Занавес

      Гермиона замерла, и холодок прошёлся по всему её телу, пуская мурашки по рукам. Голос, хриплый, сухой, тихий, ударил по ушам, точно гром среди ясного неба, и показался ей каким-то неживым, не человеческим, точно кто-то в попытке зажечь огонь раз за разом бил друг о друга куски кремня. Стоило ей его услышать, как Грейнджер вдруг отчётливее, чем когда-либо ощутила мороз и душащую густоту воздуха, обволакивающих разгорячённое от бега тело плотной пеленой. Все эти ощущение накрыли Гермиону одной огромной волной, которую она изо всех сил сдерживала на протяжении последних минут. Она пошатнулась, принимая удар на плечи, но продолжила стоять. Так, уже через секунду конец её палочки заирдел алым, и не сводя глаз с совсем белого, испуганного лица пуффендуйки, неспособной и пальцем шевельнуть от накатившего страха, она громко шепнула, так что горло её вдруг заболело от, а из лёгких как будто выбили весь воздух от одного лишь слова, сорвавшегося с её уст: — Беги, — и староста дёрнулась, бросилась назад, в безопасные, как она сумела думать до этого самого дня, коридоры замка, не разбирая толком пути от затуманенных слезами глаз. Она хрипела, задыхалась, пар валил из её рта, но она не останавливалась, и одна лишь мысль вертелась в её совсем опустевшей — точно только что испытанный ужас поглотил все мысли — голове: "Макгонагалл, нужно найти Макгонагалл". Всё рецепторы пылали, сгорая с невероятной скоростью, воспринимая малейшее движение вокруг, когда она неслась по Хогвартсу, всеми фибрами души ощущая дышащую в спину угрозу, опасность, Смерть. В мгновение, когда нога пуффендуйки пересекла дверной проём в двух метрах от трупа, красный огонёк незамедлительно сорвался с конца палочки Грейнджер, ударной волной толкая тяжёлые дубовые двери, с громом захлопывая их у неё за спиной. Не дожидаясь результата заклинания, Гермиона резко повернулась обратно к телу, чуть сгибая колени, вытягивая палочку вперёд в ожидании атаки. Долей секунды позднее невероятной громкости гул ударил по ушам, но ни один мускул не дрогнул на её лице — и пуффендуйки была отрезана от девушки толстыми ставнями. Гриффиндорка лишь быстро моргнула, проясняя зрение. Она резко открыла рот, намереваясь бросить предсказуемое "Кто здесь?", как будто скрытый убийца стал бы раскрывать себя на месте преступления, однако слова не складывались, обрываясь краткими звуками в самом начали, почти хрипами. На первой же букве Гермиона ощутила подступающую волну кашля, она еле сдержала себя, продолжая бездейственно всматриваться куда-то во тьму. Не в силах что-либо сказать от резкой боли в горле, она невербально призвала свет, и яркий огонёк осветил помещение вокруг. Девушка напряглась всем телом, готовя себя к тому, что может скрываться во мраке, конец её палочки угрожающе засветился и тут же потух, когда в коридоре не оказалось никого, кроме её самой и окровавленного тела, безжизненно лежавшего в луже собственной крови. И всё-таки Грейнджер не спешила. Оглядевшись по сторонам, она послала ещё несколько световых зайчиков дальше по коридору — никого. Тогда она медленно, настороженно приблизилась к телу и тут же резко отпрянула, когда почти беззвучное хрипение сорвалось с уст мертвеца. Он жив! — пронеслось в голове гриффиндорки, когда та, позабыв осторожность, бросилась к слизеринцу. Тот шевельнулся ещё раз, переводя постепенно стеклянеющий взгляд голубых, как лёд, глаз на Гермиону. В новой попытке заговорить он беззвучно кашлянул, и кровь хлынула изо рта, окрашивая зубы в тёмно-алый цвет: — М... Ма... — шептал он. Гермиона в ужасе оглядывала тело, стараясь опознать ранения и подобрать нужное заклинание, но услышав его слова, остановилась, медленно оборачиваясь к лицу слизеринца. Малфой? Он хочет сказать Малфой? — думала Грейнджер, и паника в её голове смешалась с бешеным возбуждением. — Если этот так, он не умрёт. Я не позволю. — В... — сорвалось с её губ и тут же затерялось в воздухе. Она хотела использовать Vulnera Sanentur, но губы словно против воли сомкнулись, не давая ей больше и звука сказать. В беспомощности и отчаянии она хрипела, мычала, наконечник её палочки то загорался, то потухал, однако заклинание не удавалось. Тогда же со стороны умирающего мальчика послышались новые слова: — Мал... — шептал он, не отводя глаз с обречённого лица девушки. Следующие слова он сказал на одном дыхании, быстро, но достаточно разборчиво: — ...тебе был одного тр... — он захлебнулся в собственной крови, и с последним словом, слетевшим с его уст, смерть окончательно забрала его душу, и глаза его потухли, а голова беспомощно упала на бок: — Грейнш... Гермиона почти рефлекторно отшатнулась, когда смысл его слов дошёл до её утопающего в ужасе сознания. Дрожащей рукой она коснулась ледяной кожи на шее умершего, и, убедившись в том, что ссердце его не бьётся, встала, пошатываясь. Слёзы лились из её глаз неконтролируемым потоком. Она стояла на месте не в силах отвести взгляд от белеющего лица мальчика. Топот ног, что разнёсся по замку некоторыми минутами позднее, вырвал её из прострации. Первой эмоцией, отчего-то не отразившийся на её лице, была детская радость. Наконец-то! Макгонагалл! Она поможет, она спасёт, она всё решит! Однако реальность беспощадно растоптала надежду, в который раз запуская кровожадный рой страха в сознание Гермионы. Нет, она не поможет. Она ничего не знает. Эти слова врезались в голову, подобно стреле, и вместе с ними Гермиона пришла в движение, с трудом отворачиваясь от истерзанного тела слизеринца. Шаги доносились слева. Последний шанс свернуть на верный путь, пойти навстречу людям, которые наверняка её поймут, помогут, был отброшен, когда гриффиндорка, жестко стиснув зубы, свернула направо, бросаясь к лестнице. Одна лишь слеза бесшумно скатилась по её щеке, когда Грейнджер собственноручно загнала себя в тупик, накрепко заперев за собой дверь. Она знала, что времени не много, что люди по ту сторону способны проломить к ней путь. Всё, что ей оставалось, это бить стены, пускай и голыми руками, ей было необходимо уничтожить тупик и бежать, бежать как можно дальше в поисках света и прощения. Нужно время. Просто немного времяни, и я найду выход, — вертелось у неё в голове. Да, Макгонагалл ничего не знает, это правда. Но как много знает сама Гермиона?

***

      Гермиона бежала, захлёбываясь холодным воздухом, и не могла перестать оборачиваться, отчего её всё шатало из стороны в сторону, и порой она даже налетала на стены, не вписавшись в поворот. Погоня — вот что это было. Однако бежала она не от убийцы, не от загадочного обладателя шагов, не от Авроров и провосудия, а от самой себя. Грейнджер всматривалась в пустоту коридоров, стремительно менявшихся перед её глазами в некой буйной лихорадке, и всё не могла отделаться от чувства одиночества. Оно грызло её изнутри, и кости её странно зудели. Действительно, последние несколько недель она провела в буквальном отшельничестве, скитаясь из одного угла замка в другой, подобно старой больной кошке, которую уже давно не слушаются глаза. Один её вид, ореол слухов, повисший над её головой в виде непробиваемого шара, отталкивал, и гриффиндорка не возражала, ибо заклинившая, как пластинка, мысль, цель, мечта пустили корни уже слишком глубоко в её голове. Было то её самомнение, раздувшееся до неузнаваемости в лучах послевоенной славы, или просто-напросто скука, — ведь после расставания Золотой Тройки и устранения всех возможных угроз ей было абсолютно нечем заняться — что привело её к этому очевидно неразумному решению взвалить всю ношу на свои ломаные плечи, неизвестно. Известно лишь, что теперь, уставшая, взмокшая как от слёз, так и от пота, она брела по сырой каменной кладке, едва перебирая ноги, и не могла отделаться от душащего ощущения нецелостности. Оборачиваясь назад, туда, где ещё пару минут назад, склонившись над трупом маленького мальчика, стояла она, Грейнджер отчётливо видела собственную фигуру, видела слёзы, бесшумно падающие с собственных щёк, почти ощущала сухие и шершавые руки Макгонагалл, мягко приобнявшие её за плечи в попытке утешить. То была та крупица её существа, навеки оставшаяся в том коридоре, скорбящая и беззащитная, неосторожная и сочувствующая. Та крупица, которая сдалась. Сложно сказать жалела ли Гермиона Грейнджер о том, что совершила, так как, когда собственный призрак растаял перед её глазами, так же естественно и бесследно ушли из её головы и всякие чувства. Ноги пульсировали, наверное, даже болели, но боль девушка ощущала через некую белую призму, замыливающую её отголоски. Она понимала, что тело её перегружено, что с каждым шагом скорость её замедляется, а рука — единственное, что теперь помогает ей не упасть, однако не было ничего. Ни секунды она не подумала, ни какой переключатель не щёлкнул в её голове, как это обычно случалось, не произошло реакции, когда холодной рукой она толкнула ближайшую к ней дверь и, когда та с ужасным скрипом, не коснувшимся её слуха, отъехала в сторону, завалилась в помещение, падая на пол уже в нескольких метрах от входа. Гермиона моргала, никак не в силах сообразить что происходит. Она чувствовала собственное дыхание, слышала быстрый стук сердца, и из его ритма старалась сделать выводы о состоянии собственного тела. Ей казалось, что она сидит где-то очень далеко за огромной приборной панелью и управляет странным неповоротливым существом, утратившим контроль над своим телом. Она кричала в микрофон команды, но чаще всего они не доходили. Тогда она кричала громче, и существо неуклюже шевелилось, пытаясь подчиниться. К нему Грейнджер не испытывала никакого сострадания. Ни одна струна её души не была задета во время наблюдением за его беспомощными попытками что-либо сделать, шевелится по своей воле. Для неё существо было экспериментом, опытом, каковых она до этого проводила сотни раз. А что если сделать это? А как поступить в таком случае? Анализируя скудные данные с его крошечного мозга, полученные при обзервации, Гермиона записывала что-то в тетрадь. А когда ей надоедало, она уставала, или, быть может, на горизонте возникало какое-то другое неотложное дело, она без всяких зазрений совести покидала контрольную комнату, уступая место за пультом коллеге. Но бывали и такие времена, когда сменщик не приходил, и Грейнджер не оставалось никакого другого выбора, как продолжить наблюдение, и тогда в её голове абсолютно нейтральное отношение вдруг сменялось отвращением, ненавистью, как и в тот раз. Так, тело Гермионы безвольным мешком полулежало на холодной плитке туалетной комнаты, восполняя утраченные жизненные силы, словно истерзанная в клочья, разорённая детьми-варварами радужная пиньята. Ноги кололо так, словно они недавно прошлись по полю, щедро усыпанному иглами, но та, другая Гермиона, воспринимала это не более, чем как очередную запись в своей лабораторной тетради, предоставляя израненному недалёкому существу время на отдых. Мысли в голове были длинными, скользкими. Казалось, нескончаемые вереницы букв, символов, точек слились в одну сплошную ленту, беспокойно плавающую в опустевшем белом океане сознания. Одна идея за раз — на большее по-прежнему не хватало сил. Последние моральные ресурсы Грейнджер пришлось пустить в ход, чтобы продолжать думать, — ей отчаянно мерещилось, что если поток мысли её угаснет, она расслабиться, выдохнет, его будет не восстановить — и оттого она цеплялась за прохладное касание плитки в районе оголённых ног как за последнюю ниточку, держащую её в реальном мире. Дыхание понемногу приходило в норму, но на смену усталости пришёл жар. Гриффиндорка не шевелилась, наивно полагая, что без движения ей станет лучше, однако она ошибалась. Колени дрожали, со лба начал стекать пот, оставляя за собой противные липкие дорожки влаги, было до ужаса душно и жарко, живот урчал, и это было, пожалуй, единственным, что ощущалось более или менее отчётливо. Кажется, последним, что девушка ела была тыквенная запеканка со вчерашнего ужина. Комната, первая подвернувшаяся ей под руку, оказалась туалетом Плаксы Миртл. Впервые ей повезло. Однако, дабы не искушать судьбу, улыбка удачи не длилась вечно. Стоило Гермионе упасть на пол, спиной упираясь в открытую до упора потрёпанную временем дверцу одной из кабинок, как помещение расплылось. Мир за пределами него перестал существовать, а весь окружающий девушку интерьер затянуло густой пеленой тумана. Но пока она могла видеть, могла ощущать биение своего сердца, чувствовать холодок пола, сознавать, что ещё не конец, Грейнджер предпочитала сосредоточить своё внимание на тёмной змейке фантазии, господствующей в этот самый миг в её опустевшей голове. Авроры прибудут в Хогвартс с минуты на минуту, — начала она, и губы её еле заметно дрожали в такт полёту мысли. — Меня будут искать. Меня найдут. Меня посадят, — простыми короткими предложениями думать было проще. Вдруг на языке Грейнджер ощутила солоноватый привкус. Слёзы текли по её лицу, но она их не чувствовала. Её начинало это раздражать. Я не могу ничего сделать, не могу ничего им предложить. Я ничего не знаю, — отчаяние с силой металось где-то на переферии подсознания, неспособное занять своё обычное место в её голове, и гриффиндорка ощущала его в виду поднимающейся по горлу кому желчи. — У меня нет времени. Я бы ещё успела собрать улики, успела дополнить базу данных, успела... Будь только время. Люциус ли писал? Как убили девочку? Зачем? Как много человек стоит за этими убийствами? Что за "Русалочка"? Почему я не пришла со всеми этими вопросами к кому-нибудь из Министерства, почему не обратилась за помощью? Почему лгала? Почему галлюцинации? Почему душа витала в воздухе? Почему, почему почему!? Из раздумий гриффиндорку вырвал резкий скрип — открылась и закрылась дверь. Чёрная лента мысли ускользнула, и вместе с тем Грейнджер переключила всё внимание на материальный мир. Вернулись эмоции, и тошнота, жар, головная боль наконец смогли разыграться. Туман, до сих плотно укрываший комнату, начал медленно редеть, однако она всё ещё не могла разглядеть входившего. Неужели уже? Неужели её обнаружили так скоро?

***

      Как только длинная стрелка на белоснежных резных часах, занимавших, кажется, всё его внимание на протяжении остатка сеанса, указала наконец на цифру двенадцать, Драко подскочил с места как ошпаренный и, наскоро пробормотав слова прощания, выскользнул в коридор. После яркого света и слепящего блеска кабинета доктора Кастоди и без того тёмный коридор замка казался ещё темнее. И не выучи он расположение каждого поворота, стены и выпирающего из пола камня вплоть до дюйма во время их предыдущих встреч, Малфой обязательно уже рассек бы себе голову о какой-нибудь неудачно выступивший гвоздь. Он был в бешенстве. Уже не в первый раз он становится участником беседы, которая, на всём своём протяжении явно распологаясь в его пользу, резко меняет свой курс из-за одной лишь незаурядной фразы. Более того, до того, как выслушать аргументы или претерпеть ответный выстрел, его оппонент трусливо сбегает с поля боя с полной уверенностью, что битва осталась за ним. Стоило Грейнджер, глубо уязвлённой его словами, выскочить из кабинета сверкая пятками, бомба, основательно заложенная её последним высказыванием, была активирована, и отсчёт секунд до момента его отбытия в Азкабан начался. Словам Малфоя нельзя доверять, — Драко понимал это как и любой другой волшебник, какого бы не спроси. — Вне зависимости от их достоверности, обоснованности, аргументации. Их вес в любом случае на суде составит не больше десятой доли веса показаний маггла, поэтому такие заявления в адрес человека с подобной фамилией, сродни смертельному приговору, летальны. А если на стороне обвинения ещё и стоит многоуважаемый Гермиона Грейнджер, у самого Мерлина не было бы и шанса. В данной ситуации слабые, пускай и не безосновательные, нападки Драко на Долгопупса гроша ломаного не стоят, что уж точно нельзя сказать о высказывании гриффиндорки, особенно учитывая тот факт, что это именно она занимается расследование того злосчастного убийства. Уже через несколько минут Кастоди доложит об услышенном Макгонагалл, а та в свою очередь сообщит в Аврорат. В лучшем случае, у него был час, и на этот раз времени он терять не желал. Если они хотят отправить меня за решётку за убийство, хотелось бы, чтобы это было оправданно. Сбежав с лестницы, он нырнул направо и перешёл на быстрый шаг. В коридорах было неприятно холодно, а из щелей между ставнями хлипких окон дул осенний ветер, пробирая до дрожи. Малфой был решителен, но он был не готов. В нём кипела ярость, однако не она так больно скручивала кишки. То было отчаяние. Обжигающе ледяное, оно распространялось по его телу, заставляя ноги неметь, а слёзы медленно подниматься по горлу. У Драко был шанс, которым он жаждал воспользоваться. А теперь, когда всё самое страшное, казалось, уже позади, хрупкая башенка его грёз и надежд начала рассыпаться, и он ничего не может с этим поделать. Отмщение! — кричало сердце. Побег, — отрезал разум. Да, он должен бежать. Если прямо сейчас бросится в бега, покинуть границы школы и трансгрессировать куда-нибудь на край света он ещё долго сможет бродить в тамошних лесах как отшельник, может, даже отрастит бороду, заведёт хозяйство посреди берёзовой рощи и станет продавать дерево, в глуши, вдали от Волшебного мира. Всё, что нужно сделать — это отбросить надежды, отказаться от розовых мечт о справедливости, побороть жажду возмездия. Нет, — Малфой, потакая собственной импульсивности, противился этим мыслям, лезущим, кажется, из всех дыр. С другой же стороны он не был недалёким, ему более чем хватала мозгов, а оттого в конце концов он сдался, оглашая финальный вердикт: — если я не найду её в следующие пять минут, то разворачиваюсь, хватаю метлу и долой из Хогвартса. Так, было принято решение. Скитаясь по замку эти пять минут, Драко мечтал о матери. Он вспомнил один из их последних совместных ужинов, когда она в незнакомом синем платье помогала эльфам матери Забини расставлять блюда. Улыбка — до того дня он даже не сознавал как редко он её видел — сверкала на её лице, когда она смотрела на смущённого эльфа, стыдливо дёргаюшего ушами. Такой он хотел её запомнить. Хохочущую, смеющуюся, отвергающую всякие мольбы эльфов оставить работу им. В первую очередь слизеринец подумал о библиотеке. Ему всегда казалось, что там она бывает так же часто, как и в собственной спальне, учитывая объёмы информации, каким-то чудом умещавшиеся в её маленькой черепушке. Что ж, так оно и было, он не ошибся, выдвинув вперёд такую гипотезу, ведь до какого-то момента она действительно практически жила там, скрючившись на жёсткой деревянной скамейке в позе эмбриона с очередной книгой в руках, но потом, когда на горизонте начали маячить Пожиратели Смерти, фокус её внимания сместился и уже не восстанавливался. До убийства, до Письма. Теперь же она обладала скрытыми источниками информации, читать которые на публике было бы просто абсурдно. Быть может, это судьба, — решил Малфой, когда, быстро обойдя библиотеку, не нашёл там ни единой живой души. Время вышло, и, пускай он не заводил часов, слизеринец понимал это как никогда яснее. Как и обещал, он, вздохнув, как бы покаряясь, резво развернулся в сторону выхода из замка, но через пару минут пути остановился в нерешительности перед одной из дверей. Простая случайность. Это займёт всего пару минут. Ей можно, наверное, сказать "пока", — сказал он сам себе. Бросив взгляд на часы и убедив себя, что времени у него ещё хватает, он дёрнул за ручку, и перед его глазами предстала немая сцена. Гермиона Грейнджер, которая ещё час назад горделиво восседала на ужаснейшем диванчике подле него, выдавая острые речи. Вся из себя безупречная, идеальная как всегда, она язвила в ответ на его неискуссные подколки и, казалось бы, держала ситуацию под контролем. Теперь же гриффиндорка полулежала на полу, мокрая от пота, усталый румянец на её щеках жутко контрастировал с болезненной бледностью лица, волосы торчали во все стороны, выбившись из свободного хвоста на затылке. Скрип, сопроводивший его появление, по всей видимости привлёк её внимание, и в ответ она выставила перед собой палочку, сильно дрожащую в её руке. Девушка бродила взглядом пустых, почти безумных глаз по помещению, как будто неспособная его видеть. Сердце в груди Малфоя подскочило, на секунду перекрывая кислород, он напрягся всем телом, буквально силой вынуждая себя сделать шажок вперёд и, удостоверившись, что в коридоре никого нет, закрыть за собой дверь. У него было мало времени, он спешил, однако что-то внутри не позволяло ему просто хлопнуть дверью, оставив Гермиону одну в подобном состоянии. Он подумал о Нарциссе и о том, что бы она сказала если бы он теперь сбежал махнув на гриффиндорку рукой. — Грейнджер, — Малфой выставил перед собой руку в остерегающем жесте, как бы демонстрируя девушке свою безоружность. В голосе его звучал страх, однако боялся он не за себя, а за гриффиндорку, в чём он, конечно, никогда не признается. Ненависти больше не было. Была только паника. Звук голоса Драко вызвал полярно противоположную реакцию той, которую тот ожидал получить. Почти незамедлительно наконечник её палочки заирдел фиолетовым, секундное облегчение — это не Авроры, это всего лишь Малфой — испарилось, и на его месте возник ужас — это Малфой! Гермиона не могла различить мишени, поэтому целилась наугад, а оттого от заклинания было нетрудно увернуться. Вместо названия чар с её губ слетел неконтролируемый не то всхлип, не то громкий выдох. Клякса фиолетовой кислоты приземлилась над левым плечом слизеринца, разъедая плитку. Он вовремя ушёл вправо, но даже если бы не двигался удар пришёлся бы по плечу. Она действительно не видит, — сообразил Драко, не сводя взгляд со стеклянелого взгляда Гермионы. Ему стоило бы развооружить её, но он подумал, что это лишь сильнее её испугает, поэтому, понимая, что вероятнее всего поступает опрометчиво, снова заговорил: — Я не хочу тебе навредить, — палочка Гермионы снова дрогнула, смещаясь по направлению источника голоса, и ещё одна струя кислоты обожгла стену справа от Драко. Стараясь не создавать лишнего шума, без резких движений Малфой достал палочку из кармана. Его терзала неуверенность, однако в итоге, в последний раз покосившись на дверь он мягко прокатил палочку по полу так, чтобы её древко ударилось о ногу гриффиндорки. Та вздрогнула, но, распознав в объекте, выкатившемся на неё из тумана, палочку слизеринца, одной рукой подтянула тело ближе к дверце кабинки, принимая более презентабельную позу. Ноги словно онемели. Собрался по старинке горло перерезать или что ты здесь делаешь? Как я могу быть уверенной, что у тебя нет ещё одной палочки, что ты один? Ты следил за мной? — хотела спросить она, однако как только её губы открывались, лёгкие резко сжимались, выталкивая весь воздух и вместо слов, Грейнджер начинала кашлять, задыхаясь. Гермиона не опускала палочку, но слизеринец рассудил, что его последний жест смог хотя бы отчасти её успокоить, оттого он решился на следующий шаг. Она чётко различила его палочку, следовательно, могла видеть только на близком расстоянии, заключил он — Я сейчас подойду ближе, — максимально успокаивающим тоном сказал он. Рука на древке палочки Гермионы напряжённо сжалась, она сощюрилась, тчательнее вглядываясь в туман. Вытянув обе руки перед собой ладонями вверх так, чтобы это было первым, что девушка увидит, Драко начал приближаться. Их разделяли всего полтора метра, и всё же шаги он старался делать совсем маленькие и громкие, чтобы гриффиндорка могла более отчётливо ощущать его движение и остановить, как только он войдёт в поле её зрения. Её молчание напрягало. Когда из тумана начали проступать пальцы, Гермиона дёрнулась и отпрянула, сильнее соприкасаясь с дверцой. Ей показалось, что он тянется к её шее. Малфой это понял, поэтому он сделал ещё пару шагов, медленно разводя руки в стороны. Рубашка взмокла от холодного пота. Драко сухо сглотнул, отбрасывая последнюю мысль о побеге в угол сознания, и так же неспеша начал опускаться. Он сел на холодный кафель, продолжая держать руки перед собой. Только тогда гриффиндорка сумела разглядеть его лицо. Волосы торчали во все стороны от быстрой ходьбы, губы поджаты, а в глазах плещется непонятная эмоция, которую девушка никогда не видела на его лице. Не знай она с кем имеет дело, предположила бы, что это беспокойство. Почему он не ушёл? Не доложил Макгонагалл? Не прикончил её в конце концов? — мысль терзала их обоих, и у обоих не было для неё ответа. Голос Драко напомнил ей шелест, когда он в полголоса проговорил, нарушая гнетущую атмосферу молчания, следующие слова: — Что происходит, Гермиона? — спросил он, и вдруг ему почудилось, что на глаза Грейнджер навернулись слёзы.