Занавес

      Недовольно хмурясь, Гермиона вертела в руках карточку, чёрным пеплом рассыпающуюся на её ладонях. Одно лишь слово, ничего больше, ни кода, ни шифра, ничего. Русалочка? Девять букв. Опять номер страницы? Всевозможные предположения иглами врезались в и без того перегруженное сознание, вынуждая невольно усилить хватку на записке. Напряжение достигло своего апогея, мозг загудел от мыслей, и Гермиона устало застонала, поднимая голову к потолку, шумно выдыхая. Оставаться в неведении она ненавидела даже больше, чем терпеть неудачи. Когда вверху по лестнице послышались чьи-то бодрые шаги девушка вздрогнула, спешно скомкала бумажку, тут же треснувшую от её касаний, и засунула её во внутренний карман плаща. Грейнджер машинально поправила волосы и, громко хлюпнув носом, приняла максимально невинный вид, делая несколько шагов по ступенькам, дабы добавить в эту встречу ещё больше реализма. — Гермиона! — бойкий, непривычно высокий голос Падмы Патил ударил по барабанным перепонкам. Гриффиндорка криво улыбнулась, и эта улыбка трещиной расползались на её лице, как на фарфоровой вазе. Коктевранка, ловко соскочив с нескольких ступенек, подбежала к девушке, возбуждённо хватая её за руки. Упорно не замечая искажённое судорогой лицо своей собеседницы, она принялась верещать, отчего мигрень разыгралась в голове Грейнджер новыми красками: — Ты слышала про смерть девочки из Пуффендуя? Бедняжка... — голос её приобрёл жалостливые нотки. — Ты не знаешь что случилось? — Гермиона уже открыла было рот, чтобы что-то ответить, но Падма продолжила, прерывая: — Слушай, — тон её сменился на заговорщецкий, серьёзный, — это как-то связано с...ну, ты поняла — письмом? Грейнджер чуть отстранилась, неловко поджимая губы перед тем, как утолить любопытство коктевранки: — Это была естественная смерть. Колдомедики подтвердили, — брови на лице Патил удивлённо поползли вверх: — Ты уверена? — гриффиндорка уверенно кивнула, спеша сменить тему: — А ты куда так рано? — Решила встать пораньше, чтобы почитать Зелья. Сейчас вниз, в Большой Зал? А ты? Столовая занимала отдельную строчку графика Гермионы, так как последнее, что она ела была индейка с вчерашнего обеда, однако невыносимо удачное схождение их расписаний вынудило девушку изменить планы. Ей нужно было подумать. А думать, как известно, проще в одиночку. — Нужно ещё забежать в башню, — Падма уже хотела предложить её подождать, но Грейнджер, считав этот альтруистический порыв с её лица, отрицательно закивала головой: — Не стоит, иди. Я догоню. С этими словами гриффиндорка мягко разорвала их руки и с вежливой улыбкой поспешила вверх по лестнице. Было, как минимум, глупо отказываться от еды только из-за её желания отсрочить неотсрачиваемый контакт с социумом и теперь заявится на кухню, когда завтрак ещё даже не начался. Поэтому, добравшись до нужного этажа, Гермиона устроилась на дальней ступеньке лестницы, ведущей на кухню, предвкушая будущее лакомство. Волна облегчения пробежала по её телу, заставляя расслабленно выдохунть, когда после минутного мозгового штурма в голове возник неожиданно хороший вывод. Та же бумага. Точно такая же бумага... — Это не Азкабан, — шептала она радостно, — не Азкабан... Одно лишь сомнение мешало её ликованию, и, будь она не Гермионой Грейнджер, возможно, она бы забыла о нём на минуту, и позволила себе ненадолго отдохнуть. Однако, к сожелению, она Гермиона Грейнджер. Поэтому краткий список самых очевидных выводов, сделанных ею после обнаружения записки, тут же оказался внесён в мысленные чертоги её разума. Во-первых: Люциус. Время написания письма идеально совпадает со временем казни. И, даже если предпологать, что письмо писал не он, ситуация лучше не становится, так как эта информация доступна разве что самому палачу да верхушке, что, в любом случае, не особо радует и всё же исключению не подлежит. В подтверждение этому играет и факт того, что первое письмо было написано от руки (это она отметила в ежедневнике ещё перед тем, как развернула письмо), второе же было напечатано. Следовательно, есть вероятность, что Малфой даже собственную смерть обернул в свою пользу, использовав при этом своего приближённого. Или приближённых. А кто может быть ближе семьи? Однако здесь есть и аргумент против. Люциус был помешан на Тёмном Лорде. Служа ему, он вряд ли бы усомнился в его власти, в его победе. И всё же в излишке аккуратности он замечен не был. У него были связи, у него были деньги, но стал бы он продумывать настолько скурпулёзный план, имея при себе достаточно забот Воландеморта? Ибо если он мог и придумать это, то только до Битвы. Длинные и сложные схемы с картами, загадками и смертями никогда не были его коньком. По крайней мере, именно этого мнения придерживалась Гермиона. Ведь, даже исходя из собственного опыта, она могла судить о том, что предательство верхушки не есть невозможно. А с нужным человеком можно сделать очень многое. И, пусть объём тайны, коей окутана была для неё личность отправителя писем, только увеличивался, некоторые клочки информации всё же помогли ей отбросить некоторые догадки. Чему Грейнджер не могла не обрадоваться. Прогресс есть прогресс, — думала она, — пускай и сомнительный. Искорка радости, со времени возвращения в Хогвартс уже ставшая неожиданным гостем для гриффиндорки, металась в её голове, на время приглушая чувство голода, когда по пустому коридору до неё долетел звук шагов. Гермиона резко напряглась, инстинктивно потянувшись за палочкой в карман. В следующую секунду из-за угла вынырнула тёмная фигура, и девушка вскочила на ноги, чуть отпрыгивая назад. Человек остановился, медленно поднимая руки вверх, и до ушей девушки донёсся старческий смех. Не зловещий хохот, не хихиканье, а добрый, искренний смех. — Передряга, в которую вы попали, того и гляди, доведёт вас до паранойи, да, мисс Грейнджер? — Гермиона облегчённо выдохнула, опуская палочку. Профессор Слизнорт вышел из тени, на его морщинистом лице играла высёлая улыбка. — Что вы здесь делаете? Прогуливать завтрак — не лучшая идея. — Честно говоря, — опустив приветствия, начала девушка, отчего-то ощутив непонятный порыв искренности. Ей вдруг показалось, что кому и можно доверится, так это человеку, стоящему прямо сейчас перед ней. — Мне не хочется идти в Зал, — профессор понимающе кивнул. — Ясно, — коротко ответил он, — в таком случае, возможно, вы захотите составить мне компанию. С этими словами мужчина поднялся по лестнице и, пару раз постучав по двери кухни, распахнул её, уверенно шагая внутрь. С меньшей уверенностью, однако ведомая потрясающим запахом сырного омлета Грейнджер последовала за ним. В помещении было шумно. Четверо эльфов, громко переговариваясь, клопотали над огромными сковородами в попытке приготовить завтрак. Из угла комнаты — там располагался мусорный бак — смердило чем-то горелым, но существа умело игнорировали запах, продолжая усердствовать над блюдами. Как только дверь распахнулась, четыре лысые, с большими ушами головы почти синхронно обернулись, радостно уставившись на посетителей: — Профессор Слизнорт! Вы как раз вовремя, — заверещал эльфы в унисон. — Мисс Грейнджер, прошу нас простить, вам что-то нужно? Мы сейчас немного заняты. Гермиона поспешила ответить, но профессор оказался быстрее: — Сегодня мисс Грейнджер великодушно согласись помочь нам с приготовлением завтрака, — огласил он, и длинные уши поворов восхищённо затрепетали. — Ох, какая честь, спасибо, мисс Грейнджер! — эльф хотел было продолжить сыпать благодарностями, но Слизнорт, тактично откашлявшись, вновь перебил: — Джентльмены, пожалуй, стоит вернуться к работе, если мы, разумеется, не хотим оставить наших драгоценных учеников без завтрака. С этими словами механизм приготовления пищи вновь пришёл в действие. Раздавая короткие указания, профессор прошёлся по комнате, оценивая статус работы. Когда очередь дошла до гриффиндорки, её, как почётного героя Войны, учитывая все заслуги и достижения, определили на моющие работы. Вся раковина, своими объёмами больше напоминавшая ванну, была завалена грязной посудой, которой, подумалось Гермионе, было слишком много для простого омлета. Однако, после секундного замешательства, девушка закатала рукава и, вытащив из кармана палочку, приступила к работе. Запах жареных яиц действовал на неё лучше, чем любая книга по мотивации. Грейнджер неотрывно следила за каждой тарелкой, не отвлекаясь ни на что, кроме уровня сухости посуды. Подгоняемая чувством голода, она закончила работу спустя чуть больше, чем полчаса, а сразу после яростно накинулась на омлет. Под возгласы благодарности и душевные прощания Слизнорта с эльфами гриффиндорка, абсолютно счастливая, покинула кухню. — Почему их только четверо? — спросила она, не оборачиваясь, зная, что профессор вышел из комнаты сразу за ней. — Визенгамот посчитал такое число вакансий более, чем достаточным, — устало выдохнул он, останавливаясь по правую руку от девушки. — Разве это входит в круг их полномочий? — Теперь, да. Теперь всё, что хоть как-то касается Хогвартса, будь то домашние эльфы, или количество ступенек на крыльце, входит в их круг полномочий. — И часто вы... — Грейнджер чуть замялась, подбирая подходящее слово, — там бываете? — Три раза в день: завтрак, обед, ужин, — как ни в чём не бывало ответил он, улыбаясь, довольный выполненной работой. — Им не хватает рук, вот я и вызвался. Гермиона удивлённо выдохнула. От кого она не ожидала подобного волонтёрского порыва, так это от Слизнорта. Преданность, кажется, никогда не была характерной чертой его факультета. — Что ж, пора и честь знать, — мужчина пришёл в движение, весьма ловко для своего возраста спрыгивая с двух ступенек. — Мисс Грейнджер, — улыбка на его лице вдруг сменилась серьёзной миной, — знаю, вы не хотели бы это обсуждать, тем не менее все мы время от времени нуждаемся в помощи. Главное — перебороть себя, задушить гордость и попросить. Гриффиндорка тут же поникла. Будто, то прекрасное королевство в облаках, где царит мир, свет и сырный омлет, резко испарилось, и она начала падать вниз, к земле, в реальный мир, а парашюта за спиной, увы, не оказалось. Голос Слизнорта становился громче, чётче по мере того, как земля приближалась: — Гермиона, я могу как-то тебе помочь? Она пыталась кричать, звать о помощи, но голоса не было. Тогда она в ужасе зажмурилась, и когда тело её встретилось с жёсткой, грязной почвой, гриффиндорка резко подняла голову и с непонятной решительностью произнесла: — На самом деле, можете.

***

      Мягкий, почти сладкий дождь мелкими каплями падал на кожу. Ветер ласкал лицо, сдувая с него непослушные пряди. И только стук колёс о жёсткий гравий заглушал скрипучий голос бабушки. Она что-то недовольно бормотала, однако счастливая улыбка, играющая на её лице, отнимала всякий смысл у её причитаний. У неё была красивая улыбка, и, пусть увидеть её было настоящей редкостью, если уж она появлялась, все окружающие неосознанно заражались этой радостью. Глубокие старческие морщины покрывали всё её лицо, а волосы — когда-то она были точно такими же густыми и вьющимися, как у сидящей слева от бабушки девочки — блестели теперь сединой на солнце. Так, две женщины сидели в старой, почти развалившейся коляске, запряжённой одной лишь лошадью, всматриваясь в окружающий их глубоко городской пейзаж. Их не заботили косые взгляды, коими их одаривали наблюдавшие эту картину прохожие, они смотрели в небо на то, как яркий белый шар лениво выглядывал из-за тучи, смеялись, разговаривали, подскакивали на каждой кочке и снова смеялись. Когда коляска выехала из города, гул машин остался позади, а асфальт под колёсами превратился в песчаную дорогу. Они остановились у небольшого домика, разительно отличавшегося от остальных домов на Восьмой улице своей обветшалостью. Помнится, Моника настаивала на капитальном ремонте этого здания, против чего бабушка была настроена радикально. И он так и остался стоять, серый, пыльный, грязный до такой степени, что как его не мой, стены не посветлеют ни на тон. Из трубы, торчавшей из крыши, клубился слабый дымок — родители уже приехали. Рыжая макушка Венделла выглянула из-за двери, и, обменявшись несколькими репликами с женой, он выкатил на дорожку кресло, встречая прибывших. Перенеся бабушку, он коротко чмокнул дочь в лоб и направился в дом. Перед тем, как удалиться к себе в комнату, старушка обернулась к внучке. Её сухие губы зашевелились, выдавливая слова, и девочка непонимаюше нахмурилась. Барб засмеялась, и тонкая дубовая дверь, скрипнув петлями, закрылась. Следующая их встреча состоялась уже через два дня. На Гермионе было длинное чёрное платье и обруч с бантом сбоку. Папа почему-то плакал ещё со вчерашнего дня, из-за чего глаза его теперь опухли и покраснели, а деловой костюм, который он одевал очень редко, выглядел помятым. Мама его всё время успокаивала, гладила по голове, шептала что-то, но маленькой Грейнджер, которой вскоре наскучила эта странная картина, было не до этого. В таких местах она не была ещё ни разу. Огромный зал с тёмно-коричневыми стенами и высокими окнами, изрисованнными разноцветными узорами, был почти пуст. Только трое из, наверное, двадцати присутствующих были ей незнакомы — пожилая пара и светловолосая девушка с добрым лицом. Остальных она уже так или иначе видела на разнообразных семейных ужинах или в родительских фотоальбомах. Никто не разговаривал, неприятная тишина витала в воздухе, и Гермиона, будучи от природы общительной, решила взять всё в свои руки. Она подошла к незнакомой женщине и, широко улыбнувшись, протянула ей свою маленькую ладошку: — Привет! — её звонкий голос эхом отразился от стен костёла, тут же привлекая к себе внимание. — Меня зовут Гермиона, хочешь быть моим другом? Девушка с добрым лицом на секунду растерялась, но быстро сориентировалась и, приняв рукопожатие, ласково улыбнулась: — Конечно, — однако, пусть лицо её и улыбалось, глаза её отчего-то показались маленькой Грейнджер каким-то неправильными. — Меня зовут Магдала, можно Мэг, — девочка нахмурилась, пристально вглядываясь в лицо своей новой знакомой. Её светло-голубые глаза никак не давали ей покоя. — Странное имя, — проговорила она. — Как и у тебя, — Магдала снова улыбнулась, и на этот раз Гермиона, отвлёкшись от рассматривания её лица, неконтролируемо повторила этот жест, восторженно подскакивая: — И правда! Значит, мы точно подружимся! Тогда же к собравшейся толпе подошёл высокий мужчина в высокой чёрной шапке и непонятном плаще, и, поприветствовав всех коротким поклоном, пригласил проследовать в соседний зал. Грейнджер вернулась к родителям, потеряв из виду Мэг. Второе помещение было значительно меньше, в том числе, из-за длинной дубовой конструкции, напоминавшей большую коробку, в центре. Священник начал свою речь, и люди начали поочередно подходить к коробке, кладя куда-то внутрь — Гермиона была слишком маленькой, чтобы разглядеть что́ там с высоты своего роста — по одному белому цветку. Когда очередь дошла до неё, девочка, побуждаемая разгорающимся любопытством, шустро вскорабкалась на лесенку и, наконец увидев содержимое коробки, замерла. Бабушка, одетая в свободное белое платье, лежала на спине, не шевелясь, не сопя, ничего не бормоча спросонья, как она обычно делала. Веки её были закрыты, а лицо выражало искреннюю безмятежность, точно Барб спала. Однако грудь её не вздымалась, и Грейнджер испуганно пихнула женщину в бок, будто надеясь, что сейчас она вскочит, закричит, и все захохочут, принимая это за розыгрыш. Но ничего не произошло. Тогда она повторила это движение, и губы её задрожали, выдавливая слова: — Бабушка, — бормотала она, и слёзы солёными каплями западали на пол, — что же ты, не время спать... Истерика поступала к горлу, и голос маленькой Грейнджер становился всё громче. Когда чья-то мягкая ладонь коснулась её плеча, она вздрогнула, оборачиваясь. Мэг стояла за её спиной, сочувствующе поджимая губы. В глазах её плескалась жалость — вот, что так обеспокоило девочку во время их знакомства. — Прости Гермиона, твоя бабушка... Она умерла, милая. — Нет! — громко вскрикнула она, яростно сбрасывая руку Магдалы со своего плеча и оборачиваясь назад к бабушке: — Бабушка, бабушка, прости меня, я больше никогда-никогда не буду брать твои конфеты без спроса, ты только проснись... Пожалуйста, — слёзы рекой стекали с лица девочки, когда она пыталась растолкать Барб, пробудить её от вечного сна. Она не заметила, как чьи-то крепкие руки подхватили её за талию, и аккуратно подняв от земли, потащили в другую комнату. Гермиона без разбора колотила ногами по груди отца, но глаза её не отрывались от холодного белоснежного тела в гробу. Только сейчас в глаза бросился внешний вид бабушки. Волосы заметно поредели так, что еле скрывали лысую от химиотерапии голову. Кожа шелушилась, а глаза, пусть лицо и было белым, оставались красными от постоянной бессонницы. Всё предплечье было усеяно незажившими проколами — последствия ежедневных капельниц. Стоило громоздким дверям захлопнуться прямо перед носом девочки, как Гермиона резко открыла глаза, судорожно вдыхая затхлый воздух библиотеки. Будильник, заведённый ею несколько часов назад, чтобы за чтением не забыться и пропустить урок, неприятно вибрировал в грудном кармане. Гриффиндорка поспешила выключить его, расслабленно расплываясь на стуле. Чёрная книга, лежащая перед ней, неконтролируемо вызывала приступ отвращения, и девушка упрямо смотрела в сторону, не желая возвращаться к ней вновь. Но время шло, а расписание со времени начала семестра только лишь полнилось новыми заданиями, так что приходилось спешить. Собравшись с мыслями, она не глядя скинула все манускрипты со стола к себе в сумку, и закинув её на плечо, зашагала прочь из библиотеки. Пусть голова у Гермионы была более чем вместительная, для оптимизации знаний она предпочитала использовать ежедневник, в котором с пугающей регулярностью делала обновляющие пометки. Для разрешения "ситуации Икс" — так она её назвала — гриффиндорка выделила отдельную страницу, пока лишь одну. С одной стороны была графа, делённая на пункты и предназначавшаяся для уточняющих шагов, которые могли бы, в теории, привести её к зацепкам, то есть план проведение расследования. С другой стороны были имена подозреваемых — они были помечены красным — и свидетелей — синим. И если синих пометок было предостаточно, красным было обозначено лишь одно имя: Драко Малфой. У него была возможность, положение, а главное — мотив. За одни лишь сутки Грейнджер удалось узнать многое про некую Мэг Софию Торес, умершую в результате массивного внутримозгового кровоизлияния как осложнения при врождённой артериальной гипертензии в ночь на шестое сентября. Она была классической тихоней, отличницей, маглорождённой, никому не переходила дорогу, не принимала участия ни в каких конфликтах, кроме одного единственного дня. Пожиратель Смерти проник в её дом, в комнату, где располагались колыбель её новорожденной сестры, намереваясь начать выполнение своего долга перед Лордом с неё. Мэг не успела и подумать, как заклинание сорвалось с её уст, крыша дома обрушилась прямо на волшебника, и только крик плачущей сестры вырвал её из прострации. Этот случай мог быть единственным поводом для убийства. От размышлений Грейнджер отвлёк первокурсник, резко выпрыгнувший из-за угла и споткнувшийся прямо перед её ногами. Он шустро поднялся, на ходу отряхивая форму, пробормотал слова извинения и скрылся за её спиной. Гермиона даже руку протянуть не успела. Растерянно моргнув, она отпустила эту ситуацию и продолжила движение. Уже через несколько минут она вошла в кабинет директора Макгонагалл и, приветственно кивнул сначала самой женщине, а затем Забини, уже занявшему своё место на левом гостевом стуле, Гермиона присела рядом, быстро доставая ежедневник, готовая к наставлениям. Профессор говорила на протяжении двадцати минут, и девушке было крайне сложно игнорировать её обеспокоенный взгляд, как бы невзначай утыкаясь глазами в пустые страницы. Когда собрание было окончено, гриффиндорка воодушевлённо вскочила и первой покинула кабинет. Спрятав тетрадь, она, потянувшись руками, залезла на подоконник и в нервном ожидании заскребла ногтями по камню. Спустя минуту, тянувшуюся по меньшей мере вечность, статуя отъехала в сторону, и, расслабленно спускаясь со ступени на ступень, Забини вышел в коридор, тут же останавливаясь, заметив Гермиону. Девушка неловко спрыгнула с подоконника одновременно с тем, как бровь Блейза вопросительно поползла вверх. В попытке успокоится гриффиндорка сделала несколько глубоких вдохов и на последнем выдохе начала говорить: — Мне нужно одолжение, — слизеринец промолчал, но по лицу его было понятно, что одолжения — это не то, чем он предпочитает заниматься в свободное время. И всё же Грейнджер продолжила: — Это важно. И очень конфиденциально. Пожалуйста, — в глазах Забини едва заметно блеснул огонёк заинтересованности. Девушка с минуту мялась, не решаясь заговорить, однако странное зудящее чувство в затылке в конце концов заставило её нарушить тишину и резко выпалить: — Мне нужна подпись Люциуса Малфоя. Блейз удивлённо ухмыльнулся. Он получал искреннее удовольствие, наблюдая, как героиня войны сомневается и распинается перед ним, как перед каким-то очень важным человеком, коим он — ему нравилась эта мысль — определённо являлся. — Почему ты спрашиваешь об этом именно меня? — риторический вопрос. Гермиона отвела взгляд, и Забини удовлетворённо хмыкнул: — Ладно, предположим, я принёс тебе подпись, ты обрела желанный ключик к своему письму, выяснила личность автора, а что получил я? — Грейнджер облизнула губы, быстро задумываясь над ответом. Но не успела она и слова сказать, как слизеринец, словно считав все её парируюшие реплики, продолжил: — Я хочу, чтобы ты поговорила с Драко. Без легилименции, угроз, печальной ностальгии по прошлому и на нейтральной территории, — не в силах предоставить достойный компромисс, гриффиндорка молчала, мысленно поражаясь уровню осведомлённости своего собеседника. — Сегодня, в десять, Выручай-комната. И приходи без палочки. "Без палочки?" хотела было переспросить Гермиона, но красноречивый взгляд Блейза заставил её прикусить язык. — Поняла, — проговорила она, однако слизеринец уже развернулся, и её слова ударились об его спину.

***

      После ухода Забини, выждав несколько минут, кусая уже сгрызенные ногти, Гермиона стояла в пустом коридоре, уставившись в одну точку и обдумывая возможные варианты развития диалога, который только что состоялся и который изменить она была не способна. И только лишь когда слух её уловил шаги, она вернулась к реальности, максимально бесшумно отступая в тень. Недавняя встреча со Слизнортом научила её тому, что бросаться с палочкой на каждый шорох не очень эффективно, а также совсем капельку подозрительно (она всё-таки под следствием), так что на этот раз её позиция была обороняющейся. Одними губами прошептав заклинание, она возвела вокруг себя маскирующий купол, готовая к появлению гостя. Через несколько секунд, когда стук ботинок о каменный пол замка стал значительно громче, из-за угла показалась фигура, высокая и худая, вынудившая Грейнджер поражённо замереть на месте. Однако так её удивил не столько внешний вид человека, сколько походка. Он шёл враскорячку, точно моряк, и всё-таки осанка его оставалось безупречной, шёл медленно, прихрамывая. Он приблизился к окну, так, что уличный свет упал на его тело, и гриффиндорка смогла наконец разглядеть лицо. На лбу тут же проступили морщины, стоило ей узнать в фигуре нового профессора Защиты От Тёмных Искусств, того, что так пристально рассматривал её за Первым ужином. Как же его звали... А когда взгляд девушки неконтролируемо скользнул вниз, челюсть её отвисла. В правой руке профессор держал длинную, аккуратно вырезанную, кленовую трость с серебряным наконечником. Вот почему он так странно ходит! — наконец догадалась Гермиона. И синхронно с этой мыслью в голову пришло воспоминание, и мурашки усеяли руки девушки: «А-а... — протянула мадам Помфри, задумчиво ухмыляясь. — Тебя принесли. Милый мальчик, имени не помню, тёмные волосы, профиль... А какой костюм! Что-то с ногой у него, с тростью ходит.» Он нашёл её в отключке и принёс в лазарет. Было ли что-нибудь между этими двумя действиями? — ожоги от письма на запястье неприятно заболели.