Занавес

      На следующий же день Гермиона, учтя ошибки прошлого, явилась в кабинет доктора Кастоди заранее. Аккуратно постучавшись, она вошла в помещение, тихо затворив за собой дверь, и остановилась у прохода, явно ожидая дозволения занять своё место в кресле. Но женщина и бровью не повела, и только резкая морщинка на лбу выдала её недовольство. До начала назначенного сеанса оставалось буквально пять минут, что, судя по всему, она сочла достаточным поводом для упрёка: — И вам доброе утро, мисс Грейнджер, — слегка наклонив голову, учтиво ответила она на осторожное приветствие девушки. Голос её, как обычно, сочился серостью и скучающим спокойствием, что никак не сочеталось с эмоциями, едва заметно пробегавшими по лицу Лилиан в те короткие мгновенья, когда её подводило самообладание. — Вижу, вы не до конца понимаете значение слова "вовремя". Позвольте я объясню. Вовремя обозначает ни раньше, ни позже. Не столько слова, сколько сама манера речи доктора Кастоди с самого начала Гермионе не понравилась. Женщина говорила медленно, монотонно, так, что, слушая, гриффиндорка сама неконтролируемо становилась вялой и сонной, а тело, казалось, затягивала бездна чего-то тягучего, липкого, как мёд. Что больше всего её настораживало, если не сказать раздражало, так это точная правильность, грамотность, с которой доктор вела беседы. Каждое предложение было чётко вычерчено и вымерено, создавая в голове слушателя иллюзию, будто Лилиан просто-напросто считывает откуда-то текст — так жёстко она акцентировала внимание на паузах. За все те десятки сеансов, что Гермиона имела честь разделить с Кастоди, она ни разу не слышала ни единой запинки, ни одного слова-паразита, ничего, чего нельзя было бы найти в толковом словаре. Поэтому, посещая эти сеансы, Грейнджер старалась вытаскивать из себя как можно больше слов, лишь бы лишить доктора Кастоди возможности заполнить тишину своей демогогией, пускай, порой, ей давалось это непросто. Таким образом, с течением времени гриффиндорка не без тревоги начала замечать у себя проблемы не столь с произношением, сколько с самой речью. Не с дикцией и даже не с тем, что по сравнению с Лилиан она походила на трёхлетнего малыша, неспособного связать и двух слов, её беспокоило другое. Она чувствовала, как мысль уже сформировалась в её голове, готовая вырваться наружу и пронзить своего оппонента по словесной дуэли не хуже пули, но губы не раскрывались, а язык отказывался подчиняться, двигаясь, казалось, по чьей-то чужой указке, вместо элегантной остроты выдавая слабую и жалкую отмашку. В подобном эффекте Грейнджер винила собственное злоупотребление кофе, изо дня в день исчезавшее из её кружки в невероятных количествах. Однако, как бы не прискорбно ей было это признавать, на данный момент она не могла позволить себе роскошь отказаться от дополнительного источника энергии, поддерживающего её жизненные силы, как временная альтернатива Невиллу. Итак, она смирилась с побочным эффектом этой маленькой зависимости, отдавая себя на растерзание делам насущим. — Вы можете присесть теперь. Вырванная из мыслей, Гермиона поспешила подчинилась, усаживаясь в фешенебельное, но жутко неудобное кресло из серо-бежевого замша. Оно обманывало посетителей своим элегантным дизайном, за закрытым занавесом вытворяя ужасные вещи с людскими позвоночниками. Несмотря на отчаянные попытки Грейнджер найти более менее удобное положение, она не могла перестать ёрзать из стороны в сторону, максимально незаметно закидывая ноги то на одно колено, то на другое, что, в конце концов, привело к тому, что доктор Кастоди сделала очень сдержанное замечание, вкладывая всё своё раздражение в один лишь взгляд, заставивший бы Боггарта сжаться в комочек. Так как до начала сеанса оставалось ещё около трёх минут, это время Лилиан с деловым видом — на самом деле, так она выглядела абсолютно всегда — провела с неясным отвращением перебирая какие-то бумаги на своём белоснежном столе, выполненном, несомненно, на заказ и за большие деньги. А Гермиона тем временем дала вольную своей фантазии, развлекая себя гаданием секретного источника её заработка. Однако стоило часовой стрелке беззвучно достичь нужной отметки, как Лилиан выпрямилась, расправляя свои худощавые плечи, и, вытащив откуда-то из-за пояса книжку-блокнот, заняла своё кресло с воистину благосклонным и настраивающим на разговор видом. Лицо, ранее казавшееся устрашающим, расслабилось, во взгляде появилось нечто похожее подложное понимание, и доктор начала сеанс: — Расскажи мне о себе, Гермиона. Голос её звучал примилейше и, не будь девушка знакома с другой женщиной, полной противоположностью этой Кастоди, она бы без раздумий купилась на её актёрскую игру. Очевидно, Грейнджер как никто другой знала себя, знала свои приключения и то, как насыщенна событиями её история, но этот вопрос всегда вгонял её в ступор. Запинаясь и вставляя беспорядочные факты из жизни, она кое-как ответила на этот вопрос. И за исключением этого небольшого эпизода её первый сеанс психотерапии прошёл гладко. Лилиан говорила максимально размыто, предоставляя гриффиндорке свободу трактовать её слова в любой форме, что было давно известной стратегией вытягивания из человека информации. Чего-то такого Гермиона и ожидала, поэтому к выбору она отнеслась ответственно, давая доктору узнать ровно столько, сколько считала нужным. Каждый сеанс Кастоди настойчиво предпринимала попытки выудить из девушки что-нибудь сколько-нибудь стоящее, однако девушка не сдавалась, считая, что перманентная головная боль после каждой их встречи не слишком большая цена поддержания её личных границ. Тем более, наблюдать за тем, как стальные стены самообладания доктора едва заметно падают, как гневно она вдыхает каждый раз, когда Гермиона успешно переводит тему разговора, приносило ей какое-то садистское удовлетворение. Так обстояли дела следующие пару недель. Не сказать, что всё было совсем спокойно, однако никто не умирал, никаких загадочных предзнаменований или двусмысленных записок, а это уже неплохо. Грейнджер ежедневно посещала сеансы у доктора Кастоди, её успеваемость постепенно пошла вверх, количество академических часов в расписании удвоилось, но в каждой бочке мёда есть своя ложка дёгтя, и как таковой для девушки было расследование. Максимально ненавязчиво она собирала алиби всех, кто как бы то ни было был связан с убитой девушкой, будь то Гораций Слизнорт или староста её факультета. К слову о первом, как выяснилось, без связей и расширенного доступа к архивам расследование упрямо отказывалось двигаться, поэтому, когда Гермиона, подгадав момент, аккуратно попросила помощи у профессора, который, как ей было известно, распространил своё влияние на неприлично огромное расстояние, тот без колебаний пошёл ей навстречу. Знай гриффиндорка сколько новых источников информации ей откроет сотрудничество с Горацием, никогда в жизни бы не пропустила ни одного заседания Клуба Слизней. С трудом она отрывала себя от более чем просто любопытного чтива и погружалась в горы скучных бумаг и справочников в поисках новых данных для разворота с расследованием, захватившим за это короткое время половину, если не больше, всего её ежедневника. Одному лишь семейству Малфоев она выделила восемь страниц, не говоря уж о легенде самой убитой девочки. Её подноготную Гермиона знала, начиная с восемнадцатого века. В то же время до девушки не могли не долетать слухи о другом расследовании, направленном по большей части в её непосредственном направлении. Следователь Чейз всплывал то тут, то там, маяча над её фигурой, точно назойливая муха в тридцатиградусную жару. Письма от Гарри сыпались в окно её комнаты нескончаемым потоком, он буквально кричал о том, чтобы Гермиона покаялась, пришла в министерство и избавилась от подозрений, однако гриффиндорка не слушала, ибо прекрасно понимала, что содержимое её головы не для исповеди, и, поступи она так, как советовал друг, её бы упекли за решётку быстрее, чем он бы успел и слово сказать. Поэтому она продолжала работу, отмахиваясь от фигуры Аврората и страшного суда, предпочитая верить — и не безосновательно — что пока у них нет достаточного количества доказательств, они и пальцем не посмеют шевельнуть в её сторону. Восемнадцатого сентября, день, когда весь её прогресс, появившийся с её доступом к "библиотеке Слизнорта", растаял в воздухе, Грейнджер проснулась с тягучим ощущением усталости, расползающиеся по всему её телу. Мышцы ужасно болели, делая спуск по лестнице чистой воды пыткой. Ночью она ворочалась, сумев уснуть только под утро, так что когда будильник возвестил о начале нового учебного дня она вскочила с кровати, окончательно сбрасывая с себя оковы сна. Укладывая волосы в кое-какой хвост на затылке, смывая с лица следы неудачной ночи, она и в мыслях представить не могла, что этот день станет самым насыщенным днём в её жизни. А пока она накинула форму и тихо выскользнула из спальни под дружное сопение однокурсниц, необременённых необходимостью ежедневно отчитываться перед школьным психологом. На ходу перекусив парой булочек, которыми благодарные эльфы регулярно одаривали её после законченной смены, она без промедления направилась в кабинет доктора Кастоди, морально подготавливая себя к предстоящей встрече. Если раньше день её начинался с кофе, то теперь первым, кого она видела было серое лицо вечно недовольной женщины, которая, судя по всему, также как и гриффиндорка, не горела желанием разжёвывать детские истории сопливых подростков. И бодрило такое начало не хуже двойного эспрессо. Однако тогда случилось иначе, ведь первым, кого она повстречала оказалась не Лилиан, а кто-то, по сравнению с которым гриммаса доктора казалась гораздо меньшим злом. Малфой стоял у двери кабинета, оперевшись плечом о стену, скучающе рисуя причудливые узоры в воздухе своей палочкой. Маленькие искорки ярко сверкали, бросая тени на серые стены замка, и тут же погасали, так что определить его личность получилось не сразу. Так как путь до кабинета доктора Кастоди был усеян множеством лестниц, когда девушка сумела-таки добраться до нужного этажа, лёгкие её натужно раскрывались и закрывались, вынуждая Гермиону остановиться, чтобы перевести дыхание. Очевидно, что появление новой фигуры у кабинета Кастоди не осталось незамеченным, и, стоило Малфою услышать громкие вдохи со стороны лестницы, рука с палочкой зависла в воздухе, а жёлтый огонёк на её конце погас. С того ночного рандеву, как ту роковую встречу назвал Забини, ни о каких разговоров один-на-один речи идти не могло. И пускай порой, наблюдая за её недовольным лицом, опущенным в какую-то очередную устрашающе выглядящую книгу через несколько столов читального зала, Драко так и подмывало вмешаться, подсесть, начать тот самый разговор, не раз проигрываемый им в его голове, он всегда останавливал себя, как будто сам пугаясь своего порыва. Бывало, они говорили, но только лишь в рамках урока, что слизеринца явно не устраивало. Не раз он хотел подойти и язвительно, вложив весь свой яд в голос, как бы ненароком ударить её лоб своим предположением или вскочить со своего места прямо посреди обсуждения эффектов какого-либо зелья и объявить: Не стоит утруждать себя поиском доказательств обратного, ибо всем давно известно, что убийца есть не кто иной, как твой драгоценный Невилл Долгопупс! Итак, судьба, будто специально подстроив эту встречу, милостиво давала Драко шанс на реванш. Гермиона застыла на месте, неконтролируемо бросив взгляд назад, к лестнице, к отступлению. За исключением его постоянного надзора, как-то насмешливо зависшего над её особой, эти две недели прошли так спокойно отчасти оттого, что Малфоя в них не наблюдалось. Это значительно упрощало девушке задачу, давая больше времени на работу, хотя и — она не могла не признать — также заметно делая процесс более длинным и скучным. Эти вечные страсти с Драко разбавляли будни некой перчинкой, а теперь все слилось в один длинный архивный слиток пергамента, полный лишь цифр и отчётов. С другой стороны, отсутствию слизеринца в её жизни она была нескончаемо рада, ибо, получив гораздо больше новой информации об его семье и его персоне в частности, фамилия Малфоя всё сильнее укрепилось на первом месте в списке подозреваемых. Таким образом, Гермионе удавалось поддерживать эту хрупкую дистанцию между ними все эти две недели до этого самого утра. Этот осторожный взгляд девушки в сторону, то, как она испуганно дёрнулась, различив лицо слизеринца показалось ему забавным, и он не смог сдержать смешок. В ответ на этот нелестный жест Грейнджер резко выпрямилась, задирая подбородок, всем своим видом давая понять, что ничего похожего на страх ему из неё не выдавить. Тогда Малфой резко нахмурился, но не оттого, что задумка гриффиндорки покоробила его решимость, а оттого, что в голову вдруг ударило осознание: каков шанс, что Кастоди перепутала расписание и случайно назначила двух своих пациентов на одно время? — Тебе на сколько? — недоверчиво спросил он, пряча палочку во внутренний карман плаща, отчего Гермиона незаметно выдохнула. На секунду задумавшись о том, к чему этот вопрос, девушка тут же нашла ответ, который заставил её притупить взгляд. Не может такого быть, — пронеслось у неё в голове. — На семь, а тебе? Но Драко не успел ответить, так как дверь кабинета с шумом распахнулась, впуская в тёмный коридор свет из помещения. — Молодые люди, прошу проследовать в кабинет. Нет смысла распинаться здесь, — непривычно довольно прощебетала доктор Кастоди, приглашающе отходя в сторону, освобождая проход. Лицо её было невыносимо радостным. Глазки как-то дьявольски сверкали, игриво скача с одного своего пациента на другого, которые с несколько секунд мялись в нерешительности, прежде чем, коротко переглянувшись, принять приглашение Лилиан. Там, где раньше располагалось одно кресло, теперь стоял один не шибко длинный диван, выглядевший, однако, в разы удобнее нежели его предшественник. Уселись ученики тоже не сразу. Заняв своё обычное место, доктор Кастоди молча намекала паре последовать её примеру. — Я постою, — тактично отказалась Гермиона, после чего Драко без зазрений совести приземлился на софу, уж точно не отказывая себе в удобствах. — Нет, не постоишь, — произнесла Лилиан голосом, не терпящим возражений, точно мысленно посылая угрозу: "в моих силах выкинуть тебя из школы". Грейнджер никогда не была сильна в этих молчаливых сражениях особенно против таких противников, чья работа фактически и заключалась в том, чтобы сломить дух оппонента, не сказав при этом ни слова. Очевидность поражения дошла и до Малфоя. Он подтянул ноги, отсаживаясь так далеко к ручке дивана, как только это было возможно. Несмотря на то, что Гермиона поступила точно также, расстояние между ними не удовлетворяло, казалось бы, их обоих. — Итак, — начала доктор Кастоди, натягивая на лицо свою обычную безэмоциональную гриммасу, в то время как голос её излучал ликование. Она была явно довольна этим своим оригинальным решением. — Так как оба ваши случая оказались весьма сложными, а ваши характеры не позволят вам просто так открыться чужому человеку, я решилась на эксперимент — групповая терапия, что-нибудь слышали о таком? На самом деле, должен был присутствовать ещё один ученик, но он предупредил меня о своём отсутствии. Следующая мысль посетила головы слушателей одновременно: То есть на этом диване должны были уместиться трое? Это утверждение привело к следующему выводу: Лилиан Кастоди, зная о всех интересных эпизодах их с Гермионой истории, установила этот диван не оттого, чтобы намеренно зарядить обстановку, а чисто из убеждений стиля. Грейнджер давно заметила, что есть у неё какая-то наклонность к классицизму, так что каждый диван, пускай и выглядел элегантно, на деле оказывался деревянной скамьёй укрытой тонкой прослойкой из подушек. Возвращаясь к сеансу, хочется заметить, что тактика Лилиан Кастоди начала приносить плоды уже на десятой минуте. До этого все ответы на её вопросы ограничивались крайне короткими высказываниями, произнесёнными с хорошей долей пассивной агрессии. Как Драко, так и Гермиона смотрели ровно на женщину, упрямо игнорируя существование друг друга, и если дело-таки сводилось к их взаимодействию, общались они непосредственно через Лилиан. — То есть, вы говорите, что инициатором ваших актов агрессии был ваш отец? — переспросил доктор, попутно записывая что-то в своём блокноте. — Да, по большей части, — Драко утвердительно кивнул. — Какие конкретно... — начала было Кастоди, но смешок со стороны Гермионы вынудил её оборваться на полуслове. — Вам есть, что сказать, мисс Грейнджер? — Извините, — сказала она, не прекращая улыбаться. В голове вертелся манускрипт, не так давно найденный ею в "библиотеке Слизнорта". Гермиона хотела смолчать, но слова так и рвались наружу, и в конце концов ей не удалось их удержать: — На самом деле да, мне действительно есть, что сказать. Неужели мистер Малфой и вправду решил, что такой отговоркой он может оправдать своё... скотское поведение? Исходя из тех огромных источников информации, что мы на данный момент имеем, можно с уверенность утверждать, что его семья была далеко не единственной семьёй со столь радикальными мерами воспитания, однако он был единственным ребёнком во всей Британии, кому не хватило ума держать свои мнения при себе и наступать на одни и те же грабли снова и снова, так что когда пришло время искать виноватого его имя всплывало в первую очередь. Он был мерзким и злым ребёнком, и я не могу отрицать, что в этом есть рука Люциуса, но теперь выставлять себя мучеником, сваливая всю вину на плохого отца, как минимум, жалко. Драко скрипнул зубами, но голову не повернул, вперив полный гнева взгляд в Лилиан. — До чего доводит Золотое общество! Кажется, мисс Грейнджер в конец лишилась чувства самосохранения. Слыхали, как ловко она выкручивает мою историю так, словно ей известны все подробности, как будто она была на моём месте? Ей стоит знать, что утопиться в озере — смерть гораздо более безболезненная, а, док? — Любопытный факт, доктор Кастоди, — как будто между делом, вставила слово девушка. — За угрозы полагается срок от одного до трёх лет лишения свободы. — Не подумайте, что я вдруг посмею угрожать такой святой и неприкосновенной девочке, как мисс Грейнджер. Как я могу? Я лишь констатирую факты, ничего более. К слову о фактах. Мисс Грейнджер вздумалось судить о моём семейном положении, почему бы и нет? Её безукоризненная семейная история однозначно делает из неё непредвзятого судью. Она ведь Золотая девочка, мисс вседозволенность! Думаю, убей она кого-нибудь посреди школьного коридора её бы тоже ни за что в жизни не заподозрили, или я не прав? Гермиона резко повернула голову в сторону Малфоя. Ей хотелось сказать что-то, а лучше — сделать что-то, но умом она понимала, что кабинет психолога не лучшее место для нанесения тяжких телесных, поэтому она с трудом проглотила слова, о которых бы впоследствии пожалела, и медленно встала, на ходу расправляя юбку. Девушка обернулась к доктору Кастоди: — Странные люди выбирают методы, чтобы прикрыть свою слабость. Уж вы-то, как психолог, должны это понимать. Преследуемый духом гниющего в могиле предка, человек не находит выхода лучше, чем срываться на других, оскорблять, например, обвинять. Но бывают люди, которым одних оскорблений недостаточно. Такие люди непредсказуемы, их только что выплюнули из огромного пузыря, где всю их жизнь им пели хвалебные оды, восхищались их красотой и кровью, они не знакомы с реальным миром, и, более того, непривычным им кажется то, как никто не приклоняет колен от одного лишь лицезрения их благоговейного лика. Так, они дёргаются в истерике не грациознее курицы с отрубленной головой в отчаянной попытке привлечь внимание. Но никому нет до них дела, ведь, как оказалось, без своего пузыря эти люди из себя ничего толком не представляют. И кто знает, как далеко они могут зайти, окончательно лишившись рассудка от столь резкой перемены в их среде обитания? Гермиона говорила спокойно и тихо, внутренне сама поражаясь тому, как хорошо складывается её речь. Боковым зрением она наблюдала краснеющее лицо Малфоя, готовым взять слово, как только она остановиться, и это лишь подливало масла в огонь её рассуждения. Закончив, она дёрнула ручку двери, намереваясь уйти до того, как Драко разразиться опровержениями, однако в последний момент развернулась, вдруг вспомнив про доктора Кастоди: — Извините, сегодня я уйду немного пораньше. Нехорошо себя чувствую, — открыто солгала она, но Лилиан лишь кивнула. Нескрываемое удовлетворение играло на её лице. — В таком случае, не смею вас задерживать, — и Грейнджер аккуратно затворила за собой дверь.

***

      Оказавшись в коридоре, Гермиона ощутила невероятный прилив эмоций. Радость, гордость, смелость, а вместе с тем и страх. Ей вдруг представилось, как Малфой выбивает дверь у неё за спиной с петель и вгрызается ей в шею, точно взбешённый вепрь. Поэтому на всех порах она бросилась вниз по лестнице, направляясь в сторону Большого Зала. Она ушла с доброй половины сеанса, поэтому ни о каком завтраке речи идти не могло — слишком рано. Таким образом, у неё оставалось ещё целых полчаса. Первым порывом была библиотека. Это ей подсказал мозг и те остатки здравого смысла, не покинувшие её голову в момент её триумфальной речи. Однако Грейнджер была в слишком весёлом настроении духа, чтобы портить это потрясающее утро, задыхась в пыльных страницах очередного манускрипта. Поэтому, в конец избавившись от страха преследования, она направилась прочь из замка. На улице было холодно и сыро, туман непроглядным покрывалом выстилал всю землю, и невозможно было понять где он кончается, а где начинается, а тень, ненавязчиво выглядывающая из его пелены — человек это или дерево. Завидев эту картину, Гермиона расползлась в широкой улыбке. Казалось, ничего не могло испортить этот день. Поэтому, не колеблясь ни секунды, она застегнула плащ потуже, накладывая утепляющее заклинание, и отправилась в путь. Однако, какой бы ни был настрой, ориентироваться в тумане он не помогал. Так, через пару минут Грейнджер уткнулась в очередную башню и, окончательно потеряв надежду вернуть чувство ориентации в пространстве, просто побрела туда, куда вели её ноги. Она дышала полной грудью, всем своим существом наслаждаясь обжигающим лёгкие ощущением холодного воздуха на коже. Дорога её оказалась недолгой, ибо спустя какое-то время гриффиндорка замерла на месте, наконец осознав, где находится, но не оттого, что туман рассеялся, а от вдруг возникшего чувства, волны непонятной энергии, ударившей её теперь точно также, как это было в прошлый раз. Девушка повернула голову, делая несколько несмелых шагов по направлению к источнику энергии. Она смотрела на неподвижную водяную гладь Чёрного озера, казавшуюся белой от отражения в ней всего этого тумана. В голове поднялись воспоминания: о кружащем чувстве эйфории, о чарующей лёгкости, о крыльях. Становилось трудно дышать, как будто воздух вдруг загустел, и лёгкие начали ускорять свою работу, пытаясь приспособиться к этому изменению. Гриффиндорка физически ощутила, как тот же голос, те же мысли начали появляться в её голове, отводя недавние события на совсем дальний план. Ей стоило невероятных усилий одёрнуть саму себя, едва ощутимо ущипнуть себя за предплечье и отшатнуться от озера, как от огня. Этого маленького щипка хватило, чтобы вернуть ей контроль над разумом и телом. Воздух вновь растаял, и лёгкие возвратились к своему первоначальному ритму. Гермиона облегчённо выдохнула, смахивая невольно проступившую слезу со щеки. Но не успела она обрадоваться, как за спиной её мелькнула тень, и девушка резко дёрнулась, оборачиваясь. Сердце застучало быстрее. Грейнджер рефлекторно достала палочку, не переставая вглядываться в густую пелену тумана. — Кто здесь?! — крикнула она, воинственно наставляя палочку на невидимого противника. Тишина, и только сердце громко ритмично стучало в груди, ускоряя кровообращение. Вдруг чей-то силуэт, серая тень мелькнула в клубах влажного дыма, и, не колеблясь ни секунды, из наконечника палочки, на миг заирдевшей сиреневым, вырвалось заклинание. Странно быстро и, словно бы, по собственной воли, оно прорезало воздух и, не найдя цели, исчезло в бледной пелене. С минуту Гермиона ещё вглядывалась в туман, прежде чем медленно обернуться обратно к озеру. Лёгкие её на секунду перестали работать, когда в нескольких ярдах она чётко различила фигуру, стоящую прямо посреди озера. Прямо как тогда, — мысль ненароком пронеслась в голове, на секунду возвращая девушку в день, когда её вытащили из озера. Мокро, холодно... Тот же тёмный плащ, без которого не обходилась ни одна из их встреч, длинные, сверкающие серебром волосы и трость не оставляли Грейнджер поводов для сомнений. Люциус Малфой стоял на воде, не отрываясь глядя на Гермиону. Зрительный контакт продолжался недолго, резко оборвавшись, когда тело мужчины вздрогнуло и тот, не проронив ни слова, бесшумно провалился в воду, пуская по той ровные круги. Девушка шумно вдохнула, ощутив подобравшийся к горлу страх. Поддавшись панике, она начала поворачиваться в разные стороны, держа при этом палочку на готове, но туман оставался неподвижен, и через какое-то время стало очевидно, что Люциус исчез. Однако, было то мерой дополнительной предосторожности или шестым чувством, Грейнджер не позволяла себе расслабиться. Какой-то внутренний голос кричал: это не конец — и она доверилась ему, как делала это всегда, и оказалась права. Буквально на мгновение перед глазами мелькнул голубоватый огонёк, но этого короткого мига Гермионе оказалось достаточно, чтобы опознать его. Ошибки быть не могло. Это было то последнее, чистое, священное, что отбирают Дементоры в своём поцелуе. Светлячок метнулся вбок, оставляя за собой мягкие искры, затем вверх, в туман, и гриффиндорка не успела сообразить, как бросилась вслед за ним. Она бежала быстро и не глядя под ноги, не заботясь о сумке, забытой у берега. Однако уже через несколько секунд огонёк исчез из её вида, не оставляя ей никакого другого выбора, кроме как плутать в тумане в поисках маленьких искр — едва заметный след блуждающей души. Спустя минуту Гермиона упёрлась в стену. Первым порывом было разбить её и продолжить погоню, но, по всей видимости, судьба в тот день была на её стороне, ибо искорки, которые та так старательно выискивала в густой пелене тумана, устремились вверх. Тогда же в одном из окон она увидела яркую вспышку. Глаза невыносимо защипало, и всё-таки девушка не отвела взгляд. Казалось, всё её существо не желало лишиться этого дражайшего света. — Это важно, — твердила она самой себе, повторяя слова Голоса, звучавшего в её голове. — Это приведёт меня к чему-то. Мысль эта исчезла так же внезапно, как и появилась. Вспышка погасла, а вместе с тем Гермиона ощутила тяжесть, вес невероятно огромный, как будто вся вселенная теперь лежала на её плечах. Первые шаги она сделала с трудом, а после, кое-как приспособившись, набрала скорость. Грейнджер не была уверена, на каком конкретно этаже появилась вспышка, поэтому принялась бегать с этажа на этаж, ища что-то, и это что-то будет большим, грандиозным — она чувствовала это всеми фибрами души. Казалось, каждая косточка её тела двигала её вперёд, руки дрожали в нетерпении, вынуждая усилить хватку на древке палочки. Четвёртый этаж стал этажом, на котором девушка замерла. Ноги как будто окаменели, отказываясь двигаться дальше. Последние синие искры, игриво блеснув на последок, растворились в воздухе. Голова вдруг потяжелела, повысив давление на шею, и Гермиона совсем на чуть-чуть словно бы лишилась сознания. Такой незначительный миг она посчитала неважным, вновь поднимая глаза туда, где ещё недавно плясал огонёк души Люциуса. Когда разум её прочистился, она наконец поняла, что́ было точкой её назначения, а оттого застыла на месте, не смея и пальцем пошевелить. Запах утренней сырости здесь смешивался с запахом крови, но было слишком темно, чтобы гриффиндорка сумела разглядеть источник второго запаха. К горлу поднималась тошнота. Её палочка была всё ещё поднята в боевой готовности, когда за спиной послышался шорох, и Грейнджер резко обернулась, в один миг вернув контроль над телом. Наконечник орудия ярко засветился, а на губах застыло заклинание, чуть было не сорвавшееся без команды. Девочка в ярко-жёлтом плаще, на воротнике которого красовался значок старосты пугливо отскачила в сторону, инстинктивно закрывая руками лицо. Ученица, — быстро догадалась девушка, выдыхая. Но облегчение её длилось недолго, ибо тишину нарушил голос: — Тебе не стоило здесь находиться.