Дедаловы крылья

Открывшаяся консоль предлагает Адаму неприлично «богатый» выбор. Разблокировка дверей после посадки и остановки двигателей, и вывод обратно окна с вводом пароля. Никаких «true|false», крестиков и галочек, как ожидал Дженсен. Опция открытия дверей для него пока что бесполезна, так что он скрывает консоль и возвращает внимание к своей тлеющей сигарете. Вот и нюансы работы с Притчардом. Не «открыть двери», а разблокировка, возможная только после посадки. Все, с кем он работает, для него — заведомо обезьяны с ножницами, у которых один интерес — ткнуть их себе в глаз. И ведь зачастую даже прав оказывается. Фрэнк бы и рад ошибаться, но, немного поработав с людьми, уже перестаешь удивляться, когда очередная обезьяна простит достать ножницы из места, где их ни по одной физически вообразимой причине быть не должно. Выбор пароля — одновременно какая-то очередная попытка зацепиться за прошлое (почти сентиментальная, если Притчарду, конечно, такое свойственно), и при этом банален до нелепого. Кличка усыпленного питомца? Спасибо, что не «девичья фамилия матери», качает головой Дженсен. Интересно, Притчард знал, что собаку собираются усыпить, не дожидаясь, очнется ли Дженсен? Или тоже уже после узнал из чужих писем? В то, что для абсолютно здорового ласкового и любопытного пса не нашлось места ни в одном возможном приюте, Дженсен не верил. Скорее всего, подруга Рид, взявшая собаку к себе на время, даже не собиралась искать. Вряд ли Фрэнк хотел ковыряться в старых ранах. Просто придумал в спешке самый тривиальный пароль, который Адам сможет угадать. В салоне вертушки все еще тихо. Прошлые несколько бессонных ночей стараются взять свое, давят на металлические плечи, магнитом тянут в откидное кресло. Дженсен сопротивляется усталости старательно, но недолго. У него всегда был чуткий сон, но в таких условиях и в такой компании отдых ощущается как непростительная роскошь. Время до Праги течет в вялой тревожной полудреме. Дженсен уверен, что не спал. За закрытыми веками фантомно чесались ненастоящие глаза. Аугментации сохнуть и болеть не могли, но Дженсен догадывается, что еще наслушается от Коллера в подпольной клинике о неподобающем обращении со своими железками. Перед открытыми глазами лицо Фрэнсиса с этими требовательно глядящими черными овалами синяков. За закрытыми — всё то, что он делал в тюрьме вперемешку, чтобы проще было вспомнить детали для отчета и найти баланс между ложью и замалчиванием. Выбор без выбора. В успешно завершенной миссии письменный отчет из офиса — не самое главное. Прага встречает барабанной дробью капель по крыше. Миссии Дженсена настолько часто заканчиваются посадкой в дождь, что по нему можно было бы сверять погоду еще в Детройте. Вода заливает тонированное лобовое стекло сплошным потоком, когда Адам снова просовывается в кабину пилота: разблокировать двери. В закрытом пассажирском отсеке нервно мнется Герреро, разминая пальцы. — Ну что, брат... Вот и оно. Код Черный Опал, мать его, — бурчит он и резко разворачивается к Адаму, заглядывая в глаза, как там, в одиночной камере. Разве что телом не льнет, но и дверь камеры смертников их больше не разделяет. — Вальтерс. Не топи меня, ладно? Дженсен смотрит в ответ устало. Герреро теперь уже почти не его проблема. — Моя миссия была тебя вернуть. Не проверка твоей лояльности, — хрипит Дженсен, подразумевая, что мешать ему вернуться в Интерпол не собирается. Эктор выдыхает. Не с облегчением, но с нервной решимостью. Спустя столько лет он, наконец, снова агент, а не заключенный. Неизвестно только надолго ли. Еще остается Вортмюллер и уж его рассказ со всеми подробностями запросто смог бы «закопать» Эктора и все его попытки доказать, что он действовал в рамках своего задания, а не личных интересов. Но сейчас повлиять на это шанса не будет — Эктор уже упустил шанс застрелить Питера в Пентхаусе. Теперь остается только встречать возможные последствия. Сейчас, к концу полета, Герреро даже рад, что не успел застрелить Вортмюллера. Он чувствует, что его собственная жизнь сейчас сильно зависит от доклада коллеги. Абсолютно ясно — если бы он застрелил врача, притащившегося латать их хакера, настрой Вальтерса был бы иным. Герреро смотрит, как Дженсен поднимает Притчарда с откидных сидений, и напрягается. Ему должно было быть все равно. Он вполне осознанно злился за отнятый трон «Свалки», но… почему-то ему не все равно. Он ожидал, что, возвращаясь в Интерпол, снова ощутит забытое чувство принадлежности, но этого так и не случилось. Еще при посадке он вдруг с особой ясностью осознал: трое в робах в вертушке (даже считая Вортмюллера), были ему ближе, чем кто угодно снаружи на посадочной площадке. Потому что они знают каково это. Каково находиться там. Ходить в желто-оранжевом, зная, что ты один против всех, сам по себе, пока кабинетное начальство выбирает топпинги к своему кофе. Даже Вортмюллер, будь он неладен и за что бы ни сидел, свое место тюремного врача выстрадал. Ему все привилегии не достались просто за заикание и чудаковатость. Герреро косится на него и, хотя он все еще с удовольствием всадил бы ему пулю, кабинетных крыс он сейчас ненавидит чуть больше. Двери открываются и снаружи уже совсем другой, хорошо забытый мир. Ночная Прага с той самой «Красной королевой» где-то недалеко. Герреро пропускает остальных вперед, предпочитая держаться за их спинами. На него больше не оборачиваются, оставляя хотя бы эту свободу: отсюда ему деться некуда. Вортмюллер топчется у выхода, пока Дженсен шагает под желтоватый свет прожекторов небольшой посадочной площадки: — М-мехия, в-вы… н-нне пожалеете, что н-не в-выстрелили… — Уже жалею, — огрызается Герреро, внутренне удивленный тому, что это на самом деле неправда. Холодные капли тяжело падают за шиворот, мгновенно пропитывая тюремные робы. Волосы Фрэнка липнут ко лбу, вбирая воду. Дженсен выдвигает линзы. — Агент Дженсен, агент Герреро… — Джим Миллер кивает сошедшим с трапа СВВП подчиненным, и Герреро про себя усмехается: «ну конечно, блядь, он не Вальтерс». Только к Дженсену, в отличие от него, тюремная маска не то что прирасти не успела, он к ней даже не привыкал. Герреро догадывается, что и не собирался — настолько долгое прикрытие это не для всех. Еще один незнакомый агент держит над директором Центрально-европейского отделения ОГ-29 раскрытый зонт, но темно-серый костюм Джима Миллера все равно выглядит черным от воды. Его придирчивый взгляд падает на Вортмюллера. На тело в руках Дженсена. И затем вопросительно поднимается к нему самому. — Нужно переливание. Сейчас. Вторая положительная. Дженсен не разменивается на объяснения сразу, и делает шаг в сторону нескольких мужчин в халатах, очевидно, ждавших как раз на случай, если агенты столкнулись с последствиями бунта. Группу крови Притчарда он помнит из взломанных личных файлов ШИ, в которых ковырялся когда-то просто потому что знал, что Притчард копался в его собственных. В планах тогда было позлить его упоминанием ареста, а не использовать информацию по назначению, как сейчас. Адам встречает взгляд Миллера стеной решительности и спокойной уверенности. — Я объясню все позже. — Не сомневаюсь, — морщится Миллер, в очередной раз за короткий срок убеждаясь, что к методам работы Дженсена придется привыкать. Он читал досье: у Адама всегда были проблемы с субординацией и собственный четкий моральный компас. Уволен из полиции за отказ исполнять приказ убить аугментированного подростка-бунтовщика в далеком 2025 году в Мексикантауне, и за то, что после этого вступил в перестрелку с отрядом своего бывшего командира. Командир, впрочем, тоже не задержался на службе, вскоре примкнув к террористам. Позже многие решения в работе на ШИ Дженсен принимал уже сам, что чаще поощрялось руководством. Может, это одна из причин, почему главный директор ОГ-29, Джозеф Мандерли, впихнул им его в уже укомплектованную опер-группу? Этим вопросом Миллер задавался какое-то время, но ответа пока найти не мог. Оставалось надеяться, что агент проявит себя в полевой работе, потому что неподчинение приказам Джим Миллер в отделе терпеть не собирался. Сейчас, несмотря на осложнения в виде бунта в тюрьме имени Пенли Т. Хаусфатера, Дженсен выполнил миссию, но даже в задании с такой простой и четко сформулированной целью сделал все в итоге по-своему. Об этом свидетельствовали двое пока неизвестных заключенных, вывоз которых не был его целью. И если первого по указанию Адама забирают врачи, то второго придется разместить в камере их подземной базы для выяснения подробностей. Герреро уходит с другими агентами, ему еще предстоят допросы и отчеты. — Я рассчитываю, что объяснения будут исчерпывающими, агент, — Миллер не закатывает глаза, хотя и хочется, но не может сдержать тяжелого выдоха. Ну и свинью ему, похоже, подложил Мандерли. — Я понимаю, сэр. Уверяю вас, они такими и будут. Я зайду к вам лично после завершения отчета, — кивает Дженсен и с небольшой паузой добавляет: — Не ожидал увидеть вас на посадочной площадке. Он произносит последнее достаточно деликатно, но смысл ясен: Миллеру с его точки зрения не по статусу быть здесь. Работая в ШИ, Дженсен привык, что директор не покидает кабинета. Джим понимает заложенный в словах вопрос из тех, на которые не обязан отвечать. — Мы получили заранее сигнал о твоем возвращении. Учитывая тревожные новости из Аризоны, хотел убедиться лично, — поясняет он, разворачивается и направляется к выходу с посадочной площадки. — Не заставляй меня ждать, Дженсен. Адам провожает его тяжелым взглядом и поднимает лицо вверх, разминая шею. Дождевые капли бьют по стеклам линз, скрывающих глаза. «Сигнал», очевидно, тоже дело рук Фрэнка: сам Дженсен в условиях отсутствия официального транзита подал сигнал о прибытии уже ближе к посадке. «Место, где вашу парочку ждут». Убедиться лично в том, что их ждут — его манера работать.

***

Первое, что хочется сделать, это скинуть тюремную робу и переодеться в уже родной черный плащ. Дженсен делает это еще на пути на базу. Лишнего внимания не хочется. Отчет из кабинета приходится писать обтекаемо. В «Пентхаусе» Притчард несколько раз пытался прикрыть бывшего коллегу и его легенду, и теперь уже его очередь ответить тем же. Притчарду в этом отчете делать нечего. «Ричард Франциско, можно просто Фрэнк»… Много, конечно, пользы от псевдонима, если он почти не отличается от имени в паспорте. Тюремная кличка Фрэнка не лучше. Его отчет рассказывает историю бунта Флосси, применения таблеток-блокаторов сигнала от Вортмюллера, классифицирует убийство Дзена как «самооборону» со стороны Герреро, и содержит те подробности, что касаются «Свалки» и Стенджера. За время работы в Шариф Индастриз он научился убирать из редких отчетов то «личное», которого временами хватало, так, чтобы достоверность не слишком сильно страдала. В то время еще всегда оставался знающий любые подробности Фрэнк, но тот предпочитал держаться от всех отчетов Шарифу подальше до тех пор, пока они не были связаны напрямую с отделом кибербезопасности. Слова не идут даже для простого отчета, Дженсен пишет его машинально, не задумываясь и изредка опуская подробности, связанные со встречей с Притчардом. Это несложно — достаточно убедить самого себя, что это лишь еще один случайно встреченный заключенный, и что без его вмешательства исход миссии был бы примерно таким же. Если эта переменная ничего значительно не меняет, то можно без ущерба ее пропустить. Для Дженсена эта переменная меняла все. Давала доступ к аугментациям, отсутствие постоянных приступов боли, возможность не сталкиваться с таблетками Дилера и, главное, позволяла ощутить, что даже там, работая под прикрытием, он все равно оказывается не один. И из «настоящей» прошлой жизни вокруг не только чертов Дзен. Перечитывая свой отчет и планируя, что скажет Миллеру, Дженсен невольно задумывается, как странно и даже наивно будет выглядеть со стороны его безусловное доверие Притчарду. Особенно учитывая, что они столкнулись «по делам» в месте, где по документам их обоих никогда не было, а сам факт того, что Притчард находился там, был нарушением длинного ряда законов. Далеко за рамками корпоративного шпионажа, которым Фрэнсис промышлял и раньше. Адам, конечно, мог бы сколько угодно пытаться врать Миллеру. Но на подпольной базе Интерпола изобретать ложные прикрытия бессмысленно. Фрэнсис ранен и его личность установят мгновенно, как только он попадет на стол к медикам. Доступная Адаму роскошь — недоговаривать. Когда Фрэнк очнется, Миллер еще наверняка придет поговорить с ним лично, но что-то — опыт или просто вера в способности Фрэнсиса, — подсказывало Дженсену, что тот еще вывернет этот разговор себе на пользу. Адам кладет перед Джимом Миллером отчет и, сложив руки перед собой, дожидается, когда тот пробежится по тексту взглядом. Только позже начинает говорить. Теперь уже правду, такую, как есть. Как наткнулся на Притчарда, как воспользовался ситуацией с избиением, чтобы попасть в медсанчасть и украсть клеточные батареи, как тот открыл ему доступ к аугментациям и позже помог остановить попытку Герерро сбежать самостоятельно и саботировать миссию. Несмотря на то, что по его рассказу Притчард действует исключительно в интересах Интерпола, проблема в том, что он об этих интересах в принципе знает. Миллер слушает терпеливо, но мрачнеет с каждой новой деталью. Очевидно, оценивает степень вовлеченности постороннего, и итог ему не нравится. Миллер прятался от ситуаций, в которых он не знает, что сказать, в работу. Но Дженсен притащил их ему и сюда. — Ты всегда так работаешь? — Миллер медленно выдыхает. — Нет, сэр. Бунт, дела Свалки и гражданский в планы не входили. Как и то, что агент Герреро попытается саботировать Черный Опал. На целях это не сказалось, и мы сейчас говорим о результатах выполненной миссии. — Дженсен решает стоять на своем. Опыт подсказывает, что после успешного завершения задания в разговоре с вышестоящими лучше не уступать инициативу. Иначе, даже если ты сделал все что мог, тебя заставят поверить, что ты облажался. — Позвольте задать вам вопрос, сэр? Миллер поднимает на него недоверчивый взгляд с легким прищуром. Обычно по итогу миссий это он задает агентам вопросы. — Можешь задать, агент. Ответ не обещаю. — Что бы вы сделали, если бы встретили дорогого вам человека в таком месте? Дженсен уверен: Фрэнк бы закатил глаза, услышав это. Но он не узнает. Миллер немного опускает голову и его взгляд на мгновение стекленеет в глубокой задумчивости, пока он думает о бывшем муже и приемных детях. Подробности его личной жизни Адам знает плохо: лишь недавно присоединился к ОГ-29, чтобы иметь шанс покопаться в приватной переписке начальства. Но того, что он слышал, хватило сопоставить, что Миллер находится посреди тяжелого бракоразводного процесса. Попытки сохранить семью, не потерять опеку над тяжело больным ребенком, требующим не только особого ухода но и, с точки зрения мужа Миллера, установки аугментаций, к которым у самого Миллера отношение было не лучшее... Работа помогала отвлечься, но это не значило, что все это куда-то исчезало из жизни Джима. Если бы они были в Шариф Индастриз, личная жизнь руководителя, да еще и такая, была бы любимой темой для сплетен во всех коридорах, но здесь, в ОГ-29, об этом практически никто или не знает, или не говорит. Не положено. Не интересно. Дженсен при всем желании тем же похвастать не может. Он собирает любую информацию. Возможные связи руководства с Иллюминатами обязывают узнавать обо всех как можно больше. Миллер интересовал Джаггернаут, а значит — Януса. Янус интересовал Дженсена. Правда, и интерес Януса к Интерполу был взаимным: Миллер давно хотел изловить и допросить Януса. Не догадываясь, впрочем, что агент Джаггернаута стоит напротив него прямо сейчас. — Интересно с твоей стороны предполагать, что я бы мог встретить такого человека во время его незаконного проникновения в тюрьму для аугментированных, — бормочет себе под нос Миллер, барабаня пальцами по столу. Учитывая подробности миссии, представлять подобное казалось абсолютным абсурдом, пусть и очевидно, что Дженсен спрашивает абстрактно в более широком ключе. Такой вопрос требовал смелости и наглости, но Миллер еще из досье знал, что Дженсен ими обладает. И иерархия званий его не волнует. Миллер делает глубокий вдох и шумно выдыхает, качая головой. У него тоже не самый длинный список «дорогих людей». Удовольствия от подкинутых воображением сцен он не испытывает. — Я бы сделал то же самое. Надеюсь. Молчание между ними тяжелое, но уважительное с обеих сторон. Адам выходит из кабинета с ощущением, что могло быть и хуже. Шансы все испортить для себя и Фрэнсиса еще есть, так что стоит и дальше держаться этого своего отчета, в котором настоящий Фрэнк отсутствует. Дженсен достает из кармана маленький зип-пакет. На дне в нем ютится не-совсем-мармеладный мишка. Учитывая список веществ, перечисленный Дилером, у Фрэнка в крови наверняка найдется достаточно сомнительный коктейль запрещенных препаратов, вызывающий вопросы. Поэтому Дженсену в устном рассказе пришлось честно выложить Миллеру про риск, на который пошел Фрэнсис, используя таблетки-блокаторы. Молчать об этом смысла не было, Дженсена интересовали возможные последствия, а не потенциальное осуждение. Смайли, он же Дэниел Флетчер, не сразу обращает на подошедшего Дженсена внимание. Слишком увлеченно печатает что-то на рабочем компьютере. Адам давит усмешку и бесшумно останавливается у его плеча. На экране в очередной раз открыт его недописанный роман «Тем временем», который уже не первый раз игнорируют издательства. Дженсен успел покопаться в его личном компьютере и ощутить дежавю: Притчард когда-то сталкивался с таким же со своими сценариями. Только вот в успех Смайли Дженсен верил меньше — ему попадались отрывки этого романа, и это было классическое нуарное чтиво от первого лица, где безупречный главный герой пытается добиться внимания женщины, а параллельно строит из себя детектива. С Фрэнком их роднило желание списать героя с себя и скудная фантазия на имена. Смайли не поменял даже имена некоторых девушек из коллег, ставших в его работах объектами обожания и откровенных фантазий. Что хуже — вписал в текст и Миллера и, собственно, Дженсена. Адам не отказывает себе в удовольствии взглянуть на экран. «— Ты уверен? — Уверен ли я? Я все проверяю дважды. Я провел несколько экспериментов и эта штука просто уничтожила все на своем пути. Если мы не вернем груз, погибнут тысячи. — Проверь еще раз, Смайли. Потом поговори с Миллером. Она вернулась ко мне, лишь только я завершил звонок, усевшись на темный кожаный диван, и подняла глаза. "Кто это был, дорогой? Ты слишком много работаешь, Дэниэл," — сказала она. Я прижал ее к себе. — Да так. Агент Дженсен...» — Флетчер… — обращается Дженсен, когда наблюдать надоедает, старательно сдерживая ухмылку. Выдают только дрогнувшие уголки губ. Смайли так подскакивает на месте, что вздымаются полы его белого халата, и на секунду его даже становится жаль, потому что его лицо меняет несколько цветов подряд. — Адам! Твою ж… Нельзя так подкрадываться! Я понимаю, что это в твоем Дженсен-стиле, но у нас так помрет кто-нибудь! — Смайли парой кликов переключает экран на рабочие задачи и поджимает губы, пытаясь понять, успел ли Дженсен что-то прочитать, или только подошел. — Не хотелось бы, — с вялой улыбкой хмыкает Адам. Взвешивает, подбадривать ли Смайли с его писаниной. Ему ведь нужна его помощь, пусть даже в рамках рабочего дела. Лучше всего, наверное, не лезть не в свое дело. — Что у тебя? Тебя Миллер прислал? — Дэниел морщится, тоже предпочитая побыстрее закопать не поднятую тему своего романа. — Нужно провести полный анализ и изучить состав. Будет хорошо, если сможешь дать информацию по каждому использованному веществу в составе. Влияние на ЦНС, действие, последствия, запрещенность, взаимодействие с разными типами аугментаций, сочетание с нейропозином. — Адам протягивает последнюю таблетку от Дилера, которую берег сначала для себя, а после из-за Фрэнка. Едва удерживается, чтобы не добавить «и проверь все дважды, как всегда». — Это что? Наркотик какой-то? Мы и таким теперь занимаемся? — Флетчер хмурится, но пакетик забирает. — Это касается операции в Пентхаусе, — весомо произносит Дженсен и упирается в Смайли настойчивым взглядом. Легкомысленное отношение Смайли к вещдокам сейчас недопустимо. Для Адама это — личное. — Это последний и единственный образец, Смайли. Работа срочная. — Да понял я, Адам! У тебя прям на лбу написано «я из тюрьмы аугов вернулся»! Дженсен вскидывает бровь и смотрит на него со всей выразительностью, на которую способно Шарифовское «сделано с любовью». Маркировка аугментации у него на лбу и правда была. Адам все еще задавался иногда вопросом, нельзя ли было обойтись без этого. — Хорошо, хорошо! Извини. Работаю. — Флетчер вскидывает руки в шутливом жесте и, одергивая манжеты халата, отходит к шкафам с реактивами. Дженсен открывает рот, чтобы сказать, что вернется за результатами, но останавливает себя. Смайли уже должен был это понять и так, ни к чему нервировать его дальше. Когда дверь лаборатории закрывается, Дженсен останавливается и медленно выдыхает. Весь срочный список дел завершен, и свобода действий на мгновение парализует. Разумным решением кажется проверить, как разместили Притчарда, и отправиться домой, чтобы смыть с себя Пентхаус и залить все это щедрой порцией алкоголя. Он не принесет много пользы, если и дальше будет расхаживать с видом «я из тюрьмы аугов вернулся», как это справедливо назвал Смайли. Все внутри протестует против идеи оставить Фрэнсиса на базе Интерпола без присмотра. Уйти, когда он здесь, иррационально ощущается пусть и разумным, но почти предательством. Медицинский отсек в ОГ-29 крошечный. Пара-тройка обычно пустых коек и ширма. Надолго здесь не оставались, это было временными условиями, пока Интерпол решал, куда отправлять раненных агентов. У них камер для заключенных на нижнем ярусе и того больше. В одной такой прямо сейчас, скорее всего, допрашивают Вортмюллера. Оранжевая роба Притчарда, частично срезанная с тела прямо так, чтобы не разбираться с застежками, валяется на стуле на пути в отсек комком оранжево-черного тряпья с бурыми подтеками. Дженсен замедляет шаг. То, что он притащил Фрэнка в Интерпол, уставшему сознанию кажется сюрреалистичным сюжетом в духе того, что строчил Смайли, когда он вошел. Фрэнк оказывается за ширмой и Адам благодарен хотя бы за это. Рядом уже никто не возится, все закончили еще пока он разбирался с отчетом. Над койкой висит пара инфузионных мешков капельниц — на треть пустой гемакон и какой-то мутный раствор. Смотреть на него в таком виде странно. У Дженсена ощущение, будто он нарушает закон, настолько это противоестественно. Но мысль, что Фрэнсис выбрался из Пентхауса живым, расслабляет сжатые до скрежета металла кулаки. Дженсен опускается на стул за ширмой и откидывается на спинку, вытягивая ноги. Оставаться здесь на ночь бессмысленное геройство, но не уходить сразу он себе позволить может. Если повезет, дождется результатов анализа от Смайли, но зная того, лучше будет зайти завтра. К тому же, и ему, и Фрэнсису, нужно еще вынуть из шеи проклятый Тай-Юновский чип. Это не что-то, с чем можно заявиться в Протез. Рука тянется к шву на шее. С другой стороны, Фрэнку будет только больше поводов объясняться, если штатным медикам придется еще и доставать чип. Дженсен пришел к шаткому пониманию с Мюллером, и лишнее внимание от остальных все испортит. Лучше разобраться своими методами и у Дженсена есть на примете подходящий «медик». Эта мысль заземляет. Дает почувствовать, что он действительно вернулся. Бодрит ровно настолько, чтобы хватило сил не только поднять себя со стула, но добрести до служебной квартиры и пнуть пару коробок, загораживающих путь к кровати. Дженсен не скучал по этим черным шелковым простыням, он провел в Пентхаусе всего несколько дней. Но ощущение безопасности — ложное, если учитывать ситуацию в Праге, — и отсутствия надсмотрщиков — перемена, к которой приятно снова привыкать. Он спускается на подземную базу ОГ-29 настолько ранним утром, что со стороны это выглядит ненормально. Что за срочная посылка потянула человека в почтовое отделение, — под которым и пряталась их база, — еще до того, как табличка на двери перевернулась на сторону «Открыто»? Дженсен даже не собирался притворяться, что он здесь не из-за Притчарда. Минуя возможные визиты вежливости к начальству или в кабинет, он сразу направляется к местным койкам. Они пустуют, так что приходится остановиться. И с тяжелым вздохом закрыть лицо рукой, когда позади слышится голос Притчарда, который ожесточенно спорит с кем-то из агентов. Ну, блядь, конечно…