Система добычи. Железо и золото

      Генрих, как выяснилось позже, все-таки выдал Хиршу кое-какие деньги. В город поехали на рассвете, двумя экипажами до станции, и дальше — поездом.       На главный вокзал прибыли в половине десятого.       — Тебе действительно нужно сейчас на биржу? — неожиданно спросил Георга фон Эшенбах.       — К сожалению, я не могу лично позвонить в Лондон и в Массачусетс, чтобы узнать котировки.       Они уже обсуждали это пару дней назад. Не сказать, что Георг критически в этом нуждался, но заехать на биржу было частью его привычной рутины. Он привыкал к определенному укладу вещей и не считал кого-то вправе упрекать его этим.       — Мог бы заглянуть домой.       Оскар звучал как бы тактично — так звучат многие интеллигенты, даже когда обвиняют собеседника в чем-то. Безобидная черта, но действующая на нервы.       — Я буду дома около семи, — коротко ответил Георг.       «Райнтхаллер Шталленверк» рисковало перевернуться кверху дном от его трехдневного отсутствия. Георг частенько отвечал на звонки и в выходные. Его постоянно дергали. Через пару месяцев должны были закончить строительство нового цеха в округе Фрайзинга, поставить на учет, подвезти сырье, запустить производство; Георг лично ездил на место закладки уже раза четыре. Рабочие поглядывали на него косо, думая, наверное, что он не был на пожарище и что ему плевать. За это время он взял себе в привычку смотреть на катастрофу как на издержку — циничный подход, но лишь с таким люди оставались при деле.       Папиросонабивочный автомат изобрели всего четыре года назад. Четырнадцать лет назад от табачной пыли при производстве сигарет умирали к сорока пяти годам, если начинали работать в десять. На фабриках Дитриха Райнтхаллера работали с семи.       У Георга с отцом было много общего. Он мог спорить с этим, и он огрызался, точно по щелчку, на любые упоминания своего родителя. Добровольно и увлеченно он делал себя незрелым в глазах других. Теперь он стал спокоен; отныне он отрицал вещи и явления, способные умалить значение их с отцом родственной связи.       Дорога до дома номер восемнадцать по Шеффлерштрассе обошлась в одну марку и двадцать пфеннигов — кучер, похоже, разглядел золотые часы на левом запястье Георга.       Здесь стоял храм, в коем оборотливость была вознесена, подобно молитве, во славу чистой прибыли. Центральный неф этого храма, его главный зал, в неизменно глянцеватой обшивке из темного дерева, в лаке панелей, производил на Георга впечатление благостное. Он любил, но сторонился здешней суеты; ему нравилось смотреть, как стекаются ко входу люди, и нарастает всеобщее напряжение, нравилось, когда залы биржи опустевали к концу торгов, и высокие узкие окна освещали здание холодным, рассеянным светом.       Торги начались так, как всегда начинались в понедельник. Маклеров, их агентов и прочих служащих собралось человек сто пятьдесят, может, двести — по виду слегка больше обычного. Пахло табаком, очень густо, свежей бумагой и кассой, и внизу было душно, хотя потолки поднимались метров на шесть с лишним. Георг взглянул на огромный циферблат, висевший напротив входа, и наконец выставил на своих часах точное время.       С самого открытия толкались у телеграфных аппаратов, которых в дальней части стояла целая уйма. Георг обошел зал по периметру, вдоль длинного, слегка разношерстного ряда брокерских контор, и даже мимо конторы Феликса Эйхорна — элегантной, на дорогом месте. Но сегодня ему был нужен Геске.       Иво Геске нашелся подле стойки с акциями «ХольцерМориц АГ». Неизменный в своем амплуа, с жирным блеском на зачесанных назад темных волосах, он окучивал какого-то банковского служащего из числа средних. Георг терпеливо выждал, пока они закончат.       — Что, не ловится крупная рыба, а, Иво? — со смешком произнес он.       Геске встрепенулся.       — Давно вас тут не видно было, герр Райнтхаллер.       Он выскользнул из-за стойки и обогнул какого-то восьмушечника — гибкий и шустрый, как плывущая косяком селедка.       — Знаю, вы не станете ничего покупать, — брокер присвистнул, и они отошли в сторону. — У меня не будет на вас много времени, извините.       Георг давно уже не вмешивался в торги. Не лично, во всяком случае. Рост акций «Райнтхаллер Шталлленверк» входил в его интересы, и расходы на поддержание концерна росли. Большую часть портфеля он собрал на деньги с продажи отцовского имущества — но теперь Георг владел имуществом сам.       — Дай примерный расклад. Что поменялось за последние недели три, было ли что-нибудь неожиданное. Ты быстро справишься.       — Бумаги Маффая подешевели — это из интересного…       Геске начал жонглировать фамилиями и названиями компаний, ловко уходя от сути. В иной раз Георг заинтересовался бы, но теперь он сам работал с Байрише штаатзайсенбаннен; разборки частных железнодорожных компаний, тем более проблемы Маффая он оставил на откуп Саксу.       — Покороче, будь добр.       Геске ухмыльнулся, но так, будто испытал облегчение.       — Не представляю, какую партию вы хотите сыграть, герр Райнтхаллер. Котировки ровненькие, вот такая картина. Индекс Доу Джонса наконец пошел на спад. Не скажу, что я обрадовался, но…       Разумеется, Геске не был рад. Это сократило его комиссию. Он не нес ответственность за кредиты своих инвесторов, и даже когда они теряли больши деньги, это сходило ему с рук.       Георг продолжил допрос с пристрастием.       — Послушайте, — произнес Иво на голубом глазу, — вы пришли из реального сектора со своими реальными деньгами. Я мог бы собрать вам хорошенький пакет, с гарантией роста где-то на полгода, и чем я занимаюсь? Обсуждаю с вами теории, нет, даже не свои, по большей части господина Сакса. В начале недели, на открытии!       Он много болтал, произносил в минуту по тысяче вещей, не относящихся к сути, поэтому ловить Иво следовало на его же слова, как на живца.       — Полгода, ты сказал?        — Полгода, — уверенно декларировал брокер, — такая у меня гарантия. Вы и сами прекрасно знаете. Стоит чихнуть двоюродной тетке троюродного дяди кого-нибудь из крупных вкладчиков, и — вот штука! — все пропало.       Он начал плести еще какие-то витийства про баланс на основе данных статистики, про то, каких бумаг надо иметь и сколько, чтобы взлеты одних совершенно заглаживали падение других. Мозг Геске начал казаться Георгу огромной картотекой, внутри которой как бы ходил другой Геске, поменьше; нет, не ходил, даже прыгал, а может пританцовывал, и на ходу выдергивал из картотечных шкафов эти длинные прямоугольные ящички. Не задумываясь, бесцельно, доставал из них вкладыши и фотографии, и выставлял их перед собеседниками, вызывая у тех приступы морской болезни.       — К черту это. К черту все, — Георг прокашлялся. — Я хочу знать, вот сейчас, сегодня, можно сказать, что что-нибудь происходит?       Геске вытянулся всем своим несуразным телом. Как ящерица при первой попытке сбросить собственный хвост.       — Не-ет, — протянул он. — Если вам нужно мое мнение, я считаю, рванет года через три. Или пять. Или меньше, но не в ближайшее время. Что-то еще от меня хотите?..       Райнтхаллер не доверял Геске, и это было взаимно. Последний частенько озвучивал концепцию, не собственного сочинения, якобы скоро рынок ценных бумаг начнет бесконтрольно расти — за счет притока векселей и банковских денег, взятых под процент, но акции, в таком случае! О, в реальности они не будут стоить и листов бумаги, на которых отпечатаны.       — Я вижу признаки уже сейчас, — вполголоса начал брокер. — Одна вещь, вот, например: ваши акции падали — в целом, именно падали — неделю. А теперь они поднялись до предыдущих значений и поползли вверх, при том, что вы потеряли целый филиал.       Георг рассказал ему про найм Эйхорна. Необходимая деталь, чтобы Геске не учитывал ценные бумаги, выпущенные «Райнтхаллер Шталленверк» за последнее время. Сейчас по рынку ходила пачка краткосрочных облигаций концерна с плавающей процентной ставкой, торгуемая доля — процентов девять, остальное у проверенных людей. Не то, на чем стоит выявлять закономерности.       — Имейте уважение! Я общаюсь с Феликсом, — странно рявкнул Иво в ответ; он всегда был несколько невротичен.       В зале сделалось совсем шумно. К Иво подошел мужчина лет сорока, вида тусклого, в черном сюртуке и жилете, сшитом из той же ткани — полномочный представитель какой-то компании, как Георг понял из разговора. В течение последнего получаса, буквально на глазах подскочили бумаги Палатинской железной дороги. Остальные, кого Георгу было видно, торговали сплошь какой-то мелочью.       Общество Геске начинало быть бесполезным.       — Может, вам лично с Саксом поговорить? — брокер начал жестикулировать так, как делают это люди с тремором. — Он торчит где-то здесь.       — Если скажешь, как его найти. Разумеется. Конечно.       Георг обернулся на восьмушечника, толкающегося прямо позади них, но подавил в себе желание возмутиться.       — Думаю, Сакс у председателя, вместе со Шлоссом, — процедил Геске сквозь зубы. — Последний раз я видел их, когда они поднимались наверх. Байрише штаатзайсенбаннен выплюнуло сегодня здоровенную пачку облигаций на рынок. Им негде больше быть, я готов поклясться…       Главный зал Мюнхенской биржи объединял два этажа здания из трех. Второй ярус зала, открытая галерея, тянулась по всему периметру. За мраморной балюстрадой в нешироком проходе виднелись двери, такие же деревянные и налаченные, как и многое здесь. Одна из этих дверей вела в кабинет председателя правления.       Райнтхаллер чуть не разминулся в проходе с помощником председателя — маленьким, узким в плечах и преждевременно поседевшим франконцем, в глазах которого все еще плясали азартные огоньки. Тот узнал его. Здесь было немного тех, кто не узнавал Райнтхаллера, и может чуть больше — тех, кто не приглашал его войти по первому требованию.       — Скажите, будьте добры… Я хочу видеть Карла Сакса.       — Дайте им минуту, — лаконично прозвучал помощник председателя и нырнул за дверь.       Оставалось ждать. Из кабинета вышел человек, видом напоминавший большую старую птицу. Он имел чистый подбородок и бороду сразу под ним, как у Вагнера, или как у неясыти, при том совершенно белую; суставы на его длинных пальцах были искривленными и опухшими. Старик зыркнул на Георга, прищурившись, но ничего не сказал, как будто не различил лица. Карл шел за стариком следом, как на поводке.       — Джорджи!.. — обернувшись, воскликнул он.       Старик, по всем признакам, был Якобом Шлоссом. Они уже заканчивали. Карл негромко сказал ему что-то.       — Пока я спущусь с этой лестницы, вы с вашим другом раз десять купите, продадите и еще успеете выпить по чашке кофе в ресторане напротив, — добродушно хохотнул Шлосс и похлопал Сакса по спине. — Ты знаешь, я уже не в состоянии куда-то торопиться.       Георг не разглядел в Шлоссе чего-то неприятного. Карл описывал его как заскорузлого подагрика и человека исключительно мерзкого; Георг решил составить свое мнение позже. Они отошли, в сторону северной галереи, где было теперь меньше людей. Карл остановился в проеме, у окна, слегка навалившись на подоконник. В выражении его чувствовались волнительность и беспокойство. Он будто бы ожидал, что Георг заговорит первым.       — Я думал, ты дома, — он удивился сильно, и это не было на него похоже. — Как Керстин?       Карл не спрашивал часто про его жену, не таким тоном. Георг пожал плечами.       — Подозреваю, она в порядке, — он отмахнулся со смехом слегка нервным.       — Вы уже назвали мальчика?       Нет. Нет, так не бывает. И почему Карл сказал про…       — Мальчика?.. — переспросил Георг.       Карл вытаращился на него, как Наполеон на Бранденбургские ворота. Промолчал несколько секунд и громко выдохнул.       — А ты ни черта не знаешь, правильно я понял?       Они не ждали ребенка сейчас, только через месяц. Карл не знал, с чего начать. Он всматривался Георгу в лицо, ища, может, у него на лбу подходящую фразу.       — Она позвонила нам домой, — наконец произнес он. — Сказала, что ей плохо, и ты не в городе. Я приехал.       Георг опешил.       — Когда?       — В субботу. В субботу вечером. Довольно поздно, — Карл отвел взгляд вниз и в сторону. — Я ничего не имел в виду, но, понимаешь, было бы странно не приехать, когда об этом так просят.       Георг понял все по его тихой речи. Карл никогда не подводил к сути долго.       — Ты… роды у моей жены принимал?       — Не в субботу, — он замотал головой, будто это что-то меняло. — Уже ночью. В ночь на воскресенье.       Георг предполагал разговор другой и о другом. Странно было обнаружить себя сейчас в обществе, когда рядом проходят многие люди; странно было узнавать о рождении собственного сына так.       — Я мог бы своей матери отправить телеграмму, — вновь заговорил Карл, думается, в неловкой попытке успокоить. — Она двадцать лет подряд работала акушеркой, но она не живет в Максфорштадте. И мы ждали ее потом, где-то до полудня, перерезать пуповину и сделать остальное, как нужно. Я-то понятия не имел…       Георг прислонился к стене и прикрыл глаза.       — Вчера ведь было девятнадцатое, да?       Карл кивнул. Смущение в нем было необходимой частью внешнего приличия, но не больше. Он стоял рядом, склонив голову на бок и сложив в замок бледные кисти худых рук с маленькими рубцами на отчетливо выдающихся костяшках.       — Господи боже, — сказал Георг. — Ты знаешь что-то, что может обескуражить меня сильнее?       Карл хмыкнул и ощутимо притих.       — Нет. Минуту назад мне казалось, я знаю, для чего ты хочешь меня видеть, но все вышло не так.       Георг смотрел перед собой. Он мог бы задать еще полсотни вопросов, они так и рвались с языка, но едва ли его интересовали ответы.       — Мне надо перекурить.       Карл повернулся к нему и слегка тряхнул за плечо. Повисло предчувствие, словно он сейчас повысит голос.       — Тебе надо к Керстин, — спокойно, только оскалившись, заявил он. — И купи по дороге цветов.       Георг не хотел домой. Будто не с час назад, но только что он терпел эти едкие уколы от фон Эшенбаха, и вынужден будет терпеть еще. Между горлом и грудью вдруг защемило, а сердце точно провалилось в живот, и теперь стукало там. Карл предложил выйти на воздух. Шлосс, он сказал, имеет дела в адвокатской конторе некоего Янца, через дорогу от биржи, и будет ждать его там. Георг не сопротивлялся; он готов был, в сущности, идти куда угодно. Как частица на морском берегу, поддавшаяся порыву ветра.       — Как Кики себя чувствовала? — тихо спросил он.       — Ты был ей нужен. Она хотела видеть тебя, сама так сказала. Ты просто не оставил ей выбора. Откровенно говоря, я не должен был быть там. Если хочешь знать мое мнение…       В интонациях Карла слышалось возмущение — и он имел право возмущаться.       — Я надеюсь, ребенок здоров, — добавил он.       Солнце светило неяркое и белое, почти достигшее своей наивысшей точки. Георг сунул в зубы сигару.       — Она ненавидит меня за этого ребенка. Такое вслух не произносят, но… Было бы легче, если бы он не рождался. Я хотел сказать, совсем не появился бы.       Карл не обязан был его понимать. Георг даже ожидал быть непонятым, но тот смотрел на него сочувственно, хотя и молчал. С их последней встречи прошло порядочно времени, а ощущалось, как будто они разошлись вчера.       — Я завидую тебе, — Сакс в одночасье ухмыльнулся. — Понятия не имею, как это тебе поможет, просто знай. Меня всегда успокаивает знать, что кто-то завидует мне, даже если я в заднице.       Он отличался сегодня от себя прежнего большим холоднокровием. Георгу понравился его насмешливый тон, и он улыбнулся краем губ.       — Последний мой совет, Джорджи.       — Ну?       — Берегите эту узкоглазую девочку, которую твой тесть домой припер. Забыл, как ее зовут?..       — Тсукико Инада.       — Тсукико, — нараспев проговорил Карл, — она помогала нам. Потом еще ее поблагодаришь, что у тебя сын есть. Она из бедной семьи?       — Черт ее знает. Мы не говорим с Оскаром о ней, — Георг выпустил дым кольцом. — С чего ты решил?       — Не брезгливая, — Карл присвистнул. — Либо у нее были младшие младшие братья и сестры.       Они простояли еще несколько минут — пока тот не увидел характерно сгорбившуюся фигуру Якоба Шлосса в черном, изрядно старомодном фраке.       — Лучше будет, если ты сейчас поедешь к жене.       — Я не могу бросить свои производства, Карл. И ждут меня не раньше семи вечера.       — Узнаю тебя, — он напоследок шлепнул Георга по плечу, но как-то неодобрительно. — Что же, бывай!       Сакс махом развернулся и был готов зашагать прочь, быстро и не оглядываясь.       — Подожди. Я хотел сказать… Спасибо, вот что. Спасибо, что был с ней.        Карл молча отсалютовал перед тем как уйти. Георг докурил; он подумал о том, что его друга тоже могло что-то терзать, а он ни о чем не спросил его. Терпкий осадок и неприятие к самому себе заполнили нутро.       В половине восьмого пополудни он вернулся домой.       Был очередной понедельник, месяц спустя, когда Элизабет Сакс снова появилась в офисе «Райнтхаллер Шталленверк». Ее пропустили. Георг ничего не говорил секретарю насчет нее. Она просто приходила сюда раньше, и вряд ли кто-то не догадывался, зачем. Она даже бывала на его заводах, раза два за все время — и все равно ее видели чаще, чем Керстин. Георг думал, Элизабет больше не осмелится. После той сцены в ресторане, кто мог бы осмелиться!       Понемногу стало очевидным, что фон Эшенбах знает о ее с Георгом интрижке. Пусть прекратившейся; но иначе нельзя было объяснить то, что Оскар больше не посещал ее салоны, хотя раньше делал это при любой возможности. У Керстин нашлось достаточно времени, чтобы пожаловаться отцу — как и поводов. Она давила перед ним слезы из чувства справедливости, может, а может из-за своих эмоций, и ничего хорошего это не принесло. Так или иначе, Оскар не намеревался съезжать, пока Керстин не будет в порядке. Он имел квартиру и достаточное довольствие, а еще экзотичную пассию, не приспособленную жить в насквозь чужой стране, но не видел в этом никакой проблемы.       Георг занялся делами в той ровно степени, чтобы они заняли ему всю голову, не оставляя и минуты на мысли о чем-нибудь еще. Вечер наступал все быстрее; каждый день солнце уплывало за горизонт немного раньше. Бухгалтерия наполовину опустела к этому часу. Георг был у себя один, подписывал отгрузочные документы и безостановочно курил.       На пороге его кабинета возникла фрау Сакс и закрыла за собой дверь.       Ей очень шло ее лазоревое платье, по виду баснословно дорогое, сплошь в гладкой золотой вышивке, с гипюровым воротником под самое горло и едва желтоватым кружевным лифом. Лицо ее было все такое же лисье, даже посвежевшее, и глаза, казалось, стали еще зеленее.       Георг спросил, что она здесь делает.       — С каких пор я не могу тебя поздравить?       Вряд ли Элизабет можно было осудить за то, как она отвечает колкостью на колкость. Георгу захотелось дать ей понять — с порога — что разговора не получится.       — Ты приходишь ко мне, без звонка, без привета, — прохрипел он с тупой злобой в голосе. — Я не ждал тебя, и больше никогда ждать не буду.       Он выдержал паузу. Фрау Сакс высокомерно задрала подбородок.       — Фон Рат знает, кто ты, Эльберг знает. Грасс, мой юрист, догадывается, кто ты, и кем ты была, все они подумают одно, и знаешь, кто еще? Твой муж, Эльза.       Она беспардонно прошла вглубь, к одному из кресел, стоявшему напротив Георга.       — Мой муж — подлец и дрянь, а больше меня ничего о нем не интересует, — ощерилась она.       — О-о, — протянул Георг, выскакивая и разводя руками. — И что же? Раз он дрянь, мне пожалеть тебя и почесать там, где у тебя вечно зудит? Ты для этого…       Элизабет приставила к губам палец, резко и неестественно; он умолк. Дерганным движением она сняла перчатки и швырнула их в бывшего любовника.       — На, полюбуйся, Джорджи! — ее голос задрожал. — Хочешь, я разорву на себе этот воротник, чтобы ты увидел? Хочешь посмотреть, что он сделал? На руках не видно всего. Он просто вывернул их силой, а потом…       Лицо Элизабет искривилось против ее воли. Она желала только злиться, не плакать, и теперь удерживала плач в себе. Она выставила вперед запястья, покрытые синяками. Георг отвел взгляд. Он прекрасно знал, почему это случилось, даже мог себе представить, как; Элизабет дала повод, она не удержалась, чтобы завести какого-нибудь юнкера или вроде того. Из скудоумия притащить его в дом, а может, чего похуже...       — Я не закончил, — рявкнул Георг, — так что захлопни рот и слушай! Если тебе дорога твоя шкура, я тебе богом клянусь, ты и твой благоверный тут однажды пересечетесь. Поверь, Карлу уже не нужно будет, чтобы ты голая лежала у меня столе. Он пробьет тебе череп об этот стол, слова не дав сказать, я его знаю.       — Я вижу, ты с ним солидарен, — Эльза выпрямилась и больно закусила нижнюю губу, словно это было ее средством успокоиться.       — Могу представить его чувства, — Георг наконец выдохнул. — Только и всего.       Элизабет опустилась в кресло и выдавила странную улыбку.       — Да, конечно. С некоторых пор ты склонен думать о нем слишком хорошо. Но я не стану обижаться. Вообще-то я тут не за этим.       Георг поймал себя на мысли, что отвык от нее, от ее выражения лица, всегда красивого и правильного, даже когда она сердилась, когда паясничала и когда стонала. Ее тело всегда выкладывалось изящно, складки на ее одежде, нога на ногу, туфли с небольшим целлулоидным каблуком, покатые, широкие плечи и мягкие руки — ожившая картинка из иллюстрированного журнала мод. Фрау Сакс была такой, какими рисовали красавиц, под стать нынешнему времени. Они снова словесно вцепились друг в друга, но быстро унялись оба. Она сказала Георгу, что он жесток.        — А ты чего хотела? — ухмыльнулся он криво.       — Я скучаю по тебе, Джорджи. Нет, не так, как ты сейчас представил, — Элизабет издала острый, мелкий смешок, но тут же посерьезнела. — Ты не пишешь мне и не приходишь в мой дом. Это было бы вежливо, не находишь? Даже не из-за нашей связи, ты не можешь просто сделать вид, что меня не существует.       Ее претензия звучала до боли обоснованно. Георг не находил в себе холодных возражений, какими обычно любил апеллировать. Он предположил даже, что ставит Эльзу в уязвимое положение — теперь, когда они вели себя нарочито отчужденно, и это бросалось в глаза.        — Прошло четыре недели. У тебя сын родился, Георг. И от кого я узнаю?       — От Карла, полагаю?       — От него. В тот вечер Керстин позвала не меня, даже не женщину, чем она думала?       Вопрос был в пустоту, и Георг проигнорировал его. Керстин нехотя призналась, что почувствовала нужду увидеть кого-то достаточно близкого. Она не заметила, что воды отходят. Кажется, это произошло так давно, но Георг помнил все те скудные подробности, которыми она удосужилась поделиться — точно их ребенок родился вчера.       — Кики знает, что мы были любовниками.       Георг вдруг понял, с какой невольной нежностью он произнес имя супруги. Так и она ласково звала их старших детей, именами, которые сама им давала. Константина — всегда немного строго, не терпя сокращений, как старшего; Ойгена — Жене, почти по-французски, и Марику так запальчиво и быстро.       Элизабет тихонько свистнула.       — Это сильно упрощает дело...       Еще минуту назад Георг отчаянно вожделел с ней поссориться. Теперь они молчали вдвоем, не испытывая при этом неловкости. Эта встреча должна была случиться, он знал — просто запретил себе думать о ней.       — Ты знаешь, я две недели просил Керстин назвать хоть одно имя, — Георг достал портсигар и уставился в пустоту с какой-то меланхолией. — Просто, понимаешь, я не мог выбрать без нее. У меня с выбором всегда было тяжело. Я, черт возьми, не могу выбрать между мясом и рыбой, когда открываю меню.       — И что же? — Эльза встрепенулась. — Мне известно, у вас мальчишка…       — Эрих. Спустя две недели после его рождения она сказала мне только: «Как хочешь». Я знал лишь, что присмотрю не вычурное имя, не слишком длинное. Как обычно называют детей?.. Недавно она спросила, почему именно Эрих, а не как-то еще. Я почувствовал себя полным идиотом.       Он не упомянул, что Керстин отказалась кормить его. Она обязана была сделать это в остаток первого и во второй день, по крайней мере, раз уж они не успели ничего решить. Потом оказалось, что Лора не была на деле родственницей Циммерманов; но это Георг узнал позже, когда вынужден был ее пригласить. Еще одну женщину, которую он не желал видеть у себя дома — спасибо хоть на том, что она разговаривала по-немецки.       — После родов иногда с ума сходят, кто ненадолго, а кто — насовсем. Я слышала, Керстин плоха... Я очень сочувствую, Георг.       Сигарный дым окутал Элизабет. Она неназойливо отогнала его рукой.       — Она почти не разговаривает со мной. Очень редко. Я пытался узнать, могу ли я чем-то помочь, но что я сделаю, если у нее истерика от одного моего вида?..       Все предыдущие разы Георг не ощущал особенной бремени от отцовства. Теперь же Керстин была готовой среагировать на любую незначительную дрянь; спектр ее реакций при том оказался непомерно велик. Чаще она скулила, забивалась в угол комнаты и сидела там с мокрым лицом, пока Георг, в худшем случае отец или Тсукико, не выволакивали бы ее за руку умыться.       — Она ест? Она спит? Она выходит из комнаты, чтобы принять ванну?       — Эльза, господи!.. — он вздрогнул. — Керстин очень плохо спит. Я часто слышу ночью, как она выходит в коридор, но она никогда не заходит в детскую. Но иногда она еще спит, когда я ухожу на работу, и продолжает спать, когда я возвращаюсь. Если бы я понимал, что с ней…       В Элизабет была поразительная для пресытившейся светской львицы, очень приятная черта — она умела слушать, и даже иногда бывала искренной. Достаточно было ее коротких кивков и участливого взгляда. Она кивнула и в этот раз, не перебивая, и легонько тронула Георга за плечо.       — Она все время бледная и разбитая. Я не могу больше там находиться. У нее ведь нет никаких обязанностей, я нанял кормилицу, Керстин даже не сидит с ребенком. Это ясно, когда нет времени отдохнуть, и начинаешь злиться на все, но ведь у нее не так!       Георг обидел жену и отдавал себе в этом отчет. В отношении брака он мыслил простыми категориями. Во-первых, вина обоюдна всегда, за редким исключением; во-вторых, извиняется не всегда виноватый, и наконец, любую вину можно загладить, вопрос стоит только о цене. Керстин была устроена сложнее, но принимала условия игры — до нынешнего момента.       — Вызови ей врача, ради всего святого, — Элизабет кончиками ногтей поправила прическу и придвинулась к столу.       — Она клянется, что у нее ничего не болит. Будто ей делаю больно только я, потому что с отцом она терпеливее, даже с новой сожительницей отца...       Эльза пробудила в нем старые мысли. Последний доверительный разговор у Георга состоялся еще тогда, с Карлом, и он был бы не против, если бы тот заглянул как-нибудь снова, потому что Карл понимал его.       Элизабет взгромоздилась локтями на угол стола.       — После всего, ты думаешь, она будет беречь тебя? Глупый.       Георг затянулся поглубже и выдохнул неудачно. Он поморщился; в правом глазу резко защипало от дыма.        — Раньше я думал, что есть вещи похуже. Я совершенно точно делал вещи гораздо хуже. Когда я сжег заживо восемь человек, Керстин спросила меня, сколько денег мы теряем, и больше ничего.       — Их сжег не ты, Георг.       Он буквально добивался, чтобы Эльза произнесла это — точно она была духовником, уполномоченным выписать индульгенцию. И все же, когда она произнесла, Георг изобразил раздражение.       — Не лично я, ну да. Миленькая парадигма. Поинтересуйся у своего супруга, что он думает на этот вопрос, он запоет по-другому.       Георг поперхнулся дымом. Последнюю сигару он прикончил наполовину; оставшаяся половина уже не лезла в горло.       — Наверное, этого не выкорчевать. Рабочие на производствах отца тоже нечасто выходили на пенсию. Не так часто, как могло бы быть, не доживали. Я думал, у меня соблюдают все нормы, и я лучше. Вот ведь дерьмо…       Сигара тихо тлела. Георг по привычке продолжал держать ее между зубами, пережевывая кончик. Кусочки табака попали в рот, и он остервенело сплюнул в пепельницу, оставив там же и окурок.       — Хочешь поговорить про покойного папашу — на здоровье, — скучающим тоном произнесла Элизабет. — Ты не устал от мертвецов? В борделе у Маккар по четвергам сеансы столоверчения, могу тебя провести.       Она положила на колени свою маленькую сумочку, отделанную голубым зимородком — Георг заметил ее только сейчас, — точно хотела собираться.       — А ты, я смотрю, встречаешься с кем-то? — Райнтхаллер осклабился. — У мадам Маккар.       — Тебе интересно? Нет, хотя я не обязана отвечать.       — Почему Карл опять бил тебя?       Эльза дернула плечом.       — Он нафантазировал себе, якобы я уединялась с младшим фон Эстерхази. С этой свиньей, — она шумно втянула носом воздух; тонкая жилка забилась на ее бледном виске. — Не ты один принимаешь меня за Мессалину.       Если верить Ювеналу, Мессалина брала плату со своих клиентов. С Георга Элизабет не взяла и пффенига. Свидетельство ли?.. Он притянул к себе ее запястья, осторожно, думая о том, что ей еще могло быть больно.       — Как это случилось?       — Все из-за барона. Казимир полностью покрыл расходы на один из последних больших банкетов. Еще выслал мне платье, просто так, по большой, якобы, дружбе. Потом мы были у него…       Она не хотела говорить дальше — сидела с комом поперек глотки, потом часто заморгала, отдернула правую руку и неуклюже вытерла блестящие глаза.       — Если тебе станет легче, — Георг достал платок из нагрудного кармана и предложил его Элизабет, — вот, держи.       Она встряхнула головой, точно птичка.       — Я надела его платье, из вежливости. Сам понимаешь, ссориться с этим человеком! Карл не знал, — Эльза шмыгнула. — Барон, конечно, спросил, как мне оно понравилось, и весь вечер был очень мил, а дома…       Георг позволил ей уткнуться в его шею, тотчас пожалев, что много курит, и пропах смолой до кончиков ногтей.       — Я сожалею, что Карл сделал тебе больно. Он несчастный человек, и у него всегда найдется причина тебя ревновать.       — Не утешай, ты не обязан, — Элизабет резко отстранилась и посуровела. — Можешь проводить меня. Ты с самого начала этого ждал.       Георг изволил быть с ней честным.       — Ты разрушила все, но я не сержусь, — с нажимом произнес он. — Видит бог, на меня супруга пока не замахивалась, и вряд ли будет. Но мне неясно, зачем ты это делаешь.       Эльза вернула его лояльность, и вдруг задумала оборвать это на полуслове. Он ощутил теплящееся внутри негодование, а вместе с этим — потребность не скрывать его, осознанную и злую. Элизабет рывком отодвинулась, уронив сумку на пол.       — Я-то разрушила, Джорджи? А ты у нас, выходит, карманная собачка! Маленькая такая, трясущаяся, как у депутатши Хинцен. Тебя можно унести под мышкой, и ты даже не гавкнешь.       Райнтхаллер негромко засмеялся. Эльза ловко добивалась своего, и теперь особенно, когда он, казалось, бросил ее любить. И все же, в ней сидела обида, он назвал бы, детская — настолько же нелепая, сколь и непримиримая; обида, которую она забыла бы тотчас, стоило ей получить Георга в свое распоряжение.       — Умеришь свой саркастический тон? Ты потеряна и тебе плохо, иначе не пришла бы ко мне.       Георг мог не попустить Элизабет снова завладеть им — и в то же время хотел спасти. Карлу не приходило в голову, что они виделись приватно, а иначе он убил бы ее.       В конечном счете она сказала:       — Участь любовницы женатого мужчины незавидна. Зато, по крайней мере, всегда знаешь, кого он предпочтет. Ты всегда много рассказывал мне про Керстин.  Когда это вообще началось?.. Не важно.       — Когда ты поехала со мной на производства в первый раз.       Элизабет встала с ним рядом, со всеми своими деликатными жестами, движениями, с лицом открытым и утонченным. Георг оступался, уступая обаянию ее тела, против голоса разума, шаг за шагом. Станет ли хуже? Может ли стать хуже, чем сейчас? Либо у Элизабет будет он, либо совершенно точно — кто-то другой, каков скандал!..       Пришло время для новой словесной индульгенции.       — Ты слишком много о себе возомнил, — хмыкнула Элизабет. — А Керстин плевать на тебя и на нас. Все мужчины изменяют, рано или поздно, будь ее жизнь плоха…       — Не меряй всех по себе, — перебил Георг.       — Я тоже немножечко знаю твою жену, так уж вышло, — фрау Сакс скорчила ироническую мину. — Ты говоришь, она знала давно, и что-то я не заметила в ней порыва заколоть меня дуэльной рапирой. Она болеет, Джорджи, и ничего ты с этим не сделаешь.       Насколько бесстыдно эта лиса притиснулась к нему, крутила указательным пальцем выбившийся над ухом тонкий локон и произносила вслух его же мысли! Сейчас Георгу нужна была живая, чуткая женщина; женщина, тепло которой он мог бы ощутить своим существом — мягкую кожу под его прикосновениями. Он прижался ладонями к ее вискам; Элизабет закатила глаза.       — Поцелуешь меня? Ну же.       Георг коснулся губами ее век, ее скул, ее лба и подбородка, оставляя влажный след; коснулся ее губ, красных, как налитое соком яблоко. Он расстегнул воротник ее платья и стащил под грудь его блестящий лазурно-золотой корсаж. Фрау Сакс зарделась. Он увидел на ее груди багровые отметины — полосы от ногтей и пальцев, будто Карл вцеплялся в ее кожу, щипая и перекручивая с большой силой.       Опомнившись, Георг подошел к двери и задвинул щеколду. Элизабет Сакс легла на его письменный стол и стянула чулки.       Он закинул себе на плечи ее теплые, в тонких светлых волосах, тяжелые икры.       Ступни Лоры были голые, пухлые и белые. Она стояла на подоконнике и жесткой волокнистой мочалкой соскребала с кухонных окон желтоватый жир. Георгу не было дела до мутного стекла и прочей грязи: на жирном слое успела уже осесть шерстистая, сероватая пыль.       В то воскресенье, конечно, когда он остался дома, Лора рассказала, что у нее была дочь. Она умерла на шестой день жизни, незадолго до того, как у Циммерманов появился первенец. Лучше бы Лора не говорила об этом; она вообще начинала говорить невпопад, вечно думала вслух, и непрерывный звук ее голоса действовал домашним на нервы. Может быть, Георг хотел так думать — что Лора донимает кого-то еще, — а на самом деле такого не было.       Тсукико, напротив, была немая, сродни Марике, но все-таки немного по-другому. Она могла находиться при фон Эшенбахе, и тогда разговаривать через него, а могла рисовать маленькие, забавные картинки. Тсукико хорошо рисовала тушью, даже художественно — а потом объясняла Марике это, стало быть, и на своем языке. У нее не получалось учиться немецкому, а Керстин не запоминала японские слова. Никто не запоминал. Но Марика проявляла к ней любопытство; фрау Инада была молодая женщина, на вид хрупкая, как кукла, одетая так же. Наверное, от неисходило особенное, понятное детям тепло.       Георг показал супруге на это.       — Тсукико очень ласковая с ними. Ты заметила? Я слышал, как Марика говорила что-то при ней.       — Бормотала, скорее, — устало отмахнулась Кики. — Я ничего не разобрала. Может, это японский. Я понадеюсь, что это был японский, и что она умеет разговаривать, просто не хочет. Очень глупо так думать, конечно. И почему она не говорит?..       Потом Керстин поднялась к себе, и несколько суток Георг не видел, чтобы она выходила — только слышал стук ее домашних туфель сильно под вечер, стихающий быстро.       Ему было не понять, какую выгоду хотела извлечь его жена, воображая себя невменяемой. Эта шутка, далеко не безобидная, зашла слишком далеко. На любые расспросы про душевное здоровье она принималась рыдать, и все, чего требовала, сквозь рыдания — не приводить врача и не увозить ее никуда.       Эриху исполнялось полтора месяца.       Теперь у Керстин немного прояснилось сознание. Субботним днем Георг застал ее в ореховой комнате — после завтрака, от которого она отказалась. Он обратился к ней; мой ангел, так он сказал. Это звучало ужасно, совсем глупо, потому что Георг никогда не называл ее так, и тем фальшивее его мимолетная забота казалась теперь. Он должен был сообщить жене про визит Саксов. Лучше бы ей было знать заранее, не за полдня перед встречей, но Георг изо всех сил откладывал этот момент.       — Карл приедет с Элизабет. Просто потому, что она его жена. Я тебя очень прошу, без сцен и там… Каких-нибудь полунамеков.       — Ты снова с ней встречаешься? — Керстин измученно потерла переносицу и закрытые веки.       — Что? Нет.       — Я не выйду. Скажешь им, что меня нет.       — Христом богом прошу, не делай мне мозги. Керстин…       Он промямлил что-то абстрактное про понимание, приличия и долг.        — Почему я должна видеть эту суку и мило беседовать с ней, внеси ясность?       Керстин сделала попытку заплакать. Попытки не вышло; почти беззубо сошлись на том, что она посидит за общим столом. Всего один короткий ужин, чтобы увидеться, чуть поболее часа — не смертельное время.       Лору отпустили в тот день, и фон Эшенбах отлучился по делам в министерство. Тсукико выставила вино, бокалы, и помогла разложить закуски. С ее появлением в доме кухарка стала готовить чаще рыбу, потому что Тсукико приносила продукты — ее не волновало, как они называются на немецком и сколько стоят до тех пор, пока они напоминали пищу, к которой привыкла она.       Тсукико ушла в другой флигель, к старшим детям, отложив себе на тарелку форели, угря и каких-то моллюсков. Марика хвостиком увязалась за ней.       Саксы пришли в полном составе; странно было бы помыслить, что Карл явится один, хотя только у Карла имелись к Георгу дела. Он был в черно-оливковом стареньком твиде, потрепанном на сгибах локтей и вытянувшемся на коленях. Карл никогда не заказывал шить на себя дорогих костюмов, только на супругу, и наряд Эльзы, весь усыпанный бисером, шуршал так, будто она гигантский мотылек, ожесточенно бьющий пушистыми крыльями рядом с нагретым стеклом лампы.       — А ты похудел, — усмехнулся Сакс, стоило ему увидеть Георга.       — Это комплимент?       — Ни черта, — честно признался он. — И тебе не помешало бы иногда спать.       Георг знал, у него был болезненный вид, испитой и обезвоженный, точно ему пускали кровь.        При виде Элизабет Керстин посерела лицом. Она полноправно осуждала мужа и обо всем давно догадалась; он выбрал Элизабет именно сейчас, ну конечно! Ведь она куда лучше выглядела, и не помешалась, и с ней было проще. Эльза села между Карлом и Георгом, разумеется; первый вел себя по-отечески заботливо с ней, даже слишком — видно, отошел от прошлой ссоры, и теперь желал оказать ей любезность.       Георг плеснул в бокалы кислый темно-желтый рислинг. Перед Карлом маячила очередная командировка; он стал жаловаться на Шлосса — тот якобы гонял его по всей Баварии заместо себя.       — Он весьма обходителен на вид, — прямодушно заявил Георг.       — Ты его не знаешь, — Сакс недобро и в голос рассмеялся. — Он поганый дерьмоед. Думаешь, я часто его вижу в управлении? Нет, но он твердит, что не любят таких, как я. Звать ведь меня никак.       — Взял бы фамилию Элизабет. А не наоборот... У них отпало бы много вопросов!       — Да иди ты!..       Карл не знал своего счастья. В доме, который он считал своим, не было маленьких детей, была только одна женщина, и эта женщина принадлежала ему, когда ему это становилось угодно. Не ежечасно, не безраздельно, но она выражала желание принадлежать: почему-то Георг был уверен, что Элизабет старается. Он знал про Саксов слишком много вещей, которые не полагается знать и хорошим друзьям, и это знание тяготило его. Кажется, они с Карлом завидовали друг другу обоюдно.       Они оба были сыты работой по горло, и спустя время уже спорили о политике. Георг как раз хотел предложить переместиться в курительную — комнату с Саломеей и Иоанном на блюде, с недавних пор, — и потом вернуться. Керстин запрещала ему курить в зале, у нее начинались мигрени, когда запах от сигар оседал на шторах и мебельной обшивке. Как назло, Эрих заплакал.       Керстин не обернулась в сторону детской. За это время она научилась не реагировать на плач сына совсем, хотя это был тонкий звук, вгрызающийся в голову.       — Милая, ты не могла бы посмотреть?       Георг оставался спокойным. Он хотел бы не утратить чуткость и ласковый голос, но это было выше его сил. Он и сам чувствовал себя откровенно плохо; Керстин безмолвно смотрела все туда же. Вокруг нее, казалось, существовал огромный пузырь из воздуха, и внутрь его не проходили звуки. Все в комнате притихли, только Эрих продолжал кричать.       — Пожалуйста, возьми его на руки, — попросил Георг во второй раз; он тронул жену легонько за плечо.       — Отойди от меня, — Керстин дернулась.       Элизабет взяла мужа под локоть и потупила взгляд.       — Отойди, отойди от меня, отойди… — повторила Керстин полушепотом, и шепот этот звучал жутко. — Не прикасайся.       Георг зажмурился. В своих же глазах он выглядел каким-то извергом — точно мучал ее, бедную. Оставалось надеяться, что Карл бы так не счел.       — Хорошо. Видишь, я не трогаю? Только пожалуйста, возьми Эриха. Я не трогаю тебя.       Керстин встала, озираясь, опуская в пол голову и сутулясь слегка. Пару минут спустя она вошла в комнату с сыном на руках, неосторожная с ним и безразличная. Мальчик не унимался; он толком не помнил свою мать, наверное, не смог бы вспомнить ее запах. Думается, он различал Лору и поэтому сразу успокаивался, когда она прижимала его к себе. Георг считал, так не должно быть.       У Керстин сделался такой вид, будто она алкала убить то, что породила.       — Фрау Райнтхаллер, давайте я? — вмешался Карл. — Сидите спокойно.       Она не осознала, что это знак заботы. По виду ей было абсолютно все равно: будь на месте Сакса рогатый черт, она отдала бы ребенка ему.       Карл аккуратно взял из ее рук крестника. Эрих замолчал, уставившись на него широко распахнутыми глазами, синими-синими. Он редко не был тихим, и вызывал умиление по крайней мере у Лоры, у Виктории, у других женщин. Не каждого ребенка можно было назвать красивым. Эрих, относился к таковым, похоже — светленький, без сыпи на коже, не требующий к себе постоянного внимания; он рад был только оказаться среди взрослых, и шум голосов умиротворял его, ибо в доме обычно было шумно, и всегда что-то происходило.       Керстин не прогадала с выбором крестного отца. Карл продолжил разговаривать как ни в чем не бывало, и ничто не помешало бы ему просидеть с младенцем весь вечер, укачивая его.       — Какие купоны сейчас по вашим облигациям?       — Около одиннадцати процентов, — Карл задумчиво свел брови. — Ставка поднялась на прошлой неделе. Верно, что все ползет вверх, и мне это не нравится.       — Выходит, падать будет резко?       — Это надо еще посмотреть…       Георг вспомнил отчетливо кровоподтеки на груди Элизабет. Он думал о том, что пускает человека, их оставившего, в свой дом, и позволяет ему держать на руках младшего сына. И ничего не происходит, и Карл находит слова для его жены вернее, чем Георг сам. Эльза не договаривала что-то; может, она заслуженно страдала, и у Георга не было никакой причины так коситься на Карла. Он находился в смятении; подумывал еще сделать Карлу внушение, как-нибудь наедине, но сейчас это не выглядело возможным.       — Из тебя получился бы отец на порядок лучше прочих, — заметил Георг между делом; он не хотел ни на что намекать, и только произнеся понял, что это бестактно.       — Ну его к дьяволу, — Сакс заулыбался, обнажая зубы, — у меня уже есть дочурка. Она слегка шумная, жутко долговязая и из железа, по большей части, но меня устраивает.       Керстин вдруг встала из-за стола, задышала тяжело, теребя домашнее платье. Она обратила на себя внимание. Георг почувствовал, сейчас она что-нибудь выкинет, и взял ее за руку.       — Я не плохой человек, — помолчав, всхлипнула она. — Я не плохая мать, честное слово. Простите меня.       Керстин направилась к выходу, сорвавшись на быстрый шаг и закрывая руками лицо.       — Матерь божья, — тихо ругнулся Георг.       — Это ничего, — уверил Карл. — Ты успокоишь ее, ничего страшного.       — Я возьму Эриха. Сиди… Вот так, да.       Карл ответил, они как раз собирались уходить. Достаточно тактично с его стороны.       — Мне нужно уложить Керстин, — объяснил Георг. — С ней теперь это бывает. Ты извини, что пришлось это видеть.       Элизабет выразила соболезнования. Она пребывала в ужасе — от молчания бывшей подруги, от неловкости и от ее припадка. Это было слышно. Элизабет еще не становилась свидетельницей подобного, и страшилась примерить подобное на себя.       — Мы собираемся в следующую пятницу играть в штосс, — уже в дверях сообщила она. — Там будут большие деньги, много солидных людей. Мы всегда ждем вас, так что, если будет желание… Смотрите сами. Ты знаешь, Джорджи, я не настаиваю, просто говорю.       Георг не ответил ей по существу. Элизабет всегда приглашала ненавязчиво. Он знал, что придет; он устал от странных пассажей жены, от тестя, по-аристократически учтивого, но задающего то и дело неудобные вопросы, и от его женщины моря. Дома у Элизабет Георг мог бы увидеть Карла еще и украсть его на пару слов — так он планировал обосновать свое отсутствие.       Георг так и не притронулся к вину. Он узнал потом, что Керстин затошнило от копченых угрей.