Система добычи. Железо и золото

      У порога дома женщины во всю глотку принялись исполнять какую-то жуткую деревенскую песню.       — Ой-о-оей, ветер, не трепли мои ты косы белы… — нараспев прокричала Зелина. — Мне за рекой, за речкой что бежит…       — Вдоль косого-о-ора, горлица напела, — подхватила Лора, еще вяще растягивая слоги.       — Мой милый во чужой земле лежит, — завыла Федерика, укачивая на руках сына.       Федерика была женщина небольшого роста, сложенная, как юноша, но с голосом звучным и низким, подобно медной трубе.       — И по весне теперь, когда туманы сизы, о-о-охо-ой замуж, замуж я пойду, — подернутое жирным блеском, невыразительное лицо Лоры сделалось совсем дебелым; она прикрыла глаза и орала откуда-то из гортани.       — За речку черную, мои солены слезы, — продолжила Зелина, — что б утопить мне в ней, на берегу.       Она села рядышком с кормилицей, скрутив нехитрые подолы и сверкая голыми, красными от прохлады коленками.       — А там, где брошусь я, там мостик переки-и-инут, чтобы смогла пройти душа моя, — хором, в три голоса запричитали женщины.       — До поля брани, где дружочек сги-инул, — прогорланила Федерика с баском, — в чужих неведомых краях…       Ойген слушал.       Зелина, конечно, знала множество песен — одна замогильнее другой.       — Папочка во поле принесет мне гробик…       Ойген продолжил мять траву носками ботинок, надетых на босу ногу, и вдыхать ее мокрый запах, еще не растворившийся после ночного дождя. Появился Губерт.       — А ну кончай это. Пойдемте. Я чая тебе налил, Зелина.       Константин оставался в доме, жевал хлеб с засоленным мясом. Зелина пошла к пучкам чабреца, развешанным на стенах около печи, обломила засушенных соцветий понемногу и бросила себе в чашку. Георг не ел, но курил.       После завтрака Марвин кивнул ему:       — Слышал? Циммерманы поведут показывать псарни.       Собаки, которых на кабана брали, были небольшого роста, пегие, худые и клокастые. Было похоже, словно они, без масти, без родословной, но все какой-то особой породы, выведенной жестоко: потому у них одинаково злые, темные, маленькие глаза, слюнявая жесткая шерсть свисает клочьями с щек, а мышцы натянуты, как тетива. Генрих объяснил:       — Хорошая псина должна чувствовать баланс, край. Брат с щенками не церемонится. Вяжет здесь и растит тоже. Нужно положить щенка, еще слепого, куда-нибудь повыше, на лавку или деревянную чурку. Кто упадет, приходится топить. Из семерых в помете родится трое-четверо сук, еще двое падают, а шестой выродок не может ходить под ружьем…       Таких собак, как во сне, Циммерманы не держали. Райнтхаллер все хватался за обрывки, которые пока помнил. Сны он видел редко.       — Вы к ним особенно не лезьте, — предупредил Губерт, не глядя на Георга, но осматриваясь подле себя. — Я им хозяин, кормящую руку они не схватят. Если схватят вашу… Это не кобели, дурнины с челюстями как у крокодила. Хват не слабят. Сдохнут, но не разожмут, вот так.       — У меня приятель как-то борзого щенка купил, — начал рассказывать Оскар; он посасывал длинную тонкую трубку из кости и находился где-то в своих мыслях. — Тот при звуке выстрела несся, как будто стреляли ему под хвост. Так и потеряли.       — Выбраковка, — отрезал Губерт.       — На зайца, на лису без толково натасканной борзой не пойдешь, — Георг пожал плечами; сейчас он не задумывался, к чему говорит и что.       — К черту лис.       Губерт сплюнул. Слюна приземлилась на пол со смачным шлепком.       В первое утро должны были ехать на разведку. Ружья чистили на всякий случай, не для дела. Циммерманы ждали егерей, ждали, когда подует с юго-запада, ждали, когда нагреется вода в большой жестяной кастрюле, а еще второго, видимо, пришествия. Может, было что-то еще, бес их разберет; тем временем закипела вода. Открыли вторую банку вяленой оленины, и Генрих разлил коньяк во фляги.       Губерт отвел Георга в конюшню.       — Присмотрите себе лошадь. Я не дам только вон ту чубарую, потому что она бешеная. Еще брат не даст свою Гудрун.       С этими словами он похлопал по шее вороную кобылу с тонкой белой отметиной на лице. Кобыла выглядела как легкая упряжная, мясистая, с тяжелым костяком и огромной грудиной.       — Из прочих выбирайте. Марвин часто ходит на Саксонце, гнедом. Он молодой еще, поэтому рисуется. Марвин считает, если вдарить ему хорошенько, тогда пойдет, как надо, хотя я не то что бы согласен…       Георг замотал головой и хохотнул беззлобно.       — Покажите мне кого-нибудь постарше и поспокойнее. Не дело гостю воспитывать хозяйский молодняк, да и полечу я с него как мешок картошки, если взбрыкнет.       К ним вошла Зелина. С минуту топталась, то и дело посматривала на отца; потом вдруг прошмыгнула мимо, вытянувшись вся, схватила со стены узду и с перегородки у стойла — войлочный потник и седло.       — Мне надо объездить Норну, — коротко, как всегда, бросила она, и нырнула к чубарой.       Губерт не глянул на нее и сделал вид, что не слышит.       — У меня есть хороший конь, и я вам его дам, — с этими словами он вперился в Георга не мигая и посерьезнел еще больше. — Но с ним надо нежно обращаться. Как с любимой женщиной.       Райнтхаллер выразил беззвучное согласие. Было видно, он снискал у Губерта расположение, хотя сам не знал, от чего так. Может, старший Циммерман любил людей, которые лишний раз не болтают. Он подвел Георга к жеребцу; тот тоже оказался гнедой, но потемнее. Левая передняя его нога была белая на полпясти.       Минуты две Губерт только смотрел, никак не вмешиваясь.       — Я вижу, вы умеете обращаться. Учились?       — Мой отец страстно обожал поло. Я тоже занимался, лет до девятнадцати, — ответил Георг.       — Только отвык уже.       Зелина наконец вывела кобылу, пеструю, с ногами цвета пушечного металла и передом будто бы в густой окалине. Губерт попятился в проходе. Кобыла лягнула задними ногами в воздух, шумно растопорщила ноздри, а потом припустила к выходу, волоча девушку за собой.       — Не нравятся ей, дряни, подпруги! — послышался сзади низкий хохот.       За старшим, худым и длинным Циммерманом возник силуэт младшего, широкий и погруженный в полумрак. Только на его ярко-рыжие, коротко остриженные волосы попала тонкая полоска уличного света.       — На кой хрен даешь дочке бешеную? — было заметно, как Генрих скривился. — Она ее не воспитывает, только нервы ей делает, а!       — Девки всегда сердобольные, — отмахнулся Губерт и зыркнул на брата как-то страшно, сощуренно. — Только мою девку ты не учи. Норна после нее по болотам летает, как птичка.       Темно-гнедой конь ласково боднул Георга носом и фыркнул.       — Он иноходец, — предупредил Губерт.       Первым приехал молодой егерь. Типаж у парня был грубоватый, деревенский; на лице, красно-рыжем, загорелом, отсвечивали белесые, выгоревшие брови, и челка спадала на лоб такая же выгоревшая. Он часто и широко сверкал желтоватыми, крепкими зубами. Спешиться не успел; Генрих с ходу замахнулся, начал что-то торопливо объяснять, сорвался на характерный говор. Вроде как отсылал: спросил, не хочет ли на станции кто-нибудь в понедельник с утра заработать.       — Надо два экипажа, как только начнет светлеть, я думаю, но не позже шести, — бросил генерал по-баварски, очень нарочито и лающе.       — Вы хоть бы кофе предложили, герр Циммерман! Будьте человеком… — присвистнул егерь с какой-то шутливой досадой и засмеялся глазами.       Георг увидел мельком, как Константин подбежал к нему, стал спрашивать что-то. Егерь лихо описал на лошади полукруг, потом спрыгнул, не прекращая улыбаться.       — Проходите, что ли, в дом, — кивнул Георг, подходя.       Он заметил, как Константин замолк, и как переглянулся с младшим братом, зайдя на крыльцо. Лора заторопилась и сказала, что сварит кофе. Мальчишки заерзали, урывками болтая о чем-то.       Георг точно знал, куда они отправятся в первую очередь; знал и то, что будь здесь их мать, она не отпустила бы. Он, конечно, обещал Керстин оставить детей с Федерикой и с Лорой, а Генрих в это время болтал о лесных тропах и о местном зверье. До железнодорожной станции было километров пять лесной дорогой, но дорога, по крайней мере, никуда не сворачивала. Георг подозвал сыновей.       — Мы гулять только. Недолго, — ответил Константин и потупился. — Вернемся раньше, чем вы.       Георг отвесил сыну легкий подзатыльник.       — За что?       — А то я дурак, не вижу, куда вы собрались.       Константин организовал себе виноватое лицо. Он знал, что отец не сердится на самом деле.       — Мне дали хозяйскую лошадь, — продолжил Георг. — Надо бы приноровиться, так что если подождете, пока запрягу, я отвезу вас. Тебе ведь егерь объяснял, как до станции ехать?       Ойген ухмыльнулся, пихая брата локтем.       Георг сказал остальным ждать его через час. Пришлось объяснить тестю про увлечения Константина, про его вылазки, про блокнот и про мертвых животных. Фон Эшенбах не одобрил.       — Я не стану оставлять мальчиков на Лору.       Райнтхаллер опасливо огляделся, точно не хотел, чтобы его услышали; на самом же деле ему было все равно. Говорил он тихо.       — Это еще почему?       — Мне ее жаль, — признался он, хотя это была не единственная причина. — И потом, вы думаете, они не сбегут? Подальше от всех этих песен и варки супа.       Оскар, покривив душой, согласился. Федерике не было дела и до собственного младенца; Лора не нравилась Георгу. К последней он испытывал сочувствие и неприязнь одновременно — из-за того, что кормилица была чересчур услужлива и при том неуклюжа, как готовящийся к зимовке барсук. Георг привык к выдрессированным девочкам, подающим напитки дома у фон Эстерхази, и Лора, неловкая, но старавшаяся казаться милой, раздражала его.       Кое-как втроем устроились в седле. Ойгену досталось место спереди; Константин подоткнул под себя край вальтрапа и обхватил руками спину отца.       — Дорогу запоминайте, балбесы. Обратно на своих двух пойдете.       — Но тут одна дорога, папа!       Солнце взошло высоко. В воздухе повис душный и прелый запах. Сохли листья, налитые ночной влагой, и золотисто-серое разнотравье тихонько колыхалось по обочинам. Георг услышал стук копыт позади; егерь подлетел к ним на галопе, выровнял шаг и тихо произнес:       — Вы знаете, лето прошло.       Выражение его было спокойно и странно. Он казался Георгу веселым парнем, не тем, кто вдруг станет говорить подобное.       — Не слишком обычный способ завязать беседу, — Райнтхаллер улыбнулся.       — Нет, понимаете, я правда об этом думаю. Мне не нравятся вещи, которые напоминают об осени, и все-таки я много об этом думаю.       Люди в здешних местах были мрачными, мрачнее, чем Георг сходу о них думал.       — От ваших разговоров я воображаю, как клены будут стоять в своей рыжей листве. Разве это не красиво?       — Да, но потом придет ноябрь, — молодой человек нахмурился. — Я хочу сказать, не приезжайте в ноябре на охоту. Зима это покой, но осень — она как гниение и смерть. Нельзя добавлять ей больше.       На этих словах егерь попрощался и ускорил ход.       — Я сказал Циммерманам все. Насчет животных. Мы видели стадо на неделе, — напоследок прокричал он.       Не торопясь, доехали до станции; Георг ссадил сыновей. Там стоял небольшой дом с навесом, огороженный. К деревянной перекладине ограды была привязана чья-то старая, понурая кобыла, но Георг не услышал голосов в доме и не заметил нигде ее хозяина. Подле железнодорожного полотна зиял утоптанный песчаный пятачок, метра четыре в диаметре, и просевший уже настил из досок — за неимением платформы получше. Сейчас, в штиль, при полной тишине и не застав на подъезде ни одного состава, трудно было поверить, что они здесь вообще ходят.       Георг вернулся.       Второй егерь оказался эдаким мужичком еще ниже его ростом, с виду некрепким, заросшим бородой. Мужичок увлеченно трепался с Циммерманами и представился Паулем Хиршем. На голове у Хирша, как положено, топорщилась старая, видавшая виды тиролька с гамсбартом из барсучьей шерсти. При себе он носил трубку, хитро сочиненную, здоровую, из куска оленьего рога, с бриаровым чубуком и съемной чашей.       — Стадо пару раз за день выходит к лощине, — Хирш причмокнул трубкой и выпустил куцым облаком горький дым. — Но одну свинью я видел в четверг около дороги.       Губерт Хиршу язвил. Якобы тот собирается водить их по лесу, как маленьких детей; егерь то настаивал, что поедет, то открещивался.       — Что, отец, — хмыкнул Генрих, отрываясь от разговора и разворачиваясь к Георгу, — отправил пацанов подальше?       — У них свои дела, — лаконично ответил Райнтхаллер.       — Это правильно. Как тебе иноходец?       — Приноровлюсь.       Он стал замечать, что произносит фразы все короче и короче.       Вечер опустился скоро. Успели проверить тропы и засечь следы; по дороге болтали о женщинах — думается, больше, чем женщины болтали про них самих тайком. Зелина отправилась со двора раньше, куда-то в ту же сторону, недалеко — так она уверяла, — но ни звука от нее и ни шага Георг не услышал. Домой она пришла в глубоких сумерках, пешком, ведя распряженную Норну подле себя и закинув село на плечи. Губерт предположил, она ходила к заброшенному глиняному карьеру, а потом долго отчитывал дочь за дверью, в холодной. Сели ужинать.       — А мы олениху видели, сбитую. На железной дороге, — ковыряясь в супе, сказал Ойген.       Лора уговаривала его поесть.       — Да, олени тут водятся, — Генрих пожал плечами. — И долго она там пролежала?       — Дня три, наверное, — вмешался Константин слегка побойчее. — Ей голову по рельсам раскатало в труху.       — Жаль.       — Что ты сказал, Константин?       Воображение только сейчас нарисовало Георгу олениху без головы. Он успел почти забыть, что снилось ему вчера, но теперь видение всплыло живо перед глазами. Парень притих вместо ответа.       — Извини. Все в порядке. Нашли кого-то еще?       — Птиц всяких. И собачьих костей много, разных, старых и не очень. Вроде, собачьих.       Через дорогу от двора стоял старый черненький колодец. К нему подходил сарай с одной стороны и еще какие-то деревья с другой, образуя небольшой закуток в низине. В темноте Георг спустился к колодцу сполоснуть лицо. Зелина мыла ноги рядом, на скамье, такой же черной и ветхой; она обтерлась ледяной водой и молча протянула ему деревянное ведро с поржавевшим слегка ободом. Георг вдруг понял, что слышал только раз, как она пела, и как ее голос был обращен ко всем — все остальное время она заговаривала лишь с отцом.       Дома он уложил мальчиков и сразу лег сам. Сон шел беспокойный. В гостиной продолжались разговоры.       Предчувствие скорой охоты, думается, разбудило Генриха раньше других. Георг был рад его видеть; он подбросил в топку свежих дров и ждал, пока проснется кто-нибудь еще. Не хотелось курить одному. Циммерман достал трубку, вытряс об ладонь пепел и набил по-новой, как всегда.       Обычно Георг подводил свои часы ровно в десять, на бирже, когда начинались основные торги, а по выходным, если нужно — у здания университета Людвига-Максимилиана. Он спросил, сколько времени.       — Пять с чем-то, — ответил генерал. — Точнее не скажу.       Георг решил позволить времени течь самому собой, без его участия. На кухне понемногу собирались остальные, готовились. Генрих молчаливо, только сверкая разным глазами, затачивал нож, добротный, с изогнутым кверху подъемом и тяжелым обухом. Брат его проснулся в мрачном расположении духа, точно ждал чего-то, и обязательно нехорошего. Он пошел к дочери: Зелина тогда стояла во дворе и заплетала чубарой кобыле косы.       — На Норне я поеду. Отставь этот маскарад, она тебе не кукла.       Сейчас Георгу стало видно, что кобыла костлявая и хребетистая. Он тихо дымил в стороне, закрепляя на иноходце седельные ремни. Зелина отдавала лошадь чуть не плача.       — Возьмешь Духа, если в лес хочешь! — напоследок прицыкнул Губерт. — И чтобы я или дядя тебя видели.       Дух оказался крепко сбитый и белый весь, как молоко. Еще красная лошадь для Марвина, вороная — у Генриха, и бледная — у его брата. Полный комплект для апокалипсиса, подумал Райнтхаллер.       Старший Циммерман подошел к нему с выражением уже более благостным, так, будто неприятного разговора с дочерью не было.       — Сегодня, значит, оставишь детенышей? — он ухмыльнулся кончиками губ.       Мужчины сели рядом. Георг предложил Губерту сигару, не из вежливости, даже как-то искренне.       — Вы поглядите! Братова жена коня седлать потащила.       Губерт сказал, жеребец Федерики — американец. Он сказал еще: посмотрите, когда поедем — этот жеребец ходит лисьей рысью.       — Находка, — с оттяжкой добавил он.       В фрау Циммерман, молоденькой до идиотизма, еще оставались светские черты. Даже, может, черты женщины: она вышла, сохраняя остатки пристойности, в темно-вишневом костюмчике для верховой езды, в длинной юбке и чистенькая. Седло на ее лошади красовалось дамское. Губерт провожал ее взглядом, как провожал он всех, кто находился вокруг.       Сцена не заставила себя ждать.       — Мозги у тебя есть? — издалека гаркнул Генрих на супругу.       — Я уже почти месяц сижу дома, Анри! — Федерика заартачилась. — Дай поехать. Мне девятнадцать, я выносила как плюнула, что мне теперь-то сделается?       — Поехать ей захотелось! Ну и ехай, шут с тобой. Смотри, что б у тебя все внутренности наружу не повываливались, ездок, мать твою!       Марвин сверкал начищенными шпорами. Он церемонился со своим внешним видом, но, похоже, совсем не церемонился с жеребцом: прикрепил сбоку хлыст и напоследок вогнал Саксонцу в рот тяжелый узкий мундштук.       — На кой ляд побрякушками обвесился? — с издевкой окликнул его Генрих.       — Скажете тоже, герр Циммерман! У меня есть требования к себе и к своей лошади, — совершенно серьезно произнес он.       Георг улыбнулся — стало быть, кривовато. Генерал, конечно, выдвинулся без шпор, но у него хотя бы имелось седло; брат же его не накинул на Норну и худого вальтрапа, лихо запрыгнув ей прямо на голую спину. Потихоньку светлело.       Небо казалось густое и низкое, синее. На краю горизонта едва только забрезжила слабенькая желтоватая полоска. Когда вошли в лес, от всадников остались лишь силуэты, такие же густо-синие, и только Дух светился белой шкурой, точно призрак лошади, но не сама лошадь.       Губерт шел на чубарой кобыле как тень, неслышный и распластавшийся вдоль ее позвоночника. Он вел их подветренной тропой. Но ветер скоро отшумел, замер где-то в самых вершинах крон и исчез совсем.       — Отлить не забудьте, парни, — хохотнул Генрих. — Если распугаете нам свиней, брат будет водить вас по лесу до ночи!       Он правил Гудрун одними коленями, и очень ловко. Оскар обошел его справа, делано гарцуя.       — А ты будешь Хиршу платить?       — Этому-то жиду? Если найдется, за что.       Хирш, старший егерь, с час назад ушел прочесывать лес к северо-западу. Из-за скуки, обыкновенно здесь царившей, а может, из желания вправду указать генералу на дичь — Генрих казался человеком, который может за такое отстегнуть.       — Он намекнул, что до нас кого-то там еще водил из местных. Вчера.       — А разве им в субботу можно?       — Ну а с какой стати нельзя?       — Ты сам сказал, он еврей.       — А я слышал, он австриец. У него выговор такой, характерный.       Пахло мокро, свежестью, деревьями и сосновой смолой. Петляя между широких стволов, Георг пока держался Марвина. Им было, что обсудить.       — Всякую дикую охоту должен возглавлять свой Вотан, — вполголоса сказал Райнтхаллер и ухмыльнулся. — На кого ставишь?       — Который из Циммерманов, значит?       — Других вариантов нет.       — Генрих матерый охотник, — фон Брабант явно задумался. — Но я видел Губерта, он убивает так, будто сам зверь. Если захочет.       Он замолчал.       — Вчера Губерт сказал, что вроде будет гнать.       — Посмотрим, что там будет или не будет.       Фон Эшенбах тихо поравнялся с ними и так же тихо заговорил.       — Мой тебе совет, — начал он наставнически, как будто Георг еще не понял, что здесь к чему, — за Губертом не ломись, он тощий и прыгает как одержимый по здешним местам. Коня загонишь в мыло и сам изгваздаешься по уши… С Генрихом попроще. У него Гудрун здоровая, и сам он не мальчишка, в торфяники не полезет.       — Ну спасибо, папаша, — ухмыльнулся Райнтхаллер.       Свора рыскала промеж всадников, не поднимая косматых голов и не издавая лая. Тройка псов шла впереди, на поводках.       Губерт кое-где раздавал указания, но не открыто, осторожничая. Они с братом за это спорили. Генрих велел Марвину скакать в направлении пограничной дороги, где Хирш якобы видел свинью. Если Георг все понял правильно, Марвин должен был описать полукруг и ждать остальных на выходе к полям. Он взял четырех собак — достаточно, чтобы добыть одиночного зверя, если что.       Федерика шумно выдохнула. Она попросила у мужа, чтобы составить фон Брабанту компанию и заупрямилась, когда Генрих неласково покосился в ответ. Дебаты их перешли в ругань. Американец начал выделываться перед кобылой Генриха — нарочно исполнял пассажи, приближался слишком сильно и тут же отбегал. Фигура Марвина исчезла за деревьями вот уже две минуты назад.       Федерика рванула за ним.       — Вот курва! Я тебе дам…       Генрих догнал бы жену; он угрожающе подался в ее сторону, но так же резко застыл на полпути.       — За молоденьким ускакала, а! — засмеялся фон Эшенбах.       Американец был некрупный, но, оказалось, очень резвый. Младший Циммерман хохотнул.       — Пускай соревнуются! — генерал махнул рукой. — Она его либо сделает, либо зря я ей эту лошадь купил…       — Баба — кавалериста?       — Сопляк только на парадах так хорош, как о себе думает, — Генрих оскалился наподобие улыбки. — А Фрици-то без башки на плечах, идиотка малолетняя!.. С нее станется.       — Ну ничего, она ему поросенка загонит, — присвистнул Губерт. — Дуракам везет.       На быстрых аллюрах фон Эшенбах держал поводья обеими руками и вжимался в седло — сказывался возраст. Огонек азарта поблескивал в его глазах. Георг знал, что его тесть неплохой стрелок, но вживую никогда не видел. Компанию догнал Хирш, единственно ради того, чтобы сказать, что к северу решительно пусто, и уехал прочь.       В месте, где, кажется, пересекались две тропы, едва видимые, Губерт подозвал Зелину, чтобы с ним шла. Та молчала как рыба.       — Ну?       Зелина опустила голову и медленно прибилась к дяде.       Георг напряженно думал. Ему хватало прежних навыков справляться с лошадью. Предостережения тестя звучали несерьезно, они его даже обижали. Так или иначе, но Губерт заправлял охотой, и остаться при нем казалось любопытно.       Губерт с дочерью в итоге поехали розно. Он красноречиво отплюнулся и забрал с собой большую часть собак.       — Я с вами, — сказал Георг, нагоняя его.       Старший Циммерман кивнул. Он ни разу не спрашивал Райнтхаллера, метко ли он стреляет; впрочем, их задача заключалась не в этом. Они шли теперь, пристально вслушиваясь. Губерт что-то подмечал, но не произносил вслух.       Псы, видно, почуяли след.       Иноходец шел невозмутимо и только водил ноздрями. Георгу показалось, почва стала влажной, и повеяло запахом топи. Конь неодобрительно зафыркал. Пару раз он даже спотыкался, будто бы нарочно, выказывая неприятие.       — А мы, выходит, скачем к болоту? — Георг нежно похлопал коня по плечу, успокаивая.       — К болоту, к болоту! Они всегда себя так ведут, когда чуют топи, — рассмеялся Губерт и словно в насмешку погнал Норну быстрее.       Показалась кромка торфяника. Псы пошли вдоль нее, залаяли и вытянулись, как жилы. Губерт распустил свору.       — Хотите взглянуть на этого дьявола?       Георг кивнул.       Губерт остановился и извлек из себя вопль. Его лошадь заржала; откуда-то справа раздался вопль такой же, но октавой пониже. Губерт направил лошадь на звук. Скоро показался Генрих, бодро двигающийся в их сторону. Вопль был сигналом.       — Собаки взяли, взяли!       Генерал ощерился всеми зубами. Он услышал теперь истошный собачий лай, вдалеке.       — Здоровый он, ты не видел?       — Здоровый, как корова твоя черная! — съязвил Губерт, глядя на кобылу брата. — Я видел сбитую кору. В метре от корней где-то.       Он жестом увлек брата за собой.       — Где жену твою носит?       — За пограничной дорогой, на откосе, — прохрипел Генрих и на скаку махнул рукой в северном направлении.       — А Зелина?       — Повела наших псов. Не потеряем.       Губерт весь обратился в слух. Он ступил на болотистую почву и повел чубарую напрямик, вглубь торфяника. Георг не спорил, сделал, как велено; иноходец под ним начал грести ногами застоялую воду.       — Я, может, постреляю сегодня, — задумчиво произнес Губерт. — Добудем мы его втроем, как думаете?..       Генрих хмыкнул откуда-то сзади.       — Добыть то добудем, только хрен донесем.       Георг почувствовал, как иноходец плетется понуро, но старался не отставать. Следы за Губертом становились все глубже, и в них стояла вода. Вода была справа и слева, узкие и широкие, в пару десятков шагов, длинные и круглые разливы, в которых блестело ультрамариновое небо и отражалась растущая по берегам осока. Генрих взвыл.       — Куда ты прешься? Тут, на хрен, этого говна по щиколотку!       — За собаками! Не хочешь, тогда иди и свистай остальных. Скажи, собаки взяли. А ну вперед, Норна, вперед!       Генерал прошел еще метров пятьдесят, пересиливая себя и лошадь.       — Станцуй мне еще! Едрена матерь, бл…       Копыта Гудрун едва не увязли в торфе. Губерт на своей кобыле вальяжно обошел ее; чубарая при этом подпрыгивала, высоко задирая ноги и виляя корпусом. — Čurák, — старший Циммерман посмеивался. — Jezdec on, ty vole!       Георг решил, это польский. Он не понял ни слова, ничего, кроме того, что братья переругивались.       Гудрун замотала головой. Генрих сплюнул, круто развернул ее и, как только почва стала чуть более твердой, поднял на галоп. Он заорал вслед что-то непроизносимое.       — Zatracené to pádlo, které tě sem přepravilo!       Со звериной тропы пришлось уйти. Губерт еще потоптался; отпечатки копыт вепря хорошо было заметно — они точно вгрызались в запруженную землю. Вепрь ушел глубоко в топи. Собачий лай стихал вдалеке, пока совсем не растворился.       — Нечистый, — буркнул Губерт себе под нос. — Водит нас, чтобы мы его не добыли и к полуночи.       — Что будем делать? — поинтересовался Георг.       Тот лишь мотнул головой и лениво направился в обход. Он глядел все время в сторону болота, точно ожидая какого-нибудь знака. Так прошло с полчаса; наконец Губерт свернул и погнал чубарую во всю прыть.       — Пошла, пошла!       По иронии судьбы, они тотчас снова услышали собак.       Георг заметил вдалеке Духа и его всадницу. Он показал Губерту на это.       — Сколько животных? — крикнул Губерт, подъезжая к дочери.       — След одиночный.       Он выглядел раздраженным. Вепря они до сих пор не видели, но, кажется, уже стекались в одну точку, чтобы всемером гнать его, единственного.       Георг не ошибся: совсем скоро вдалеке отчетливо прозвучал хриплый бас генерала.       — Метров двести! Наши собаки тоже взяли! Слышите, метров двести!       Генрих присоединился к кавалькаде.       Уже в соснах на них вылетел Хирш, растрепанный и слегка переполошенный. Не дожидаясь расспросов, он забормотал:       — Семь-восемь штук кабана движутся, там одиночка был, собаки погнали и стадо поднялось!       Генрих аж просиял.       — Я думаю, штуки три мы кончим, если не будете глазами хлопать! — победоносно заорал он.       Губерт ссутулился и странно выдохнул. Лицо у него было безразличное. Он верхом описал вокруг Хирша дугу и негромко спросил:       — К полям гонят?       — Они круг сделали, я их не слышу, — растерялся егерь.       Генрих раздраженно сплюнул и забрался на возвышение.       — Герр фон Эшенбах подстрахует? — осторожно полюбопытствовал Губерт.       — Да уж они там разберутся, я надеюсь.       Спустя минут двадцать вышли к полям.       Генрих заметил жену и в несколько натужных рывков оказался рядом с ней. Что-то орал ей про гадючью кость и про то, что душу из нее вынет. Она звонко смеялась, подгоняя коня, и на ходу спросила, когда уже он подарит ей ружье.       — Я нашла твою свинью! Будешь хорошим мальчиком, и вы еще успеете ее загнать.       Георг засмотрелся, как конь Федерики скачет. Нельзя не признать, она заслужила его; быть привычной ко всем сортам развлечений мужа ей шло.       Поля раскинулись далеко, и только у самого горизонта стало видно невысокую полоску подступающего к ним леса. Почва была сухая, желтая и залитая солнцем. Оказавшись на твердой земле, иноходец припустил, точно не касаясь ее копытами, и не поднимая пыли.       Оскар оказался уже на месте. Марвин скакал в их сторону, стоя в стременах и шпоря жеребца как сумасшедший.       Всего свиней бежало действительно восемь.       Фон Эшенбах высмотрел себе молодого самца. Он с самого начала был техничен — не позволял себе ни одного лишнего движения и видел перед собой только маленький участок шкуры под лопаткой зверя, куда всадит пулю. Они с Губертом оторвались плавно; Губерт зашел слева, отрезая кабану путь. Оскар уложил его двумя прицельными выстрелами, не сбавляя шага.       Георг на секунду обернулся посмотреть, как его тесть отгоняет от туши собак. «Ряды дикой охоты поредели», — подумал он, проносясь мимо Хирша, зачем-то давшего ему знак не слезать с лошади.       Генрих приказным тоном велел жене не мешаться под ногами. Брат подогнал к нему вепря. Хряк дернулся в сторону; Губерту тоже пришлось дернутся, чтобы не наскочить на клыки. На лошади он удержался.       Животное отбивалось яростно. Губерт сделал несколько выстрелов в воздух, чтобы брат смог подойти к кабану вплотную: с визгом, метаясь, гончие бросились в стороны. Вепрь дал деру.       Марвин зычно прикрикнул на Саксонца, доставая хлыст и вскидывая ружье. Доля секунды, и Гудрун перекрыла ему дорогу.       — Стой, стреляю, твою-то мать! — заорал Циммерман.       Саксонец поднялся на дыбы. Пока его наездник сохранял равновесие, а Гудрун ржала, потряхивая мощной шеей, Генрих взвел затвор, прицелился и нажал на спусковой крючок.       Георг знал, военное оружие стреляет куда громче охотничьего. Раздался оглушительный хлопок. Единственная выпущенная пуля настигла животное. Райнтхаллер понял это по звуку — звуку падения на землю туши весом около центнера. Как генерал когда-то говорил — шлеп!       — В темечко, каналья! — захохотал он, подъезжая к трофею.       Генрих пробил кабану череп. Тот дергался в агонии. Несколько собак, набравшись смелости, рывками подбегали к нему, делали укус и тут же отскакивали в сторону. Федерика опасно приблизилась. Генрих рявкнул на нее и спешился, вынимая заточенный поутру нож.       Генерал в одно движение вогнал в кабанью шею лезвие по рукоять. Хрустнули кости — шейные позвонки, и животное перестало биться в судорогах.       — Погру́зите, — сказал он Хиршу после, отер нож об одежду и грузно запрыгнул в седло.       Губерт с дочерью продолжили мчаться за стадом, пытаясь отделить от него третьего самца.       — Вон тот первый, которого мы погнали, видели? Метр с лишним в холке.       Георг указал рукой на здорового секача, выбившегося вперед. Он сам почти настиг его, когда Генрих на крутом галопе зашел справа.       — Да что б я сдох… — пропел младший Циммерман почти любовно. — Kunda, достаньте мне его клыки!       — Яволь, герр генерал.       Возглас принадлежал Марвину, подкравшемуся сзади. Чертыхаясь, он обогнал остальных. Секач спустился к низине; Марвин отчаянно петлял следом.       — Зеленый много хочет, — прошипел Губерт. — А ну пошли за ним, пошли, мать вашу!       Марвин звезданул Саксонцу хлыстом по ушам, и через секунду выскочил вепрю наперерез. Он поднял оружие, пока зверь глядел прямо на него.       Выстрел прозвучал глухо.       Марвин попал в живот. Кабан отпрянул в сторону; собаки облепили его. С ужасом Георг наблюдал, как он отшвыривает от себя сначала одного, потом другого пса, осаживает их клыками и оставляет лежать навзничь.       — Стреляй еще, стреляй, кретина кусок! — заорал фон Эшенбах; сам он был недостаточно близко.       Генрих выстрелил быстрее. Марвин от неожиданности встал как вкопанный, душа жеребца перекрученным прямо под горло поводом. Саксонец вывернулся кое-как, начав мотать головой и лягаться со всей своей конской дури. Вепрь попер на охотников, оставляя на иссера-бежевой земле багряные следы.       Марвин вылетел из седла кубарем.       Георг выхватил винтовку. Звук от обеих пуль был звонкий — совершенно точно задело лопатку.       Губерт выскочил между своими собаками и зверем, потерявшим страх. Генрих прицелился снова, но попал в воздух. Кабан сиганул в сосняк.       — Отбился все-таки, бес!..       Всадники и свора один за другим останавливались, переходили на шаг. Генрих остервенело поминал Сатану, иногда по-польски — если Георг правильно понял.       — Нужно дострелить и забрать раненое животное, — перебил он резко.       — Поищи дураков, — пробормотал в усы фон Эшенбах.       — Оно в лесу издохнет. Нельзя так.       Уже подстегнув лошадь Георг услышал, как Губерт говорит:       — Я не дам ему собак! Рехнулся? Поддетая пулей свинья лютует…       Дальше он не разобрал. Сердце гулко застучало в ребрах.       Зверь шарахался и ревел, задевая свои раны. Все это время Георг различал среди прочих шорохов его истошный хрип и треск ломающихся веток, когда животное шло напролом, пыталось бежать, уйти наконец к лощине — туда, где темнее, где туманы по утрам и густая поросль; и животное знало, что его преследуют.       Они ушли на километр — охотник по пятам за добычей.       Георг рывком спрыгнул с лошади, чтобы спуститься за вепрем в овраг и прицелиться не на ходу. Он заметил в редеющем кустарнике промелькнувшую тень и округлый высокий загривок. Не дыша, Райнтхаллер нажал на спусковой крючок — один раз и второй, для верности.       Птицы поднялись в воздух, крича.       Кабан не издал после этого ни звука. Обмякнув, он повалился на землю. Георг выстрелил ему в шею; вепрь больше не дышал.       Георг не знал, сколько он простоял перед распластанным на земле зверем. Тот был огромен. Георг все думал, едут ли ему навстречу или ждут, пока вернется сам. Он пытался отдышаться; прошло время, прежде чем он решился погрузить тушу. Конь оставался поблизости — Георг слышал, как он топчется сзади. Он подумал, все животные Циммермана-старшего должны были быть подружейными, не только собаки.       Взвалив кабана на себя, Георг почувствовал, как что-то горячее, вязкое и густое затекает ему под воротник. Он попытался потом отделаться от этого ощущения, как-нибудь смахнуть его рукой — на ладони оказалась кабанячья кровь.       Он устало прижался к коню, и иноходец ласково опустил голову ему на плечо.       — Извини, родной! Кажется, этот славный малый даже тяжелее меня.       Кровь налипла везде, сворачивась, стягивала кожу. В носу стоял ее тяжелый железистый запах, и странный трепет внезапно охватил Георга. Когда Генрих и Оскар вышли ему навстречу, он рассмеялся, сам не понимая отчего, и улыбался еще долго, как дикий.       Марвин сидел недалеко от того места, где грохнулся, прямо на земле, глядя осоловевшими глазами куда-то в сторону. Лицо его было в пыли. Рядом с ним оставались женщины. С Марвином все оказалось в порядке: при виде Георга он встал, прихрамывая, но поменять своего жеребца на другого отказался.       Молодому кабану вспороли брюхо и кинули собакам потроха; потом двинули к ручью, с добычей на седлах — напоить лошадей. Георг узнал, когда он уехал, Губерт зарезал пса. Вепрь рассек тому клыками брюшину, и пес мучился.       Когда вернулись, часы показывали четверть девятого. Лора вышла на порог, и дети, все трое, были при ней.       — Как мальчики? Не сильно вас беспокоили? — дежурно спросил Райнтхаллер.       — Они почти на весь день ушли, — кормилица отмахнулась. — Пока я тут стряпала. В пролесок, голубику лопать.       Генрих скинул заботу о Гудрун жене; Георг вместе с остальными пошел распрягать своего. По уму нужно было еще почистить копыта и обтереть. Райнтхаллер соскреб ногтями грязь с лица. Та была бурая; с непривычки чесалось везде.       — Дайте мне этим заниматься, — фрау Циммерман подскочила, взяла из его рук снятые с иноходца поводья и повесила на гвоздь. — Мы с Марвином тут и вдвоем справимся.       — Не стоит, честное слово, — стойко возразил Георг.       — Перестаньте! Или так, или Генрих скажет, чтобы я сидела с ребенком. Я все равно ничего толком не делала.       — Ну, как я теперь могу возражать…       Федерика выпроводила его из конюшни силком.       Георг неприятно ощущал, как от него разит потом, лесом и диким зверьем. Вымыться хотелось еще больше, чем курить. Он пошел к колодцу, прихватив чистое исподнее и кусок мыла; набрал воды. Под скамейкой возле колодца он нашел ушат с потемневшим широким черпаком и всякой другой утварью.       Вода была ледяная, но приятная — куда лучше, чем остывшая, липкая испарина.       В закуток между деревьев забежала Зелина — босоногая и в каком-то домашнем платье. Увидев Георга, она раскраснелась, как девица. Может, так оно и было.       Георг молча продолжил стирать с рук засохшую кровь.       — Вы тогда правильно сделали, — неожиданно выпалила она.       Сказав что-нибудь, Зелина, кажется, почувствовала себя менее неловко, чем если бы без слов удрала обратно. Георг усмехнулся и спросил, что она имеет в виду.       — Когда вы решили добрать того кабана. Это очень хорошо. По-мужски.       Было видно, она замялась, и поэтому продолжала стоять. Стоять было глупо, подойти — как-то неуместно.       — За что на тебя отец так взъелся? Из-за лошади?       — Норна моя лошадь. Он разозлился, поэтому забрал.       Георг окатил себя из ведра с головой.       — Из-за того, что вчера поздно пришла?       Зелина слегка наклонила голову на бок и попросила набрать еще воды.       — Вы не переживайте, что папа на меня ругается. Он боится за меня сильно, с тех пор как мама ушла.       Георг вытащил из колодца второе ведро.       — Понимаю. Ты больше не виделась с ней?       — Нет. Я хотела сказать, она ушла в лес, три года назад.       Георг кое-как стряс с себя большие капли. Он сам не заметил, как уставился на Зелину и с каким, должно быть, выражением.       — Папа искал ее больше недели, каждый день, — смущенно продолжила она. — Он поэтому все время вдоль болота ходит, думает, она там пропала.       Георг медленно, от оторопи, накинул на себя чистую рубашку. Он, в сущности, не понимал, как на подобное отвечать.       — И поэтому ты с отцом не поехала?.. — произнес он вполголоса.       — Мне мама сама говорила, что утопленники у черта в коленях, и что нельзя к ним ходить.       С этими словами Зелина схватилась за ведро.       — Тебе воду в дом? Подожди минуту, я сам принесу.       Остальные мужчины расположились на веранде. Марвин тоже подошел, заметно повеселевший, хотя продолжал хромать.       Собак загнали в псарню и начали свежевать дичь. Генрих рассказывал всякие курьезы своим глубоким грудным басом, и с ловкостью кошки снимал с кабанов бурые, покрытые жесткой сальной шерстью шкуры. Георгу сходу налили.       Скользкие, в темных сосудах внутренности были выворочены из мертвых туш наружу.       Константин с интересом наблюдал. Ойген примостился, обхватив руками тощие колени, в ближнем к дому краю веранды — там не так сильно дуло. Незаметно спускалась ночь, глубокая и темная. Губерт притащил две переносных газовых лампы. Комары бодрили теперь, когда слетелись на свет.       Георг так и сидел с полным стаканом. Мысль о том, что Губерт ходит на болота за супругой-покойницей, не выходила у него из головы.       Генрих и Оскар поминутно вспоминали что-то свое, фронтовое, и огоньки в лампах подрагивали в такт их смеху. В окнах дома иногда можно было увидеть копошащуюся светлую фигуру Лоры. Из конюшни вернулась Федерика.       — Господа хорошие, вы там не заморозите детей?       На ней была здоровенная овчинная дубленка поверх платья, старая и пропахшая трубочным табаком — с плеча мужа, не иначе. Она сбегала в дом за шерстяными одеялами. Константин завернулся в одно, как в тогу. Георг потрогал Ойгену уши — они оказались ледяные — и велел ему взять второе. Тот возражал недолго.       Федерика подошла к краю веранды, закопошилась в карманах и, отвернувшись, по нечаянности громко чиркнула спичкой.       — Ты могла бы не курить? — огрызнулся Генрих. — Или сделать вид, по крайней мере, что куришь меньше меня?       — Да не курю я, — Федерика повернулась к нему и состроила губы. — Тебе показалось.       — Ну, иди сюда!       Она подошла, манерно зажимая зубами короткий мундштук из вишневого дерева. Генерал рывком усадил жену к себе на колени. Та засмеялась и заболтала ногами, как ребенок. Генрих уткнулся носом в ее волосы.       — Если бы ты не курила, от тебя бы не воняло так этими сигариллами!       — Если бы! — хохотнула Федерика.       Генрих слегка угрожающе обнял жену. Она выглядела очень маленькой, казалось, вот-вот переломится пополам под его здоровыми, мозолистыми ладонями.       — Запрещу я тебе, и ты не будешь. Просто пока я недостаточно сильно захотел.       — А что еще ты хочешь мне запретить, Анри? — генеральша выдержала некоторую паузу. — Может, скакать на лошади? Или носить платья выше щиколоток?       — Это тоже… Да все что угодно!       — И даже играть в карты? — она изобразила страшное удивление.       — Особенно — играть в карты. Тем более, играть в карты на деньги, как ты это делаешь. Вот первое, что я тебе запрещу.       — Но Генрих, — Федерика приняла театрально-печальное выражение и даже не назвала мужа по-французски, — после того, как ты мне это запретишь, ты ведь уйдешь к женщине, которая курит, скачет на лошади, носит платья выше щиколоток и играет в карты на деньги.       — Будь я проклят! — захохотал Циммерман. — Знаешь, почему я женат на тебе? Ты же все про меня знаешь. После такого — только вместе в гроб…       Губерт выпил в тот вечер без меры. Он лег вроде бы спать, взял с собой, что оставалось в бутылке, и пол ночи спьяну выл.