньше народу, чем ткацкие станки. По мнению Юндта, Карлу следовало для начала хлебнуть казарменной баланды с месяцок, прежде чем о таком судить.       — Готов поспорить, вы из тех, кто содержит прислуги человек пятнадцать и берет устрицы по две марки тридцать пфеннигов за штуку. Давайте не будем отрицать…       Карл пообещал шурину, что запустит в его приятеля вилкой.       Георг оставил тлеющую сигару на откуп пепельнице; Карл подозвал его размашистым жестом.       — Твой мальчишка — гений! Пока ты там дымил, он подкинул мне идею.       Его глаза слегка блестели от вина. Константин поочередно оглядел каждого из присутствующих, приготовившись вещать. Он прокашлялся, потому что взрослые так делали, когда хотели обратить на себя внимание.       — Я говорил, вмешательство человека нужно учитывать. Делать с этим что-нибудь, — Константин был вдумчив и немного подражал отцу в его спокойных, не окрашенных ничем интонациях. — Я могу назвать как минимум два места, где мы находили сбитых лис целыми стаями. Скот сбивают. Домашних животных тоже.       В «целых стаях» Марвин засомневался.       — Нужно найти все такие места и забор там поставить. Сетку натянуть, следить, чтобы лес не разрастался. А что, штук шесть за месяц вам не стая? У меня блокнот есть, я за свои слова отвечаю.       Константин вспомнил о картах охотничьих угодий. Он видел такие у дедушки: их помогали рисовать сами егеря по заказу хозяев, людей состоятельных, на плотной, слегка желтой и шероховатой бумаге. По краям листы обрамлялись оленями, тетеревами и узорами трав. Одну из карт напечатало нюрнбергское охотничье общество, тиражом всего в двадцать пять экземпляров — она была попроще.       — Вы сами эти карты наверняка в руках держали, — Константин становится все более нетерпелив к возражениям. — Вот такой учет нужен по всей Баварии, всей Германии, если хотите. У нас зверей считают только ради того, чтобы потом убить, а надо наоборот.       — И что ты предлагаешь? — полюбопытствовал Георг.       Слушать доводы сына оказалось куда приятнее, чем пытаться разнимать словесные препирания Карла и Освальда. Карл скалился волком, сидя при своей добыче, а Освальд, шакалья морда, сновал около, ожидая, пока тот отвернется. Карл показывал ему зубы и вгрызался в Элизабет, Юндт отскакивал, будто не при деле, но через какое-то время история повторялась.       — Я составил бы атласы. Для общего пользования. Где землю можно трогать, где нельзя. Да, для этого понадобятся знающие люди…       — Которым придется платить зарплату, — поспешил напомнить Марвин.       — О, а вот это уже утопично, — Карл всплеснул руками. — Без обид. Но если отправить подобный проектик в нужные инстанции…       На слове «утопично» Константин сжался. Он провел пальцами в воздухе, как будто стряхивал с них соль, и вдохнул глубоко.       — Звери, люди, один черт. Варианта два, либо мы ограждения будем ставить, либо оградки, — добавил Сакс, щелкая костяшками. — Поубавилось бы хоть любителей переползать под товарняками. У нас этих несчастных находят периодически — голова там, ноги здесь, сами в лепешку. Подростки в основном, вот, что обидно. Пусть мои дармоеды побегают, не то что ребенка, что б лишнюю псину им на шпалах не размотало.       К подобным заявлениям Карла Георг предпочитал относиться скептически. Освальд поспешил подлить им обоим, и себе заодно. Угли истлевали, костер почти не разгорался — отличный повод подкинуть поленьев.       — Не лепи горбатого, — возразил Карлу Георг, порядочно отхлебнув. — Знаю я вашу систему, вы километр бумаги изведете, прежде чем лишний забор поставить. Шлосс тебе на вагоны не отстегнул, будет он с несчастными зверьками возиться. Ему и на детей плевать.       — Ты меня не уважаешь… Пойти к Шлоссу было бы слишком мелко. Направлю ходатайство в парламент, да хоть лично принцу-регенту, если не соизволят.       — И как ты это собираешься формулировать?       — На твоем любимом юридическом. Спасем природу, мать вашу, — прыснул Сакс. — Тут же главное заковыристо и с умным видом.       — Ты вроде еще не напился, — Элизабет потрепала его по щеке. — Вечно тебя понесет куда-нибудь, думал бы лучше о деле.       Она забегала глазами. Их с Георгом взгляды встретились; Элизабет тут же мотнула головой и замолкла. Она играла с Георгом в гляделки — хотела уловить раздражение, может, отголоски той самой ревности; она посматривала на Юндта, извиваясь, как поджаренная змея, хватаясь то за веер, то за перчатки, и время от времени озиралась на мужа. Карл, должно быть, тоже делал ей знаки, может, пихал коленом под столом. Из очевидного — придвинул к себе, как собственность, хотя бы даже сейчас.       — Эльза, грех мой, ты даже не представляешь, какое это дело! Шлосс захочет мне голову открутить, но если казначейство выделит деньги, ему придется обвешаться актами о проведении работ и прыгать зайчиком. Начнет пилить казенные — стукну, чтобы его на ковер вызвали. А он ведь начнет, паскуда…       — Как будто сам их попилить не собираешься. Ну-ну, Карлхен.       Сама она сидела при муже отстраненно, лишь редким жестом напоминая, как когда-то вешалась ему на плечи. Георг привык, что она обязательно кого-нибудь обнимала, брала под локоть, склоняла изящную голову к чужому лицу неподобающе близко. По какой-то причине ей не хотелось жаться к Карлу; жаться к Освальду не позволял зримый страх. Пламя на кончике оставленной Георгом сигары давно потухло. Он сунул в зубы новую и начал судорожно копаться по карманам в поисках спичек.       — Щ-щерт, неужели на балконе забыл…       Не задумываясь, Карл выудил из кармана латунную улитку. Георг видел ее прежде; уже раз пятый, кажется, он прикуривал из рук Карла. Странное обстоятельство, он подумал.       — Никогда не видел тебя курящим, — что-то дернуло его спросить.       — Так моя кикимора тоже все время зажигалки теряет, — Сакс пожал плечами и повернулся к жене. — А чего ты скуксилась? Правду говорю.       — Между прочим, табак, подожженный спичкой, и табак, прикуренный от зажигалки, имеют разный вкус, — встрял Освальд.       Он затыкал пустое пространство, стоило пустому пространству вообще появиться — так в плохих спектаклях актеры произносят невнятные реплики, со скрипом продираясь к следующей сцене. Болтунов Георг не жаловал. Освальда он не жаловал вдвойне — особенно после слов Керстин.       — Скажешь тоже, — Марвин недоверчиво покосился. — Какая разница?       — Существует гипотеза на этот счет, — произнес Юндт тоном знатока. — Я не помню дословно… Но посуди сам, в спичках воспламеняется фосфор, потом горит дерево, а в зажигалках горит бензин. У каждого пламени своя химическая природа.       — Я сам предпочитаю спички, — Георг потер подбородок. — Не знаю, почему. Я бы сказал, разница действительно есть.       — О-о, вот это очень правильно! От спичек табак более мягкий и богатый на вкус. Не известно, верил ли Освальд во всю ту дребедень, которую нес ежеминутно, но мусора в голове у него оказалось предостаточно.       — Я вас умоляю… — Карл усмехнулся. — Герр Юндт, у него никотин уже из ушей лезет, а вы про вкус. Не обессудь, Георг, но какая это уже? Четвертая?       Лучше бы он так считал количество выпивки, приговоренной Элизабет. Она говорила тем меньше, чем больше пила, и заказала уже шестую бутылку. Освежали ей в две пары рук: Карл, точно отбывая повинность, и Освальд — с азартом куда большим.       За страстями по курению Керстин успела потерять нить разговора.       — Мы вроде рассуждали о братьях наших меньших, — напомнил Сакс.       — Ну разумеется! Раз уж мы об этом, позвольте я продолжу? — Юндт ощерился на манер ехидны. — При всем уважении, вы оплачиваете свои счета ровно до тех пор, пока сами же вырубаете леса чужими руками.       — То, что я работаю во благо дерьмовой идеи, никак не мешает мне признавать ее дерьмовой, — Карл со всей очевидностью вознамерился его заткнуть. — Это даже не мешает мне ею восхищаться. Их уж тем более, это не мешает мне на дерьмовой идее зарабатывать. Я финансист по образованию, герр Юндт. Меня этому учили.       Промышленная революция сделала его сиротой; Освальд об этом понятия не имел. Он заикнулся про новых людей для нового мира. Про издержки еще, кажется.       — Запишете в издержки и моего отца?..       Аристократам следовало отдавать должное — они умели прикрыть помойку, когда надо. Юндт такого свойства не имел.       — Если это форма мести, то уж больно изощренная, вы меня извините. Закрывать производства только потому, что там вечно кто-нибудь не соблюдает технику безопасности? Нелепо, на мой взгляд, — сказал он и продолжил жевать.       Рассуждения на уровне барона фон Эстерхази. Освальд ужился бы в его компании. Георг медленно сделал вдох, еще медленнее — выдох. Уж лучше бы чья-нибудь утка оказалась непрожаренной.       — Опять они положили в салат зеленый базилик вместо красного, — пожаловалась Керстин.       Королевский гамбит в действии. Красный базилик выглядит куда эстетичнее на фоне прочей зелени. А еще он более пряный. Пикантности добавляют и листья горчицы, но они должны быть довольно молодые, чтобы не обжигать язык. Кинза прекрасно сочетается почти с любым видом мяса, если посыпать сверху, а не запекать вместе. С семенами кориандра нужно уже запекать, в частности — птицу. Подойдет для хлеба, подойдет для пива, но в небольшом количестве. Спаржу сервируют в качестве самостоятельного блюда. Ее можно отварить, подать с лимоном, тертым твердым сыром или с соусом из голубого…       — Обожаю чертову спаржу, — Карл успел посмотреть на Керстин с благодарностью.       — Сырую или маринованную? — Марвин наконец расслабился и затараторил, опасаясь, как бы разговор не коснулся чего-нибудь еще. — У меня Мария здорово маринует белую, я принесу на пробу. Особенно зимой хорошо.       Смена темы вызвала облегчение не только у Сакса. Пробегавший мимо официант принес чистую пепельницу.       — Я слышал байку, мол спаржа — сильный афродизиак, — заговорщически улыбнулся Освальд, набивая трубку. — Так говорят. Мне оно, конечно, без надобности…       Георг пожалел, что последняя сигара давно истлела.       — Герр Юндт, у вас талант, — он совершенно бесцельно достал из кармана пиджака гильотину и принялся ею щелкать. — Какая-нибудь бульварная газета из вашего таланта такое употребление бы сделала, страшно подумать. Вы бы им статьи писали, политические-с…       Константин наклонился к матери спросить, что такое афродизиак. Керстин обещала объяснить как-нибудь позже.       — Спаржа влияет на запах мочи, — нарочно некстати заявила Элизабет и поморщилась. — А насчет афродизиака не знаю. Может и врут.       Георг мог ожидать подобную ремарку от Освальда, от Марвина, на худой конец. Вообще-то Эльзе следовало уткнуться в тарелку и промолчать. Карл недоверчиво обратился к благоверной с пожеланием сходить на хрен и на всякий случай посоветовал не нюхать. Реплики Освальда действовали по принципу спускового крючка, но у Карла, стало быть, на сегодня закончился порох. Нет, Освальд, конечно, морозил все это барахло божьей милостью — нарочно такого точно не скажешь. При своем отсутствии чувства такта он был непробиваем.       — Адвокат фон Польцина заезжал к моей матери пару недель назад. Не хотел ворошить ваши семейные дела, но раз уж мы здесь, и это коснулось меня некоторым образом…       Георг обратился будто бы к Марвину, хотя вопрос предназначался не ему. Керстин намекала, что недавний аукцион в салоне Элизабет ни при чем, и была права. Георг хотел, чтобы она думала иначе. Ему и самому хотелось думать иначе, во всяком случае заявлять, что это так.       — Не знала, что твоя мама знакома с отцом, — Элизабет обвила вокруг пальца прядь волос.       Приглашение на rendez-vous получилось довольно изящным. Заговорила по существу, впервые за вечер, о. Рыжая паршивка, она ведь понимала, что выяснять отношения сейчас будет несподручно!       — Скорее, наши отцы были знакомы. И, судя по всему, твой старик тоже любит находить себе неприятности.       Они с Эльзой переглянулись. Марвин возжелал подробностей. Штука состояла в том, что подробностей не было: Анна Райнтхаллер не слишком распространялась о переписке с людьми фон Польцина, а личную встречу Георг выдумал буквально только что.       — Его неприятности — не моя забота, откровенно говоря, — Эльза потянулась за портсигаром. — Составишь компанию?       — У меня закончилось курево.       Выражалась она достаточно ясно, во всяком случае пока. Георг опасался, что они не смогут понять друг друга, запутаются в собственных двусмысленностях, или, того хуже, начнут разговаривать начистоту.       — Могу угостить, — она заулыбалась лисой, как всегда, и развела руками.       Эльза знала, Георг не переносил запах этого вишневого ширпотреба. Симфония разыгрывалась такт за тактом.       — Так вот, о чем это я… Маменька потребовала с меня объяснений. Черт знает, на что она рассчитывала, разве что только я лично пойду к господину графу и дознаюсь, по какому поводу он ее беспокоит. Глупость конечно, я предложил ей не обращать внимания. Но фон Польцин настаивал, она переживала…       Как и ожидалось, Марвин не понял ни слова. Его доводы звучали так же неестественно, как восьмая нота в октаве, как случайное соло на гобое посреди контрапункта.       — Это было до аукциона, брат, — оборвала его Элизабет. — Папаша… Он не позволил бы. Тебе ли не знать, что он такое не позволяет.       Отменное жонглирование, фрау Сакс, браво! Каждый взгляд, пауза, каждая фраза. Георг моментально припомнил. Квартира madame Macquart, двухспальная кровать с балдахином, запахи, звуки, обстоятельства. Розовое масло, поспешная ссора. Зашторенные окна. Марвин, бедняга, сидел с выражением, в котором ума читалось не больше, чем у воробья. Так надо, пусть потерпит.       — Мою мать утомляет общество аристократов. Отец давно мертв, но у нее осталась семья. Я начинаю волноваться, когда граф напоминает ей о том, что прошло. Могу представить себе на ее месте, это не слишком приятно.       Он дал Элизабет понять, что разговор исчерпан, дал понять настолько прозрачно, насколько вообще мог. Самое время для финального аккорда, для какого-нибудь знака. Ну же!..       — Карлхен, не одолжишь мне огоньку? Хотела бы я проверить теорию господина Юндта про спички, но…       Юндт обернулся на нее и заулыбался глазами. Последнее было лишним. Карл откинул крышку зажигалки так, словно взводил курок.       — Я не в восторге от твоего поведения, — сказал он.       Элизабет переспросила. Зрачки ее блуждали. Она искала опору, подкладывала под голову мягкие руки, придвинулась к столу и снова откинулась на спинку стула.       — Ты заставляешь меня нервничать. Прекрати заигрывать с господином Юндтом. Я все еще здесь, и я не слепой.       Карл процедил это сквозь зубы тоном последнего предупреждения. Он глядел прямо перед собой, только навис над Элизабет и особенно сильно заломил правой кистью левое запястье. Марвин предпринял неловкую попытку обратиться к Керстин за солью.       — Значит, посиди и понервничай. Не умрешь. Я вот во время аукциона не умерла.       Керстин пододвинула солонку, медленно и бесшумно. Карл резко, локтем скинул со стола пустой бокал. На звук обернулись несколько господ за соседними столиками и пара человек персонала.       — Я заплачу, — бросил Сакс официанту, и тот моментально замер в метре от их столика.       — Ты ведешь себя отвратительно, — проскулила Элизабет голосом искусственным, как у героини дешевых драм.       — Да неужели? Не забывай, кто ты. Можешь устраивать свои спектакли, но не в моем присутствии. Или я распишусь на твоем лице битым стеклом, чтобы ты не забывала, кто ты.       Карл грубо развернул ее за плечо. Будь Эльза мелким зверьком, она бы пискнула. Ей должно было хватить совести на извинения, она ведь умела вдобавок плакать по щелчку пальцев! Уткнуться мужу в плечо, пролепетать, что пьяная — она и была пьяной.       — Ты сам мне сказал, чтобы я не ложилась в твою постель. Или я что-то не так помню?       Эльза произнесла это вкрадчиво; недостаточно, правда, вкрадчиво, чтобы фраза проскользнуло мимо. Она жаждала посметь огласить подобное прилюдно, не иначе. По ее мнению, это был аргумент.       — Все так, умница! — Карл гаркнул на нее. — Я хочу, чтобы ты заткнулась. Просто заткнись.       — Неужели я сделала что-то плохое, Карлхен? Похоже, я тебе совсем не нравлюсь. Тебе не стоит так переживать! — Элизабет издевалась. — Если сможешь, если тебе станет легче, заведи любовницу, я разрешаю.       Карл не посчитался с ее мнением.       Он вцепился ладонью в ее затылок, потом в волосы — так охотник поднимает за уши пойманного дробью, еще трепыхающегося кролика. Он встал, он стащил ее со стула. Разбитый стакан хрустнул под ее каблуком. Элизабет назвала Карла по имени, она попросила: «отпусти, хватит». Ей было очень больно, и она все пыталась убрать его руки. Он поволок ее на выход, мимо чужих столиков, мимо официанта, который их обслуживал, и мимо остальных посетителей. Она сказала: «Ты Ирод, ты кусок дерьма». Она заплакала, когда он ударил ее наотмашь, снова попросила: «пожалуйста, пожалуйста, не надо». Он назвал ее дрянью, он был спокоен и лицо его было не похоже на лицо, но на восковую маску. Он мог взять со стола нож. Он выглядел так, словно может ее прирезать, и он все еще мог забить ее до смерти.       За их спинами даже не прошло шепота. Кто-то неаккуратно бросил вилку на блюдо. Лязг столовых приборов на секунду стих. Группка молодых людей продолжила разговор, судорожно вспоминая, кто на чем остановился.       — Не могу поверить. Господи, — одними губами произнес Марвин.       Георг приподнялся с места. Он проводил Саксов взглядом, зная, что сорвется через минуту. Он не видел лиц, все эти мелькающие силуэты, чьи-то локти. Карл и Элизабет только что были вот тут — прямо, потом направо, мимо колонны, налево и под арку. В соседнем зале через проход, вдоль стойки, опять направо и вниз по лестнице. Дверь, улица, чуть поодаль от главного входа, и он их найдет.       Керстин взяла супруга за рукав. Нет, не одергивая: повелительно, уверенно. Он замер и вздрогнул. Она опустила руку ему на плечо, жестко, с силой, повернула его лицо к своему и шепнула на ухо:       — Пойдешь защищать свою шлюху, Джорджи? Как тогда у барона?       В ушах застучало. Быстрее, чем он окончательно осознал.       Времени на демагогию не было. Он мог сказать только одно, и лучше поубедительнее. Единственную мысль, которая вертелась в голове.       — Карл убьет ее.       Он покалечит Элизабет, как свою третью, по крайней мере, Георг думал.       — Оставь Карлу его жену. Молись, чтобы он не узнал о вас. Ты делаешь вещи очевидными, а такое не прощается.       Все продолжали сидеть на своих местах.       Освальд не вступился бы; ему было дорого его лицо. Его физиономия, его шакалья образина — он остерегался подставлять ее под кулаки. Константин мял в руках хлопковую салфетку и старался смотреть куда-нибудь в сторону. Он не слышал слов матери — хотелось надеяться, он не разобрал их.       — Марвин, — Георг кивнул ему.       Марвин фон Брабант крутил туда-сюда обручальное кольцо и на глазах бледнел.       — Это их дело, — промямлил он.       — Ты — ее родной брат.       — А Карл ее муж, — произнес он совсем тихо. — Я не понимаю, как Эльза… Подобное, вслух?..       Ну конечно. Марвин женщин не бил: в детстве ему втолковали, что девочек обижать нельзя, и он это выучил. Девочки слабее. Они могут дразниться, могут делать всякие гадости — обзовешь их ябедами, но не трогай. Марвин не поднимал руки на собственную жену и никогда бы не поднял. А Элизабет заслужила. Если бы Мария фон Брабант вела себя так же, видит бог, Марвин треснул бы ей. Но Мария держалась исключительно пристойно, и ему никогда не приходилось выбирать — даже задумываться.       — Кретин, — сухо сказал Георг, глядя ему в глаза. — Ты расселся, ты, идиот. Он убьет ее. Видит бог, ему не потребуется много времени, чтобы ее прикончить.       Голос Георга перешел на низкий хрип. Марвин подскочил наконец. Он попятился сначала, а потом побежал, в его сознании трепыхалось очевидное: «Прикончит». «Прикончит» звучало весомее любых доводов о том, что он не должен лезть, хвала небесам.       — Расскажите нам какую-нибудь историю, герр Юндт, — Керстин уставилась на Освальда, точно опасалась, будто он сейчас сбежит. Стекло убрали.       — Мы дождемся, когда они вернутся, — Георг простучал по столу длинными ногтями. Керстин не возражала. Официант предложил принести общий чек. Чем больше проходило времени, тем больше ожидание цепенило Георга; оно залезало под кожу и растекалось под ней — маслянистое, липкое и горькое.       Когда Марвин вошел, лицо его было цвета свежей типографской бумаги. Он плелся за Саксами следом, сбивчиво дыша. Чувствовалось, как он порывается встать между Карлом и Элизабет, но тот прижимал супругу к себе. Правое веко Элизабет налилось багряно-черным и опухло; на брови запеклась кровь толстой коркой. Георг старался не смотреть в ее сторону, на ее ладно очерченное лицо и светлую кожу, посреди которой зияли побои.       — Молчишь? Умница, молчи, — прошипел Карл, глядя на нее в упор. — Ты у меня красивая, Эльза, когда не открываешь свой рот.       Никто не решился бы после этого заговорить. Карл поставил точку. Он провел большим пальцем вдоль носогубной морщины, первым открыл счет и с остервенением зашвырнул полную сумму, словно так было надо.       — Я прошу нас извинить, — прохрипел он.       Расходясь, они делали вид, будто не знают друг друга. Проследовать за сестрой и остаться ночевать в ее доме у Марвина была кишка тонка, но Карл быстро остыл, стоило Элизабет наконец затихнуть. Георгу стало безразлично, что Карл сделает с ней. Если бы Керстин не остановила, он мог бы всерьез метнуться за Саксами следом, и один черт знал, насколько безмозглым он счел бы себя после. Хотелось всадить парочку девятидюймовых Колорадо разом, не особенно вынимая изо рта, и просмолить бронхи до болезненного свиста. Нет, в природе не существовало такого случая, при котором его вмешательство выглядело бы уместно.       Если всевышний милостив, Константин не должен был разобрать маминых слов. Георг тихо намекнет ему, что теперь следует укладываться спать. Его дети никогда не узнают. Кики… Наплевать, это уже случилось. Она не станет ничего говорить при детях. Через пару лет все забудется, она не произнесет ничего такого даже вскользь. Она до сих пор не выдала, что знает.       Обычно после слов про шлюху в неверного мужа должен полететь хрустальный сервиз. Методично, стакан за стаканом, и графин на десерт. Все гадкие вещи обязаны быть произнесены сразу.       Георгу хотелось высказать все. Он думал, как скажет Керстин — она холодная, ей вечно равно, пусто и без разницы. Она устраивает сцены, когда ей нужно что-нибудь попросить, обвиняет его тогда, когда это удобно. Она имеет все, что он может ей дать. Он давно ни на чем не настаивает, ему уже даже не интересно, сколько это будет продолжаться. Они больше не целуют друг друга перед сном и не желают спокойной ночи. Она давно запамятовала, как любить его, как любить детей, как жалеть. Он отвык от прикосновений ее рук. Он забыл запах ее волос. Она не женщина, а какое-то божественное откровение, которое ему не постичь, она бесплотна, как сараф, двумя крыльями закрывающий свое лицо, еще двумя — тело, и парящий в поднебесье на оставшихся двух.       Но голова Георга становилась холодной. Минута за минутой, а через двадцать, может, через полчаса они ступили на порог дома. Керстин была трезва, как капля утренней росы. Ойген попросил прочитать ему следующую главу «Айвенго» — он и сам давно мог, просто любил, когда родители читали ему вслух.       — Сегодня тебе папа прочитает, хорошо? — улыбнулась Кики.       Она не отличалась от себя прежней. Великодушно позволила Георгу отойти ненадолго. Жест и издевательский, и благородный — неясно, что больше. Георг вернется. Не спеша спустится в гостиную. Он сожран изнутри сам собою, сломан и повинен.       — Нам предстоит разговор, я думаю. Родная.       Керстин разлила чай в две чашки.       — Выходит, что так. Говори.       Худшая фраза, которую Георг только мог представить. Это ему полагалось скомкано лепетать что-нибудь вроде: «подожди, подожди, я все объясню». Объяснения, которые в таком случае показались бы даже внятными, обратились в ничто. Керстин никуда не торопилась. Она словно и хотела слушать, но сказать Георгу было нечего.       — Я же кроила тебя по своим лекалам, Джорджи, — она прервала повисшую тишину. — Ты помнишь апрельский цвет сирени в садах Английского парка, пурпурный и белый? Я собирала его, я собрала огромный букет, когда мы должны были в первый раз поехать к твоей матери.       Георг слышал о сирени в первый раз, да и про букет тоже. Керстин говорила не о них. Кажется, он знакомил ее с матерью даже не в апреле, нет, это было в конце лета, но почему тогда?..       — Я не понимаю твоих цветочных метафор, — признался он.       — Не думаю, что прошу тебя понимать.       От ее выражений становилось не по себе. Щемило. От сдержанных укоров всегда щемит, и хочется рыдать. Георгу вспомнилось нечто похожее: когда его тесть принес с охоты проклятущих зайчиков и стал освежевывать, Константин, тогда еще четырехлетка, всхлипывал и смотрел на деда очень обидно — ведь зайчики скакали недавно живехонькие и у них были маленькие зайчата. Керстин, конечно же, вывалит все, о чем думала бессонными ночами. Не только у зайчиков есть дети.       — Я была старше тебя, и мне казалось, я знаю больше, — продолжила она. — Я боялась того дня, когда стану для тебя слишком старой, и ты будешь смотреть на других женщин… Ты удовлетворил свое любопытство, Джорджи?       Разница в два года — она еще может быть заметна, когда молодым людям едва за двадцать, и когда младше мужчина. Эта разница между ними истерлась и исчезла мимолетно. Но постановка вопроса была именно такой, чтобы удавиться слезами в попытках ответить.       — Что я могу для тебя сделать?       Ничего он не мог, зачем вообще спрашивать? Но Керстин что-нибудь придумает. Она объявит сейчас, что придумала, Георг принесет, бормоча жалостливое «прости», и жизнь понемногу вернется в прежнее русло. Хоть бы было так!       — Я хотела бы убить нашего ребенка еще до того, как он родился. Пока не было поздно. Он вышел бы не тяжелее, чем послед, сгусток крови или еще какая гадость. Это было бы славно. Я бы тебе сказала. Принесла бы тебе примерно тот же сорт душевной боли, что я чувствую. Мы были бы квиты.       — Слышать подобное тоже больно, — Георг сглотнул, и холод прошелся по его телу. — Но я тебя понял. Ты пугаешь меня. Ты говоришь ужасные вещи. Я это понимаю, ты можешь такое говорить.       Керстин улыбнулась странной узкой улыбкой. Слеза в конечном счете скатилась по щеке — Георг почувствовал ее мокрую дорожку, вытер краем ладони раздраженно, куда-то к виску.       — Реви. Прежде чем я закончу, реви, как я ревела в пятом часу, когда ты не приходил домой. Давай, ну.       Георг давился как всегда, и удавка затягивалась накрепко. Имел ли он право сейчас рассуждать о гордости? Керстин вынула из него душу, а теперь поставила напротив, чтобы полюбовался. Душа у него такая же, как легкие, приказывает долго жить. От нее неприятный душок, и вязкая слизь осела на стенках.       — Знаешь, почему я этого все-таки не сделала Джорджи? Можно подумать, такие вещи не делают, когда любят, но мне было плохо, и я не знала, не знаю, смогу ли я тебя любить после всего. Не только за то, что ты нашел себе утешение на стороне, вообще за все. Ты можешь подумать, я сама бы пожалела, но я не жалела бы ни секунды, я была бы избавлена. Но я узнала слишком поздно.       Снежная королева позавидовала бы Керстин. Георг не видел ее лица. Тянуло взвыть. Она решила оставить его так? Неужели это последнее ее слово?       — Тебе снился мальчик. Ты помнишь?       Керстин промолчала.       — Ты купала его во сне. Потом рассказала об этом.       Она попросила не напоминать. Ее задело, она повысила голос. Георг ухватился за тонкую нить, отчаянно и почти без толку — на его шее уже висела цепь из чувства вины. Он справится с ней, скинет, когда нарастит кожу потолще. Люди склонны прощать, когда входят друг у друга в привычку. Он не назвал бы Керстин своей привычкой, своей выученной, он оттягивал момент, когда она ею станет. Но это не продлилось бы вечно.