Занавес

      Я затрудняюсь описать то чувство, что окутывало всё моё существо в те дни. Странный клубок ощущений, мерзким осадочком крутящийся вокруг моего сердца, как фальшивый снег в снежном шаре. И что больше в этой ноше: паралича или тошноты? Тоски или истощения мышц? А если и поровну, то как стоит назвать это чувство: лихорадкой или столбняком? Позвольте мне попытаться объясниться теперь. Порой время бежало быстро, почти стремительно, так что я не успевала следить за солнцем, то встающим, то падающим назад за горизонт, а порой тянулось невыносимо медленно, а то и вовсе замерзало, и я часами наблюдала за зависшей в воздухе птицей, раскрывшей клюв в тщетной попытке крикнуть, высказать своё негодование, выплеснуть бессилие, достучаться до небес, которые уже давно от неё отвернулись. Но звука никогда не получалось. Я раскрывала рот, хрипела, выдавливая из лёгких последние крупицы воздуха, заходилась в приступах кашля, и ничего не выходило. В какой-то момент слёзы кончились и пришла сухость. Каждую минуту, если не секунду, я ощущала, как теряю контроль. То, что когда-то беспрекословно повиновалось всем моим приказам, теперь понемногу отказывалось служить, и это чувство желчью опаляло пересохшую от безрезультатных попыток заговорить глотку, не проходя и тогда, когда мне приходилось проваливаться в короткие, беспокойные сны. И это чувство давило на меня безостановочно, как вода на большой глубине давит на тело водолаза, бесконечно ничтожную крупинку в огромном цикле жизни. Отвратительно. О, отвращение! За исключением беспомощного гнева, оно было единственной эмоцией, чей спектр мне довелось досконально изучить, находясь в той камере. Злость выматывала, и в часы усталости, точно разъярённый голодом зверь, долгими сутками преследовавший свою добычу, она безжалостно набрасывалось на изнурённых путников. Также меня томило бездействие. День ото дня мне приходилось наблюдать за собственным разложением. Авроры периодически заглядывали, но они не были способны увидеть этого, не могли ощутить смрад разлогающегося рассудка. Некогда острый и быстрый разум терял свои способности, и вместе с ним угасала и я сама. Однако поняла я это отнюдь не сразу. В тот день меня сопроводили в комнату, в которой должна была состояться встреча с адвокатом. Это был средних лет мужчина с серьёзным видом и угрожающим, почти собачьим выражением лица. Глубокие морщины исполосовали всё его лицо, а нос свисал с его лица и болтался каждый раз, когда он поворачивал голову. Подобное устрашающее впечатление было испорчено в ту же самую секунду, когда он начал говорить. Он заёрзал на стуле, нос его заходил туда-сюда, как маятник, глаза его засверкали обожанием — этот блеск я смогла бы различить даже если бы с концами ослепла. В оболочке делового человека скрывался мальчик-с-пальчик — так я его назвала, ведь едва ли мистер Мюррей, выпрямившись в полный рост, доставал мне до подбородка. Обычно люди такого сорта оказываются для меня добрыми товарищами. Но в этот раз его поведение не играло мне на руку. — Кажется, у мисс Парвати умерла сестра. Вроде, Патриция, или Пасифика, или Падма? Инсульт в таком юном возрасте... Вот, когда это случилось. Эти его слова пронеслись в моей голове, эхом отражаясь от стенок черепа, и тогда лишь я осознала, как глубоко я забралась в своём отчаянном желании наконец сделать всё по правилам. Как никогда чётко я вдруг увидела упряжь, за которую больше не держалась. Я ещё ощущала её шероховатость на своих ладонях, и всё же вела повозку не я. Искра мелькнула у меня перед глазами, я вздрогнула, ощутив последний, невероятный прилив сил, словно после долгого пребывания под водой я вновь сумела сделать глоток воздуха. Тогда я потянулась вперёд и, крепко ухватив уздцы, потянула их на себя. Как прелестно было чувство, охватившее меня в тот момент! Волнение мурашками пробежало у меня по телу, возвещая возвращение контроля. Я снова видела, снова ощущала своё тело, контроль разливался по моему телу, и нечто деспотичное проснулось во мне. Дух бунтарства, торжества, что охватывает мятежника, сумевшего свергнуть с престола короля. Победный клич щекотал горло, а пальцы треслись от непривычного ощущения власти. Но невероятнее всего было другое. Мне, как человеку не столь искусному в писательском деле, будет трудно описать это чувство, если, конечно, то, через что мне довелось пройти, можно так назвать, ибо в ту минуту я ощутила полноту. Не приходилось ли вам когда-нибудь читать про пауков, что, окутав свою жертву паутиной, впрыскивают в её тело токсин, предназначенный для размягчения её внутренностей, после чего с истинно животной грацией сытяться получившейся массой? Вот и я была той самой неудачливый мухой, простофилей, угодившей в немудрёную ловушку. Дни, проведённые в камере, сделали меня непроницаемой, нечувствительной, и я до конца отказывалась замечать то, как медленно что-то вытягивало из меня саму Жизнь. Это что-то, паразит охотился на мой разум. Он отрывал от него крупицу за крупицей незаметно, манипулируя моим сознанием, всем моим ходом мысли. И вот теперь он, обезоруженный, извивался, как уж на сковороде, под моими ногами в попытке вернуть власть. Я не могла его опознать, но слова Гэри открыли мне часть картинки. Совсем незначительную, маленькую, коей обычно пренебрегают, однако я была в отчаянии, и то был случай, в котором подобная роскошь была непозволительна. Догадка, почти не имеющая под собой основания, вот-вот должна была рассыпаться, но я крепко ухватилась за неё, и уздцы вновь выскользнули из моих рук — я снова скована по рукам и ногам, и всё же на этот раз, возможно, у меня есть ключ к этим цепям.

***

      Ну, довольно пафоса. Теперь мы будем говорить серьёзно, оттого начать этот абзац мне бы хотелось с исповеди. Раньше я намеренно опускала этот момент, а теперь приходится каяться. В общем, как-то давеча мне довелось подметить, пролистывая свои рукописи, что всё до последнего словечка в них — враньё. Вот такое открытие. Как зла я была тогда! Рвала и метала, точно дьявол. В конце концов села, переписала, прочла заново и — что вы думаете? — нашла ещё больше лжи, чем в первый раз. Какую же околесица я тогда нагородила, видели бы вы! Денно и ночно я писала и писала, копалась в своих жидких мозгах, вылавливая из них истину крупица за крупицей. Сейчас, разумеется, будучи в ясном уме и твёрдой памяти, я сознаю, что был за моей душой грешок. Не один, конечно, но не вам осуждать мои мемуары. — К чему же ты клонишь, Гермиона? Не томи, — скажите вы. — Что говорить хочу, — ответила бы я, — так это то, что, несмотря на всю оглушительную критику и неправдоподобие, в котором меня наперебой обвиняют все знакомые, верить данному документу мы можете так же, как верите самому себе. Для каждого такое понятие своё, и в этом-то и смысл. И всё на этом. Теперь вернёмся к рассказу. Дни, на протяжении которых мой адвокат пытался выбить мне встречу с необходимым мне человеком, тянулись дольше обычного. После выходки, которую я провернула в переговорной, моё физическое состояние резко пошло на спад. Я больше не могла говорить, видеть, и уши понемногу тоже начинали терять чувствительность, но всё это не имело значения. Я дрожала от лихорадки, непереносимая головная боль вынуждала меня стонать каждый раз, когда я пыталась подняться с пола, нехватка сна окончательно меня сморила, но голод, бесконечная невосполняемая жажда сушила горло и крепко держала меня в сознании. Те дни были полны мучений, и всё же я ликовала. Я не сошла с ума! — хотелось мне закричать. Знание никогда ещё не приносило мне столько удовлетворения, сколько тогда. Однажды встретившись с ним, с паразитом, лицом к лицу, теперь я чётко ощущала его присутствие. Я понимала, что мучения, через которые вынуждено проходить моё тело, было ни чем иным, как местью, причём местью жалкой, местью труса. Он утратил контроль, он позволил мне раскрыть его присутствие и, ниспосылая мне физические страдания, он пытался отыграться, отбить былое преимущество, но тщетно. Томимая нетерпением, теперь я проводила часы за созерцанием тонких манипуляций, что он почти неощутимо проводил в моём сознании. — Ох, как глупо, как жалко! — вы воскликнете. И я отвечу: «Зачем же жить, если порой нельзя отпустить себя и отдаться дурным прихотям?!» Я восхваляла Гэри Мюррея за его словоохотливость и проклинала за медлительность. Тогда я и помыслить не могла, чтобы оказаться неправой. Моя теория казалась мне столь убедительной, столь реальной, что я отрицала все несостыковки, отказывала самой себе в мысли. У меня не было конкретного имени, я не имела понятия ни о мотивах, ни о способах, ни о цели — никакой стоящей информацией я в сущности не обладала, и всё-таки уверенность, опасно граничащая с безрассудством, или, быть может, безумием, основательно засела во мне и росла с каждой секундом. Господи, спасибо, что ниспослал мне этот шанс! И, весь в белых одеждах и жёлтых молниях, сверкающих над его головой, отвечал мне: «Зачем же жить, если порой нельзя отпустить себя и отдаться дурным прихотям?!» «Воистину!» Чего это вы смеётесь? Нет ничего смешного в моих разговорах с Богом. Если вы действительно находите эти строки забавными, жалко мне вас. И я снова отвлеклась! Я, кажется, объясняла первопричину собственной недальновидности. Для этой цели я даже придумала потрясающую метафору. Слушайте. Читая увлекательную, детективную историю, не имея понятия о том, кто скрывается за маской убийцы, мы имеем привычку подозревать самого безобидного свидетеля, героя, чьё алиби неопровержимо. Вот, чему учили меня мои книги. Однако в реальности расклад дел, разгадка, увы, далеко не всегда столь банальна, и ещё реже она лежит на поверхности. Наоборот, в историях, лёгких и очевидных с первого взгляда, истинный преступник в большинстве случаев скрыт, он прячется так глубоко и так искусно, что никому и в голову не пришло бы копать в том месте. Кроме, само собой, главной героини, возомнивший Эркюлем Пуаро, и решившей испытать судьбу. Моё ребяческое поведение, решение, вдохновлённое выдумкой, не должно было сработать. Однако, к моему счастью, преступник, по следу которого я шла, оказался не столь хитёр. Но здесь мы углубляться не будем. Зачем же портить интригу? Не столько боль изводила меня, сколько бездействие. Я сутками сидела в клетке без движения, отчего тело ужасно затекало, а кости болели, и всё-таки я не жаловалась. Мне наивно казалось, что разгадка у меня в кармане, стоит лишь потянуться и ухватить её обеими руками. На самом же деле карманы мои были пусты, и, знай я об этом в минуты тогдашнего моего торжества, возможно, я бы отказалась от своей бездумной идеи, пошла навстречу следствию и доживала бы последние свои дни за решёткой, но (я само собой предпочитаю списывать это на того самого паразита, засевшего в моей голове) мне просто-напросто не хватило на это мозгов. Мои молитвы получили ответ только тридцатого сентября. Неким невероятным образом адвокату удалось-таки устроить мне встречу, обозначив это как — вы не поверите! — "последнюю волю". Ну не смешно ли? В свою очередь Аврорат потребовал полное содействие в расследовании. И под содействием они предполагали признание. Юношеский максимализм загремел во мне с невероятной силой, а уверенность в собственной правоте лишь укрепилась от подобного повышения ставок. Итак, как и когда мы добрались до школы припоминается мне смутно. Как-то раз я в тяжёлых оковах в окружении десятка авторов, Гарри и инспектора Чейза просто возникла из воздуха на пороге Хогвартса. Каким унылым мне показалось это место! Серые безжизненные стены, обросшие мхом и покрытые трещинами. А эти глупые витражи? Ну что за безвкусица! Дом Ашеров я представляю не столь опечаленным, как тот безобразный замок. Но воздух, вот, что меня купило. Ах, свобода! Чувство власти! Пламя жизни из адского чрева! Да, вот, о чём я грезила! По прибытию нас уже поджидал профессор Слизнорт. Чувствовал он себя явно неуютно и, я полагаю, всячески пытался избегать моего взгляда, потому как, пускай глаза мне больше не служили, но определять наблюдает ли кто за мной я нисколько не разучилась. У него покраснел нос, и он безостановочно бормотал какие-то бессмысленные любезности так, как только Гораций Слизнорт и умел. Его нервозность подкрепляла врождённую словоохотливость. Я шла по большей части по памяти и несколько раз чуть не разбила лоб о никак не ожиданные ступеньки. Кажется, коридоры были пустыми, и всё-таки я не могла отделаться от чувства, будто весь Хогвартс — да что там, весь мир! — замер, обращая свои осуждающие взгляды к Гермионе Грейнджер, жалкой слепой девочке, что едва могла перебирать ногами, пытаясь подстроиться под шустрый темп шагающих рядом авроров. Déjà vu и никак иначе! Но всё это блекло, стоило мне услышать тот звук. Раньше я называла его песней, теперь же он походил на крик. Завывающий, нетерпеливый, он коснулся моего слуха, стоило нашей процессии ступить на земли школы. Наверное, я улыбнулась, не помню. Когда мы достигли точки нашего назначения, мне не составило труда догадаться где конкретно я находилась. Я услышала приглушённый, почти горький вдох, ощутила ее взгляд и едва сумела сдержать себя и не закатить глаза. Струны всего моего существо неприятно бренькнули, когда Макгоногал, шелестя плащом сделала несколько инстинктивных шагов в мою сторону. На мгновение мне показалось, что она меня коснётся, притянет к себе, и я чуть подалась вперёд, резко осознав, как сильно мне не хватало человеческой ласки, но этого так и не произошло. Я не следила за разговором, обратилась в слух только тогда, когда Слизнорт чихнул, и ещё раз, и всепрощающий голос Макгоногал пролепетал: — Ох, Гораций, я прошу прощения, с этой шерстью одна морока. Постоянно забываю, что у вас аллергия! Потом разговор снова зашёл о делах, и я вернулась в диалог, только заслышав собственное имя. — Предлагаю перейти от слов к делу, — инспектор Чейз, по всей видимости, находился в приподнятом настроении духа. — Директор Макгоногал, будьте добры, подсобите мне с чашей. — Прошу меня простить? — голос принадлежал моему адвокату, присутствие которого явилось для меня сюрпризом. — Об этом мы не договаривались. Соблаговолите следовать протоколу. Если же вы забыли его условия, не стесняйтесь попросить у меня копию. Нотариальная доверенность прилагается. Парвати, — подозвал он, и девушка без слов просеменила где-то позади меня, шелестя бумагами. Я удовлетворённо улыбнулась. Этот человек всё-таки знает свое дело. Я ошиблась на его счёт. (Странно, в последнее время я начала что-то часто ошибаться.) Не видела, но почувствовала, как Винсент закатил глаза. — К чему эти формальности? Порядок не имеет значения, — адвокат Мюррей молчал, и в конце концов инспектор отступил: — Что ж, будь по вашему. В этот момент я вздрогнула. Жутко, заметно. Так что этот жест больше напоминал судорогу, нежели дрожь. Обернулась в направлении, где по моим предположениям стоял мой адвокат, и жестом, едва посильным, пошевелила запястьями, тесно окутанными железными кандалами: перо. Мистер Мюррей среагировал моментально. Ему было уже известно о моей, как он назвал это, "немногословности". — Дайте ей бумагу! — строго воскликнул он, и авроры задёргались, закрутились вокруг меня в волшебных вальсах, а после подвели меня к столу. Руки дрожали непонятно отчего. Перо отказывалось лежать в ладони и постоянно норовило выскочить. — Почему бы не сказать? Что это? Байкот? Внезапное, не знаю, преподношение Мерлину? Обет? Через несколько минут мне-таки удалось нацарапать моё сообщение. Вежливым покашливанием адвокат Мюррей отогнал любопытных авроров и единолично поднял листок. Ознакомившись с его содержанием, тот нахмурился: — Гермиона, ты уверена? — шёпотом переспросил он. Я кивнула. Тогда он продолжил: — итак, мисс Грейнджер хотела бы предложить вам соглашение. Она отдаёт вам свою память, всё, каждую секунду, если пожелаете. А вы в свою очередь... — Гэри остановился, выдерживая паузу, — предоставите ей возможность поговорить с мисс Миртл... тет-а-тет. Чейз усмехнулся, и смешок это был так омерзительно слизок, что все присутствующие, кажется, сморщились, останавив свой танец: — Зачем бы мне это делать? — он развел руками, оглядываясь на колег, что одобрительно поддакивали каждому его слову. — Мы получим эту информацию в любом случае. Сейчас или двадцать минут спустя. Он был прав. Глупая, глупая Гермиона Грейнджер! Но, друзья, позвольте мне сказать в мою защиту, зачем же я так поступила. Мне хотелось его задеть, сыграть на его нетерпении, отыскать на его теле несросшуюся рану и засунуть туда свои грязные, сухие пальцы, заставить его следовать моим правилам. Теперь же: долой показушничество! И ангелы, — не хотелось мне упоминать про них, вдруг вы бы сочли меня спятившей, а я, ну вы знаете, не спятившая, — что давненько сидели в моей голове, вторили мне, одобряя сей слоган. — Небеса на твоей стороне! — запели они, и голос их, шелковистый, тоненький, сладкий, мёдом разливался в моей душе. «Действительно, подумалось мне, у меня есть план, да какой! Люди такого сорта никогда бы не придумали нечто подобное! Ха!» И грязная улыбочка растянулась на моём лице. И Винсент подозрительно нахмурился. Он бросил взгляд на моего адвоката, что, подыгрывая мне, тоже сдержанно ухмыльнулся: — Что ж, — сказал Гэри с поддельным ликованием, — на нет и суда нет. Не помню уж, что дальше происходило. Я стояла там, слушая прекрасное пение ангелов, покуда пара Авроров не подхватила меня под руки и не выволокла из кабинета. Ноги не работали, однако — стоит ли мне говорить? — сердце моё парило. Мысль моя мертвым грузом, якорем тормозила моё существо, но грудь моя победно вздымалась, и сердце пылало, точно обьятое адским пламенем. — У тебя есть пять минут, — услышала я голос Гарри через какое-то время. — И не вздумай чего выкинуть, Гермиона. Я тебя знаю. Ох, как он ошибался! Как много заблуждений крутились в его малодушной тесной головке! Когда дверь за моей спиной закрылась, я окончательно пришла в чувства. Тяжёлые стальные наручи тянули все моё тело вниз, так что ещё чуть-чуть и позвоночник мой надломился бы, как надламываются сухие деревья в грозу. Мне даже показалось, что я слышу хруст, но пение — ах, как потрясающе они пели! — спасло меня от всех бед. Я едва шагала, ибо коленки дрожали, подгибались, замедляя движение. Стоило мне услышать голос, — Миртл, догадалась я, — я напряглась, подняла руки и приложила трясущийся указательный палец к губам. Девочка тут же умолкла, во взгляде мелькнуло любопытство. Дойдя до раковин, мне понадобилось одно нечеловеческое усилие, чтобы не повалиться на пол. Я схватилась за скользкую керамику, набрала в лёгкие побольше воздуха, нашла невидимые уздцы... Ангелы восхищённо захлопали крыльями где-то у меня за спиной, когда на месте круга раковин возникла зияющая пропасть. Следующее, что помню — трубы, затем — вода и крик. Воздуха больше не было и теперь я погружалась на дно Чёрного озера, увлекаемая тяжестью наручников, плотно сжимающих запястья. На этот раз полета не было. Было только удушье, чернота, холод и чья-то рука, вся в перепонках, схватившая меня и потащившая в неизвестном направлении, и чем ближе мы подбирались к точке нашего назначения, тем пронзительней звинел в моей голове тот самый крик. И тем ярче и обильнее разливалось во мне ликование. Радость. Азарт! «Вот, как всё должно быть! Вот оно!» Очередной пробел, и вот я лежу на полу, и лёгкие мои вновь раскрываются, глотая желанный воздух. Пол был покрыт водой по щиколотку. Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем мне удалось подняться на локтях. Ног я больше не чувствовала. Ровно как и наручников. Я ощупала землю и улыбнулась. Гнусный, гнилой смех, смех сумасшедшего, что дёргается в судорогах по дороге на эшафот (как хорошо сказано, Гермиона! Я бы даже сказал отлично!), пронёсся эхом по незыблемой тишине помещения. Неужели это я? Смех повторился и во второй раз, стоило мне натолкнуться на некий предмет, ощупать его руками. «Зеркало, Господи, Зеркало, я нашла его!» Господь отвечал мне, и я дрожала от возбуждения, слушая его наваждения. Я подползла к поверхности зеркала, ощупала раму. Опьянение от чего-то неощутимого охватило меня так, как алкоголь никогда не смог бы, сколько бы его не пей и как бы не разводи. Ну же, извивалась я в невиданной доселе агонии, покажи мне его. Покажи решение! Глотка разрывалась в хрипы, сердце бешено шумело, пот стекал по всему моему телу, обозначая конец. Тьма, которая застилала мои глаза неделями, казалось бы, немного двинулась, и на секунду, мгновение, столь мимолётное, что стоило бы мне моргнуть и я всё бы пропустила, я увидела Его. И пазл сложился. Рассудок на миг затрепетал, испуская последнию искру своей жизни, и, подобно птице, что, исполнив свою лучшую песню, бросается грудью на шип терновника, исчез, рассыпался, обратился в пустоту. Ангелы смолкли, растворились. Господь покинул меня, и голод, что так долго изводил меня, лишая сна, наконец был утолён.

***

      Проснувшись, признаюсь честно я долго не могла понять, что это происходит. Но вот когда поняла, осознание пронзило меня с силой молнии, божественной мощью, не меньше! Я смеялась, но губы мои оставались сомкнутыми. Не сон, не бдение, так как бы вам описать это состояние? Начнём с очевидного. Я была абсолютно парализована ниже таза. Не чувствовала ровным счётом ничего, словно огромный такой булыжник свалился с небес мне на ноги и всё лежит там теперь и лежит. Также не работали ни глаза, ни уши, ни язык. Но рассудок! Казалось, череп мой вдруг расширился до невиданных размеров, а сознание моё вышло и за его пределы. Я чувствовала, —нет, знала! — что сейчас я знаю всё, и так мне это льстило... Ну убила и убила! Кто в наши-то дни никогда никого не убивал? Вы знаете сколько людей убил Гарри Поттер? — Знаешь, Гермиона, — сказал тогда мне Дьявол, на что я закатила глаза. Опять сейчас начнёт искушать! — Знаешь: умереть на самом-то деле очень просто. Для этого надо всего-то сорок раз подряд глубоко, глубоко, как только возможно, вдохнуть, и выдохнуть столько же, из глубины сердца — и тогда ты испустишь душу. Ну как? Хочешь испробовать?.. Ох уж этот чёрт! Ну искуситель! Уже на семнадцатом вдохе я выдохлась: — Эх, мистер Ашер, — разочарованно выдохнул он. — Даже на это вы не способны, — и исчез. А тем временем всё шло согласно плану. Я не могла двигаться, но сердцебиение всё ещё ощущала. Оно ускорялось и ускорялось, и тут я поняла: пора! Не помню как точно, но я вдруг очутилась на полу. Мне не составило труда нащупать на полу камешек, однако попотеть всё-таки пришлось. Сердечко колотилось все быстрее, ручонки мои дрожали; сил мне хватило ровно на то, чтобы высечь на полу камеры четыре косых символа, а затем в глухой, пугающей тишине мысль: Как тихо! Ах, а как пусто. Какая пустота. Во мне. ...и только тогда Гермиона Грейнджер испустила дух.